Тайна хрустальной шкатулки

Когда Драко был маленьким, больше всего любил играть в разгадывание головоломок, что дарили ему в несметном количестве. Он изводил друзей утомительными рассказами и истирал пальцы, крутя колесики и записывая шифры. Жаль только, что этот навык совершенно не пригодился в реальной жизни, ведь если бы да — он бы многое заметил раньше. Бесполезные знания, как и многое из того, что Драко из себя представлял. Может, просто жизнь сама стала головоломкой, которую он не мог решить, ведь стал ее частью? Но Драко рос и находил прелесть в иных играх. Ведь все они были ими — людьми, которые играют в свои особые игры, да? Существование как непрекращающаяся партия. В школьные будни он играл в великого отпрыска великого рода, прячущего собственную неполноценность за насмешками и одержимостью Гарри Поттером, вымещая на очкарике то, что терпел сам. А сейчас тот сидел снова-спасительской-задницей за металлической дверью в коридоре и был снова-очень-хорошим-парнем. Ради него, Драко — хотя скорее нет, но какая теперь разница. Вот уж умора. Все тем же составом действующих лиц. И всегда-то этот хороший парень побеждает — в глазах Драко, как минимум. И как только Поттер это делает? Старые привычки глубоко сидели в Драко. До сих пор. Как бы он ни относился к отцу, что бы ни думал о его методах воспитания, в нем всегда будет эта муштра — сбавлять гонор, почтительно склонять голову, послушно кивать и отвечать только «да, отец». Это всегда будет первым желанием при виде Люциуса Малфоя, что нынче сидел напротив. Вторым желанием всегда будет сделать все наперекор. Вот бы где раздобыть третье желание — забавно, прямо как в сказках, — не реагировать вообще. Находиться с ним в одном помещении после всего, спустя столько времени — все равно что смотреть на себя самого в миллионе искаженных отражений, но хранящих правдивые образы: видеть их общее прошлое — которое Драко не мог простить, настоящее — где отец все еще был слишком значим для него даже против воли, будущее — и видеть того, кем бы не хотел стать, но становился. Повторял его же повадки и мышление. Медленно, но неумолимо. Драко ненавидел себя за это, и его бесплодные попытки доказать что-то отцу даже себе казались ребячеством. Они говорили с Грейнджер о ненависти однажды. Тогда он не смог сопоставить то, что она испытывала к тем или иным людям, с собственным опытом. Ему казалось, что он неспособен на такое. О нет, как данность — суть иная: такое он мог испытывать только по отношению к самому себе. Военное время научило Драко играть в ответственность. Не ощущать ее, но, наверное, умело изображать, ведь кто-то да должен был — в пределах его зоны влияния. Может, это даже нравилось — наводить порядки. Ему вообще нравилось, когда все в порядке — жаль только, что его судьбе не нравилось, когда это так. Казалось, сейчас Драко наконец понял, каково это — быть этим самым человеком, который не просто играет, но и действительно таковым является. Как выяснилось, это все тоже ложь. Ничегошеньки он не ощущал. Ни капельки. Иное переполняло его с головой в этой выбитой сердобольной Грейнджер камере, в собственном доме, на работе — везде. И в этом была кошмарная ирония узнавания: бессилие (родное), желание спрятаться под одеяло (привычное), вина (не очень, но он знал, с кого брать пример) и желание, чтобы это все поскорее кончилось, хоть как-нибудь (любимое). Спасибо, что ныне он сам был отцом, и глупости вроде фантомно ноющих шрамов Сектумсемпры его донимали лишь в коварных, крамольных мечтах, что тот очень хороший парень за дверью мог бы наконец довести дело до конца, и закончились бы его мучения. Раз — и все. Чего ему стоило, ну правда? Ах, но теперь они были взрослыми парнями, сами папаши, так что Драко методично удалял это из своего разума. Как это в его стиле: даже собственную гипотетическую смерть воспринимал как еще одну возможность не брать ответственность. Бытность обитателя министерской камеры 58-3-М научила его особой игре, которая полюбилась ему больше прочих. Называется «притворись, что ты ничто». Собственно, тогда и притворяться не нужно было, но идея проста: сделать вид, что это все происходит не с ним, не сейчас, не здесь. Так было легче. В такую игру он играл, когда болела Астория, ведь выбор у него был небольшой: либо выть и жаловаться, либо притворяться и выполнять свои обязанности. Кажется, в умных книжках по магловской науке это называли диссоциацией. Драко назвал бы это утренней рутиной, хоть и мог бы стать прекрасным клиническим случаем. Может, завещать мозг науке? Славно было вернуться к этой увлекательной забаве, ступая сегодня на землю Азкабана. Притвориться, что это вовсе не он имел все шансы уехать сюда на ПМЖ и вовсе не его сейчас бросило в холодный пот от такой возможности. Вовсе не он бы медленно сходил с ума, будучи выпотрошенным дементорами. Вовсе не он натворил столько, что этого заслуживал. А еще, чавкая по грязи, Драко думал, что может, лучше бы он действительно сидел: на нем не было бы груза, что нес любой человек с его фамилией; он бы не женился, и может, Астория была бы жива; Грейнджер бы не перенесла хотя бы части того, что выпало на ее долю. Да, Скорпиус бы не родился, но он, Драко, не привел бы в мир еще одного человека, обреченного страдать из-за его, как всегда, неспособности защитить близких. Возможно, действительно было бы лучше, не удайся отчаянный план лета 98 года. Как же так выходило, что то, к чему он прикасался, даже косвенно, гибло? Но блестящие клепки на усиленных металлом ботинках хорошего парня напоминали о неприятной реальности, как и болезненно ноющие ребра — на погоду, холод и память. Драко считал, что стал хотя бы мастером в одной из игр, освоенных им в год путешествий — в непревзойденного героя-любовника. Вообще-то, он концептуально любил женщин, а они любили его, тоже концептуально. Само как-то выходило. Но как-то — уже не само — получалось: с теми, кто был действительно важен, выходило полное дерьмо. Вот рядом на железном стуле сидела Грейнджер. И он сам знал, что относился к ней не так, как она заслуживала. Не раньше. Сейчас. Он старался найти в себе что-то другое, не свойственное себе — и иногда даже получалось. Драко дорожил теми милыми традициями, что установились в их жизни, но не мог не замечать: упорное нежелание Грейнджер видеть его без розовых очков и призмы одержимого желания починить все вокруг служило ей плохую службу. Может, ей бы и стоило наконец открыть глаза и перестать играть в свою любимую игру — в спасение. А он так хотел раньше верить, что по отношению к нему она избавилась от этой привычки. Вместе они даже придумали новую, особо извращенную: делать вид, что жизнь — в ее многообразии радостей и горестей — просто текла своим чередом. Даже выдумали — особенно он — романтическую сказку на двоих. Будто ничего такого не происходило за кадром. Будто над головой не висели гигантские песочные часы, отмеряющие жизнь его ребенка. И должно бы все это вызывать у него… хоть что-то? Стыд? Желание покаяться? Что обычно люди чувствуют в такой ситуации? Но Драко не горел, не страдал, не стыдился и не злился. Разве что немного. Отголосками. Он лишь тлел, как дотлевает последний уголек костерка. Из такого не раздуть пламени. Обреченные остатки пепла, что умирают и сами знают об этом. Казалось, что даже двигался, говорил кто-то другой за него, а он лишь наблюдал. Черные флакончики никак не меняли этот расклад — он проверил. Еще один повод считать себя слабым человеком, но это то единственное, что не дало ему обрушить своды собственного дома в тот день. Так он себя оправдывал, но сейчас уже неважно.       — Драко, я останусь с тобой, — говорила Грейнджер тогда.       — Не стоит, — отвечал он, и она уходила. Не потому что не хотел. Грейнджер просто не понимала, что он всегда добровольно возвращался в тюрьму, которую мог сотворить лишь сам. И утягивать ее туда же вместе с собой не хотелось. Тук-тук-тук — отбойник в голове. Бам-бам-бам — стучало по вискам, но никакая физическая боль не добивала больше, чем моральная опустошенность. Стекольный треск по разуму — как и всегда, ведь зелье всегда брало плату, за баланс и размеренность. Чем более сильное переживание он гасил, тем и цена выше. Но на следующий же день стало ясно, что и зелье теперь бессильно. Пустой перевод капель. Ящик в кабинете, хранивший постыдный секрет, перестал быть оплотом надежды. Его доктор бы удивился, какими методами можно отвадить пациента от бесконтрольного приема лекарств — достаточно лишь узнать, что все, во что он верил годами, было чудовищной ложью. Окклюменция, сдерживающая лоскуты в душе, была единственным, последним пристанищем. Верной подругой, на которую он всегда мог положиться — и доверить ей свои секреты, ровный тон и ровное лицо. Он весь состоял из замороженного льда, и даже металл стула не холодил тело. Игры, повторяющиеся без конца. И хуже всего то, что в каждой из них он проигрывал. Даже сейчас, когда его отец придумал свою.       — Так что скажешь, сын? — уточнил Люциус, когда молчание затянулось. Он следил за ним хищно, сузив глаза.       — Он согласен, — торопливо кивнула Грейнджер, бросив на Драко короткий острый взгляд, но тут же стала нервно теребить свои пальцы под столом.       — О, спасибо, мисс Грейнджер, но я бы хотел услышать это от него, — лениво приподнял брови отец, выписывая своим тоном фирменный манерный пассивный садизм.       — Он не любит, когда о нем при нем говорят в третьем лице, — отрезал Драко и сомкнул руки на груди плотнее. Грейнджер раздраженно выдохнула и потерла глаза. Они с отцом проследили за этим одинаково холодными серыми глазами. Драко тут же отвел взгляд, едва заметив это. Хоть так.       — Вам еще многое предстоит узнать о неспособности моего чада ставить что-либо выше себя, мисс Грейнджер, раз оба решили… — доверительно сказал Люциус и обвел их рукой. — Но раз уж ввязались, то искренне желаю Вам терпения. Драко рассмеялся снова, наблюдая, как вытянулось ее лицо. Если она считала, что отец начнет лекцию о чистоте крови, то сильно ошиблась. Больше предрассудков он любил указывать Драко на место и критиковать.       — Ты не меняешься, — вздохнул он, качая головой.       — Вы раскрываете худшее друг в друге, знаете? — пробормотала Грейнджер. — Пора бы зарыть топор войны и жить дальше. Вам обоим.       — Я ни с кем не воюю, — громко удивился Люциус и приложил руку к груди. — Как уже сказал, я всем сердцем желаю примирения семьи, но мой сын тянет время, прежде чем заняться действительно важными вещами, за которыми вы пришли. А время дорого, как мы все знаем.       — Кто сказал, что мне нужна твоя помощь? — склонил Драко голову на бок. — Гермиона захотела обратиться к тебе — можешь ставить условия ей. Не мне. Я пришел за компанию. Чистая правда. Он лишь не хотел, чтобы она снова была в этом месте одна — и ее упрямое желание тащиться сюда было единственным, что его убедило. Люциус поджал губы и будто впечатленно покачал головой.       — Значит, и говорить не о чем. Грейнджер схватила Драко за руку и заглянула в глаза, но он аккуратно выскользнул и почти до хруста костей, только сильнее обхватил себя. Ему отчаянно хотелось защититься.       — Драко, он же твой отец. Твоя семья, — говорила она тогда и прошептала это сейчас, одними губами. Драко ничего не ответил и перевел взгляд за окно. Северное море билось о стены, а Грейнджер принялась рассказывать Люциусу то, что им было известно, прячась за болтовней, как и всегда, а будто пересела на другую сторону стола. Отец выглядел озабоченнее и внимательнее, чем хотел показать. Как забавно, рот открывала Грейнджер, а слышал он материнский голос. И чем упорнее она пыталась повлиять на него, несомненно используя формулировки, подчерпнутые из ее очередного тайного и задушевного разговора с Нарциссой, тем сильнее ему не хотелось говорить с ней вообще. С ними обеими. Ни с кем из них. А Грейнджер… Они вроде как решили быть вместе, но та продолжала играть в другой команде — не с ним, а против него. И как всегда оправдывала себя благородными мотивами:       — Я же хочу тебе помочь! — горячо говорила она накануне визита в Азкабан. А ее кто-то об этом просил? Просил исправлять его и насильно причинять «добро»? Влезать в их взаимоотношения? Это утомляло, вызывало зуд на коже, дискомфорт скрипел на зубах. Молчать проще, чем в миллионный раз говорить «не лезь» — и не быть услышанным. Имел он право хотя бы на агентность? Он не знал, как доказать это, когда все кто ни попадя считали, что имеют право решать за него. Словно переставляли, как фигурку на доске, а сейчас было полезно иметь при себе в Азкабане. Неудивительно, что Грейнджер находила общий язык с отцом и сейчас так мило болтала с ним: одного поля ягоды, и оба считали, что знают все лучше него самого. Он имел право морозиться от своего папаши столько, сколько влезет, пока собственное детское упрямство из ушей не повалит, молчать, отстраняться, закрываться — пока не поймет сам, чего хочет. И никто, никто из них, даже Грейнджер, не мог отобрать у него это право — как и право на собственные ошибки. Ему смертельно надоело быть объектом, чего угодно — будь то торга или гиперопеки. Но Драко все еще был влюбленным мальчишкой. Это утверждение бесспорно, как и его вера в то, что Люциус просто морочил им голову. Драко считал это тратой выходного дня Поттера впустую. Грейнджер затеребила край своего пальто под столом, когда отец спросил:       — Я не понимаю одного. Нарцисса приходила ко мне, но и словом не обмолвилась о ситуации, — Люциус потер морщинку между бровей. — Почему? Я узнал все только из Вашего письма. Зажевав губы, она прикрыла глаза и, наверное, подбирала слова, чтобы объяснить, как так вышло — и о Непреложном обете, который Грейнджер заставила дать. Но Драко перебил ее вдох перед тем, как она выпалила бы правду:       — Потому что я так решил.       — Зачем? — отрывисто сказал отец.       — Считай актом сыновьей жалости.       — Ну-ну. Драко сложил руки на столе и изогнул бровь:       — Какие еще у тебя есть вопросы? Люциус долго всматривался в него.       — Мисс Грейнджер, оставьте нас ненадолго, будьте добры. И мы продолжим.       — Если она покинет эту комнату, то я пойду следом. Так что, если тебе есть, что сообщить полезного — вперед, иначе не тяни так высоко оцениваемое тобой время. От собственных интонаций, таких знакомых слуху, хотелось помыться. Грейнджер не посмотрела на него. Он закрыл глаза и слышал, как лязгнула дверь. Как еще она могла бы поступить? Это же рационально, разумно — сделать так, как было бы результативнее, по ее мнению. А может, она просто тоже не выдерживала там, где другие тоже ушли бы. Взяла. И вышла. Ну, молодец. Что ж, вот визит и окончен. Если Грейнджер приспичит еще раз оказаться здесь, то милейший друг Поттер организует новое свидание. У него были дела и поважнее — например, покидать камни с обрыва, унимая боль внутри. Но дверь не лязгнула. Лишь почудилось.       — Мы пришли сюда вдвоем и уйдем тоже вместе, как Драко и сказал, — она положила свою маленькую ладошку поверх его скрещенных рук. Хотелось расплеваться от того, насколько сильное чувство облегчения он ощутил и как ему не хотелось, чтобы она ее убрала. Драко ненавидел, когда его трогали в такие моменты. И все же не отстранился. Наверное, устал. Гермиона сурово взглянула на него.       — А ты мог бы и переступить через гордость. Это семейная встреча, а не казнь. Она откинула прядь волос с лица, едва заметно и только им двоим понятно проведя пальцами по виску. Пробухтела в его сознании: «Ты можешь пообещать ему, даже заключить сделку. Но выполнять ее необязательно. Люциус бы так и сделал. Драко, прошу тебя. Пожалуйста. Мне очень холодно здесь, а мы еще ничего не обсудили». Звучало резонно. Хитрая ведьма. Знала, что сказать. Драко вздохнул и положил ладонь поверх ее. Отец цепко следил за этими жестами. Да, Люциус бы так и сделал. А Драко не хотел быть Люциусом. А еще ему нравилось надеяться, что процесс обратим. Драко хотелось защитить не гордость, как ей казалось — он давно утратил веру в эту категорию, — а право быть собой. Собой. Не им. Не проектом. В лучшие из времен, потому что быть Драко Малфоем ему тоже не хотелось. Зависимость от контроля была универсальной болезнью семьи Малфой. Даже смешно, как Грейнджер вписывалась в эту модель, не имея ни капли их крови. Говорила ли она о гордости, потому что это ее личная ахиллесова пята? Стремясь быть нужной, она забывала главное: проблема спасателей в том, что навязчивые героизм и идея «кто, если не я» — тоже форма гордыни.       — Я не буду соглашаться просто потому, что ты хочешь этого. Или потому, что ты заламываешь руки. Или ты, — перевел он взгляд на Грейнджер. — Я вообще не буду соглашаться ни на что и не буду заключать никаких сделок, потому что это не то поле, где это уместно. Но я… — Драко запнулся, а после — будто сквозь зубы: — обещаю подумать. Этого достаточно? Люциус с улыбкой кивнул. Гермиона гордилась ими обоими, хоть и знала, что это лишь краткий победный миг, а еще — поймала себя на мысли, что Нарцисса была бы довольна.

***

      — Давайте по порядку, — сказал отец, крутя карандаш в руках. Заточенный грубо, грифель обнажался из дерева так не аристократично, крошка сыпалась на бумагу и чернила пальцы.       — Эльф провел меня в дом, потому что любил Асторию, и я сказала, что это ради нее, но я никого не встретила, а сам… как его, Мерлин, не могу вспомнить, — Грейнджер приложила руку ко лбу.       — Муппи, — пробормотал Драко, следя за биением волн о скалы.       — Точно, — она щелкнула пальцами. — Муппи ничего не сказал о хозяевах. Я пробыла в библиотеке недолго, взяла книги и ушла. Боялась, что меня застукают. Поэтому я не знаю точно, были ли они там в тот день. Люциус делал пометки, шурша карандашом. Скрежет бил по барабанным перепонкам, вторя шелесту дождя за окном. Драко сосредотачивался на звуках так упорно, как мог.       — Я думаю, что они оставили его, подозревая, что лояльность домовика не так однозначна, к тому же, он тоже в залоге у Малфоев. Но и предать хозяев напрямую он не может, а потому не сказал ничего сам — лишь провел гостя в дом, — резюмировал очевидное отец.       — Спасибо, мы и так это поняли, — приподнял брови Драко, и Грейнджер снова лягнула его под столом. «Прекрати. Мне неприятно, когда ты так делаешь» — твердо сказал он в ее разуме. «А ты не…» — начала она в ответ, но Драко захлопнул канал. Грейнджер выдохнула через нос.       — Что было дальше? Ты пришел в поместье Гринграссов через камин, и что увидел? Драко воскресил в памяти картинки и неохотно пояснил:       — Была ночь. Свет не горел нигде, в кабинете Эдмунда не все вещи на своих местах, не так, как я запомнил — будто что-то собирали в спешке. Часть бумаг в архиве не было, его сигар и прочего. И когда я задал прямой вопрос домовику, он сказал, что хозяев нет дома. На мой вопрос «когда они уехали?» он не ответил точно, только расплывчатое «давно». Но по меркам домовиков… это может быть и день, и месяц.       — Я думаю, что это произошло в октябре. Примерно, — задумчиво протянул Люциус.       — Почему? — встрепенулась Гермиона.       — Секунду. Нарцисса рассказала мне об условиях, в которые ты их поставил и почему. Молодец. Хорошая работа. Их земли неплохи, а поместье можно и снести. На лице отца читалось довольство. Часть Драко, что зарделась от отцовского одобрения, вступила в кровавую схватку с пониманием, что все, так искренне одобряемое отцом — не лучшая идея.       — Драко был вынужден это сделать, и дело было не в землях, — заявила Грейнджер, но тут же покосилась на него.       — Малфои думают на несколько шагов вперед, мисс Грейнджер, и выгода — всегда приветствуется, даже если цель стоит иная. И Драко знает об этом. Вам тоже еще многому нужно научиться, — цепко сказал Люциус, впившись взглядом в Гермиону. Она не смутилась и села лишь прямее.       — К чему ты клонишь? — изогнул бровь тот, кого все еще раздражал разговор о себе при себе же. — Что они сбежали из-за наших разногласий? Это глупо. Я действительно просматриваю их счета, и кроме того, что теперь их средства урезаны, им вполне хватает на жизнь.       — А ты не заметил ничего странного в их расходах? — спросил отец. Драко напряг память.       — Нет. Но не то чтобы я и впрямь высчитывал, не много ли фунтов картофеля они потребляют в месяц. Прижались — и ладно. Ноябрьский отчет я только запросил, может, там что-то будет — аренда, новые лавки, которые укажут на локацию или что-то в этом роде. Узник вновь согласно кивнул, покрутил карандаш в руке и протянул:       — Но я не думаю, что они подались в бега из-за тебя. Ты не внушаешь Эдмунду страха.       — Это не то, что я хочу внушать вообще кому-либо, — Драко сложил руки на груди и прямо посмотрел на отца.       — Дело твое, — после паузы только и произнес он, и видит Мерлин, это наверняка максимум, который смог из себя выжать. — Но в данном случае я подозреваю, что ему есть, кого бояться больше. Грейнджер нахмурилась:       — О чем Вы?       — Я подозреваю, что Эдмунд влез в большие долги. И я думаю, что его главная проблема — не семейные дрязги, а ростовщики. Драко ощутил, как брови взлетели. Люциус явно наслаждался произведенным эффектом.       — Мисс Грейнджер, хотя, пожалуй, в данных… обстоятельствах, — он еще раз обвел их рукой, — я могу называть Вас по имени, если Вы не против, — обманчиво мягко заметил Люциус. Ведьма ошарашенно и неуверенно кивнула. — Так вот, Гермиона рассуждала о сроках, я пошел по тому же пути после визита Нарциссы. Он хлопнул рукой по своим записям.       — Эдмунд — человек гордый, но нерешительный по натуре. Он не спешил вступать в ряды Пожирателей и не принимал метки. Эд смог убедить Темного лорда, что от него будет больше пользы, если он останется лицом нейтральным.       — Но ему это не помогло. Я же видела его дело, — заметила Грейнджер, ритмично стуча пальцами по бедрам.       — Верно, — согласно склонил голову отец. — Но однажды Темный лорд посчитал, что Эдмунд недостаточно усерден и верен делу, а потому поручил спонсирование Комиссии по учету магловских выродков — не принимайте на свой счет, Гермиона, — и еще некоторые затраты. Это вам тоже должно было известно. Но чего вы не знаете, так это насколько сильно он истратился, — он выждал паузу. — В ноль.       — Это объясняет, почему он так торопился со свадьбой, да, это мы тоже уже поняли, — потер Драко виски.       — Да. Но тебя не было довольно долго. Прежде чем ты соизволил вернуться в Лондон. Мать наверняка рассказала ему все, что подозревала. И если ее Драко еще мог послушать, то от него советы о том, как правильно жить, точно знать не хотел. На свое счастье, узник неодобрительно лишь поджал губы и углубляться в тему не стал.       — Хозяйственник из Эдмунда плохой: земли простаивали, дела и инвестиций, как у нас, у них нет. Только счета, которые передавались по наследству, да ценные бумаги в Гринготтс. Ни того, ни другого после войны у них не было. Кстати, Нарцисса обмолвилась, что ты заключил контракт с министерством на продажу зелий по себестоимости, но подробностей не знала. Зачем? — требовательно уточнил отец. Драко положил подбородок на ладонь, ощущая легкий сюрреализм — и от того, что держал отчет перед ним, и от того, как легко старший Малфой переключался между темами:       — Не все зелья, а только включенные в перечень жизненно необходимых и важнейших препаратов — тех, для которых с прошлого года министерство решило регулировать ценообразование. Контракт дает налоговую льготу на всю мануфактуру, и это окупает издержки с лихвой. И мы действительно будем говорить об этом? Мать должна была тебе рассказать также и то, что ничего не рухнуло и работает, как положено. Не отвлекайся. Люциус пропустил его тон мимо ушей, что-то обдумал, довольно улыбнулся и сделал какую-то пометку в своих записях. Даже сидя в камере, умудрялся изображать из себя великого управленца. Драко чудом не закатил глаза.       — И логичный вопрос, на что они жили все это время, ведь никто из них никогда не работал, — подала голос Грейнджер, вынырнув из раздумий.       — Да. К тому же, Эдмунд сидел. Гринготтс не дает займов, других родственников у них особо нет, насколько я помню, все наши… все его богатые знакомые нашего… — узник деликатно подбирал слова, — круга в Азкабане, так что да. Я думаю, что либо с его подачи, либо сами, его дочери могли обратиться к ростовщикам. Потом, выйдя, он мог пойти к ним сам, отговариваясь, что все отдаст, как только его дочь войдет в нашу семью. Это единственная возможность получить деньги в долг в нашем мире. Я даже думал однажды начать банковское дело, как у маглов, но палочка пока не дошла… Грейнджер нетерпеливо махнула рукой. Наверное, наполеоновские планы отца ее тоже утомляли.       — Но Астория никогда не рассказывала об этом. Да, мы подозревали, что не все гладко, но что все настолько плохо… Может, она и не знала?       — Почему она должна была рассказать это Вам? — изумился старший Малфой.       — Ну же, не разочаровывайте меня, Люциус, — фыркнула Гермиона, разминая пальцы с щелчками. — Вы должны были догадаться. Дело всегда было в Астории. Мы дружили. Она попросила тогда — я помогла Вашей семье. Вот и все. Драко постучал пальцами по столешнице, пропуская мимо ушей их болтовню и удивление отца, маскирующее непонимание того, что остались еще бескорыстные люди.       — Сейф, Грейнджер, — вклинился Драко. — Гоблины сказали, что она завела его еще до свадьбы. Тот, через который она выплачивала деньги неизвестному лицу до своей смерти. Неужели она отдавала долги за тот год? Но…       — Но почему она ничего не сказала? — подхватила собеседница, глядя на него круглыми глазами. — Как-то слишком просто и сложно одновременно. Почему Астория не попросила денег до вашего отъезда? И почему не сказать тебе после свадьбы, и ты бы все выплатил? Ты ведь… ты бы выплатил? Да?       — Конечно, — удивленный, что это нужно подтверждать, сказал Драко. — Но почему она? Астория была в Хогвартсе. Да, книжки, форма и все такое, но деньги больше нужны были Дафне, потом Эдмунду — почему бы не на их имя. Да и я не думаю, что Астория могла бы этим заняться. Она воспитывалась как леди, и не то чтобы была сильна в финансах. Что-то тут не так. Грейнджер коротко рассказала о письмах ничего не понимающему отцу. Он торопливо, убористым почерком, вносил в свои думажки новые сведения. Методы узнать получателя, которые он предложил, они уже пробовали.       — Но неужели они до сих пор не разобрались с долгами? — спросила Грейнджер, зябко кутаясь в пальто.       — Это ростовщики, а не честные дельцы, — рассуждал Драко, накладывая на камеру Согревающие чары. — Думаю, проценты копились как снежный ком. Наверняка они придумывали разные предлоги оттянуть момент полной отдачи долга. Угрожали, врали, выдумали новые условия — способов много. Зачем бы им терять дойную корову в моем лице, ведь они точно знали, чьи деньги идут в их казну? Эдмунд лишь посредник между нашими хранилищами и ими. И они это понимают. В Аврорат Эдмунд бы не пошел — боялся, возможно, да и это незаконно. Люциус согласно кивал головой и добавил:       — Скорее всего, Эдмунд решился на отчаянный шаг — и продал земли, которые обещал тебе, чтобы скрыть все и наконец избавиться от долга. Он крутился как гриндилоу на сковородке, делая только новые долги и раздавая обещания. Но наверное, это не помогло. Кстати, по поводу земель…       — Нарцисса уже все сказала по этому поводу, — перебила его Грейнджер. — Не отвлекайтесь. И получается, что сейчас, когда Драко урезал их финансы и потребовал отчет, у них нет больше средств продолжать выплаты. Вариант рассказать все как есть они почему-то не рассматривали, еще тогда — подозреваю, что опять из-за гордости, или думали, что Драко не поможет. Сейчас тем более, и они сбежали. Но что это решит? Прятаться вечно? Драко прикрыл на секунду глаза, переваривая информацию. Да, не замечать ничего под собственным носом — его удел. Простить полезность отца в этом вопросе, он, пожалуй, сможет.       — Но как это связано с болезнью Астории и Скорпиуса? — напомнил он. — Зачем бы им тогда выдумывать все это, и, возможно, быть причастными к ее смерти, если проблема была всего лишь в деньгах?       — Это не всего лишь деньги, мой мальчик, — чуть снисходительно пояснял отец. — Это ты никогда в них не нуждался, но деньги, особенно, в бедственном положении, могут толкать людей на многое. Возможно, они придумывали какой-то план, чтобы получить наследство, и что-то пошло не так, или…       — Что? — громко воскликнула Грейнджер, краснея. — Убить Асторию, сестру и дочь, чтобы погасить долги? Кто на такое пойдет в здравом уме?       — Почему ты думаешь, что это невозможно? — спокойно сказал Драко. — Потому что сама бы так не сделала? Но они — не ты. Она упрямо сложила руки на груди и откинулась назад.       — Но знаете, дети, вы путаете причину и следствие. Да, у вас на руках доказательства того, что Гринграссы выдумали историю о проклятье, но это не значит, что они убийцы.       — Зачем бы тогда это делать, как не спрятать концы в котел? — вспыхнула Грейнджер, нарушая свои же доводы.       — Мы не знаем, в том-то и дело, — против воли согласился с отцом Драко. — Но да, причины могут быть любыми. Единственный вопрос — зачем это делать? Что они могли выиграть от этого? По сути, ничего. Драко видел четко: при всей убедительности доводов, логика Грейнджер тоже руководствовалась эмоциями, хоть она и приписывала это ему. Не фактами. А факты гласили: внятных причин подозревать их в убийстве — целенаправленном действии — не было толком никаких, как и доказательств такого деяния. Что должно было произойти, чтобы кто-то из них решился на такое изощренное проклятие, преследующее не только Асторию, но и их сына? Если это Дафна, то что? Зависть, старые обиды, желание выйти за Драко? Или вот сейчас — деньги? Что бы не говорил отец, это как-то мелко для такого грандиозного плана. Если это правда она, почему Эдмунд не помешал ей и поддержал легенду? Если это их отец, то зачем? Он пристроил дочь и получал деньги. Зачем рубить сук, на котором сидишь? Слепые пятна кругом. Наследство тоже как-то не укладывалось. Все знали: никто из Малфоев не относился к капиталу легкомысленно. У каждого из них, даже у Драко, есть завещания. Допустим, не станет его, его отца и матери, даже Скорпиуса, но у них есть и другая родня — дальняя, но по крови. Получить опеку над ребенком и распоряжаться деньгами до совершеннолетия Скорпиуса? Драко никогда и никому бы не позволил обокрасть своего ребенка, и на этот счет существуют свои распоряжения. Как ни крути, деньги Малфоев всегда останутся в семье Малфоев, Гринграссы никак не смогли бы претендовать на них, и никакой план это бы не изменил. Слепая надежда? Но почему тогда и Скорп заболел, если это так? Небрежность? Могли ли они ошибаться и в том, что все же проклятие — реально, и они лишь притягивали факты? Вероятность этого не была нулевой, и это сводило с ума. У них слишком мало уверенности в том, что им известно. От этого опускались руки. Затеянные прятки с названными родственничками ситуации не помогали. Но единственная игра, в которую Драко отказывался играть — «а что если», и гнал эти мысли поганой метлой. Да, теперь он сомневался и в верности решения ничего не рассказывать им о болезни Скорпиуса. Может, кто-то и решился бы открыть правду — хотя бы из чувства вины или желания сохранить род. Если бы они додумались раньше, до того злополучного ужина… Если бы он не вспылил и не пошел к Эдмунду… Если бы… Но то было бессмысленно и ничем не помогало.       — Ты что-либо слышал об этом чертовом родовом проклятии раньше? — наконец спросил Драко, все так же обращаясь к морю. — Хоть что-то?       — Нет, — в тон протянул Люциус. — Я проверял их семью по архивам и своим связям, и если бы я знал, то не заключал бы договор. Да и когда Нарцисса приходила после смерти невестки, меня это все очень удивило. Кстати, я не сказал. Соболезную вашей, вас обоих, утрате. Едва ли Люциус действительно скорбел. Он ее и видел-то считанные разы за всю жизнь, и то издалека. Однако — хоть так.       — Это большая потеря для нашей семьи, — добавил он, впиявливаясь взглядом в них обоих. А вот это больше в его стиле. Конечно, ему любопытно. Кому нет. Но то уже неактуальная моральная дилемма — на фоне всего. Наверное. Грейнджер была непроницаема и продолжила как ни в чем не бывало:       — Спасибо. Как раз — о вашей семье. Почему вы решили выбрать именно Асторию, а не Дафну? И почему именно их? Но отец поведал Грейнджер практически то же самое, что Драко предположил и сам. Еще бы. Кто как не он знал, какими материями мыслит родной отец. Непостижимая чистокровная логика, которую Грейнджер все пыталась постичь, была проще, чем ей казалось. Ключи всегда были в прошлом, но хотелось верить, что хотя бы не в таком далеком.       — Что-то еще? Что еще вы знаете? — уточнила Гермиона.       — Сейчас — это главное, чем я могу помочь, — Люциус приподнял брови. — Найдете Гринграссов — найдете и ответ, как помочь внуку. Я полностью согласен: они точно знают, что произошло на самом деле. И теперь вы знаете, что не вы одни их ищете. Отец отделил несколько листков от кучки и придвинул к ним.       — Здесь я написал кое-что: места, где можно поискать, о которых Эдмунд рассказывал; кое-какие его прошлые делишки, если понадобится чем-то припугнуть. Но память моя не так надежна, как раньше, — он тяжело вздохнул и красноречиво обвел рукой камеру.       — Только не говори, что у тебя припрятана в поместье папка с досье и на них, — закатил глаза Драко, не сдержавшись, когда наконец понял, к чему тот ведет. Узник хитро улыбнулся и указал на клочок бумаги с инструкцией, где искать. Предусмотрительный лис. Грейнджер ничему уже не удивлялась и спрятала записи в сумочку.       — Что вы планируете делать дальше? — живо поинтересовался Люциус.       — Самое очевидное мы уже попробовали. Написали письма и все такое, — вздохнула Грейнджер.       — Думаете, они бы ответили? — насмешливо приподнял брови он.       — Обижаете, мистер Малфой. Мы… — Грейнджер покосилась на Драко, но он лишь махнул рукой. — В общем, мы попробовали Следящие чары, даже подложили магловский отслеживатель — ведь совы способны найти любого, — но они вернулись обратно. Значит, Гринграссы поставили какую-то защиту на то место.       — Шпионские игры, — закатил глаза Драко.       — Да. Драко пытается понять, как это обойти, ведь я не очень в этом разбираюсь. И все это при условии, что они не перемещаются. Вы ничего об этом не знаете, кстати? — торопливо рассказывала Гермиона и обратилась к отцу.       — Подумаю и если додумаюсь — напишу. Я еще не расходовал право на переписку в этом месяце, — пробормотал Люциус, разглядывая Драко. Ему хотелось деться хоть куда-нибудь. Драко знал этот прищур, проникающий в душу. Таким взглядом отец давал понять: «мы поговорим дома», и ничего хорошего дома Драко не ждало. Но общаться не о деле он бы не стал даже под угрозами пыток.       — Хорошо, — кивнула Грейнджер. — А еще мы обратились к Гарри — он же работает в Аврорате, у него свои ресурсы и…       — И он как раз заждался нас. Визит окончен, — поставил точку Драко и поднялся. — Пойдем. Хватит с него Азкабана, отца и этих милых бесед. Хороший парень за дверью наверняка выговорит им за затянувшийся визит, но лучше Драко выслушает это, чем проведет здесь еще хоть минуту. Грейнджер вздохнула и поднялась тоже.       — Что ж, спасибо за помощь, мистер Малфой. Нам и правда пора.       — Всегда пожалуйста, Гермиона, — усмехнулся отец, не сводя с Драко глаз.       — Ой! — воскликнула ведьма, уронив сумочку. — Какая я неловкая! Драко, ты иди, скажи Гарри позвать охранника, а я пока… Она принялась собирать покатившиеся по полу вещи. Драко изогнул бровь и взмахнул палочкой, содержимое сумочки послушно вернулось внутрь. Грейнджер честно-честно смотрела на него, но не двигалась с места. Дешевый трюк, но раз ей надо остаться с Люциусом наедине — что ж. Пусть делает, что хочет. Драко подошел к двери и услышал за спиной:       — До встречи, сын. Сам подобрать слов не смог — ни категоричных вроде «прощай», ни дающих обещаний вроде «до свидания», а потому лишь дернул ручку и вышел.

***

Гермиона проследила, как щелкнул затвор и вернулась на стул. Заключенный с любопытством следил за ней, но она видела за надменной маской тщательно сдерживаемую горечь.       — Люциус, скажите, вы идиот? Никогда не производили такого впечатления, но похоже — да, — в лоб сказала Гермиона, пристраивая подбородок на кулаке. Тот оскорбился.       — Я понимаю, что вы теперь, — он снова повторил этот бесячий жест, намекающий на их с Драко отношения, — но подбирайте выражения, будьте добры.       — Посоветуйте свой совет себе, — отрезала она, а еще Гермиону мало волновало, что стареющий патриарх думал о ее манерах. — Почему бы просто не сказать, что вы скучаете? Для чего этот цирк?       — Зачем Вам это?       — Вот поэтому, — она обвела рукой себя и то место, где минуту назад сидел младший Малфой.       — Помогите мне, — попросил узник, больше намекая тоном на приказ, и протянул руки в назащелкнутых кандалах. Гермиона, сверля его взглядом, нащупала рычажки, лязгнула металлом, воссоздавая имитацию послушания, и старший Малфой отошел к окну, глядя на море, впившись пальцами в камень. Каково видеть бесконечную свободу и простор тому, кто ее лишен? Неужели так и задумали жестокие архитекторы этого жестокого места — как еще одно наказание? И только ли она видела, насколько они были похожи даже в таких мелочах? Даже думали одинаково — глядя в горизонт. И если Драко считал это минусом, то она видела это поводом для сближения.       — Вы не понимаете. Мой сын знает, какой я. И он ни за что не поверит, если я буду сидеть и играть во вселенское раскаяние. Не захочет поверить, даже если это так. Но если Драко придет — придет даже после того, как он сказал, я заламывал ему руки, — то у наших отношений еще есть шанс. А больше всего я хочу, чтобы он пришел, — горько и тихо сказал Люциус.       — Неужели Азкабан ничему Вас не научил? Неужели вы хоть немного не переживаете за собственного внука? Узник поводил пальцем по щербинке в стене, словно искал там свою прежнюю жизнь.       — Азкабан учит многому, мисс Грейнджер. Все местные обитатели лишаются главного — надежды. Я себе такой роскоши позволить не могу. А потому нет, я не переживаю, ведь мой сын умен, у него есть вы, есть Цисси. Вы справитесь со всем, я уверен. А мне остается только ждать и беречь то, что Азкабан так хочет отобрать. Вам пора. Гермиона знала, чем он занимался. Так узнаваемо звучала ложь, которой он сам себя кормил, чтобы не сойти с ума. Ее взгляд упал на стопку принесенной теплой одежды и узелок.       — Посмотрите внимательно то, что мы принесли. Драко думает, что я не заметила, но он спрятал там фотографию. Она подхватила сумку и услышала голос в след:       — Берегите его. Их обоих. Может, однажды, он сможет меня простить. Как будто он говорил это себе — не ей.       — Подумайте над тем, как заслужить его прощение. Вам немного срежут срок за примерное поведение, если подадите прошение. А Драко… я думаю, что он придет. Он не может дать Вам надежду, но я — могу. Я буду писать Вам. До встречи. Дверь снова закрылась с оглушительным лязгом. Люциус быстро спрятал все, что не должен увидеть охранник. Снова открылась дверь, и он покорно выдержал процедуру проверки. Смешная эта мисс Грейнджер. Как будто не знал, что его могут выпустить пораньше за послушание. Он уже давно написал прошение и давно наладил контакт с приставленным надзирателем, чтобы замолвил словечко. Дети так увлеклись, что не заметили: окно его камеры одно из немногих выходило на угол с пятачком аппарации. Видел выход, но не мог уйти. Люциус щурился очень сильно, пытаясь высмотреть троицу — и увидел немного. Зрение уже не то, и в борьбе с Азкабаном эта была одна из немногих вещей, что он уступил. Сейчас белки слезились — так сильно он напрягал их, пытаясь впитать образ хмурого, повзрослевшего сына. Мисс Грейнджер шла ежась, тайком косясь на Драко. Тот тайком косился на нее, а потом обнял ее и поцеловал в голову. Гермиона — пора бы привыкать так называть ее в своей голове — как будто расслабилась и обвила его за талию. Шагающий рядом мистер Поттер покачал головой. Видимо, его это утомляло. Люциус его понимал. Фи, такие нежности. Поправка. На людях. Люциус проводил их легкой улыбкой. Что ж, грязнокровок еще не было в роду Малфоев. Но у него было время научиться закрывать глаза на этот недостаток. Таких девушек — тоже не было. В любом случае, Люциус сможет пережить неизбежное. Однажды. Кровь более не ценилась в этом мире, но все еще важно то, что Люциус ценил больше крови — власть, связи и амбиции. Потенциальная невестка этим обладала, Люциус понял это еще три года назад. А еще он был не в том положении, чтобы диктовать сыну, кого любить. Азкабан и правда многому учил, и узник многое понял. Например то, что без своей Цисси он был никем. Отсчитав положенные минуты «тихого сидения в камере», Люциус бросился в щели за кроватью и спешно разобрал передачку. Он знал, знал, что зря это делает — ведь придя ночью, дементоры обязательно почуют новые положительные эмоции, но ничего не мог с собой поделать. Сжавшись на койке, он уснул, прижав к груди фотографию двух светловолосых мальчиков. Пошли бы к дракклу эти дементоры. Люциус заставлял себя быть сильнее них. Никакой холод не отнимет у него волю к существованию. Ни грязь, ни режим — ничто не отнимет у него его суть. И он не сдастся, как остальные местные неудачники. Однажды он выйдет из этого проклятого Мерлином места и должен быть в форме. У него ведь была семья, вот теперь — даже внук. И он должен быть сильным. Ради них. Да, однажды он взглянет на Северное море глазами свободного человека, а пока будет ждать, ведь подстраиваться под обстоятельства Малфои умели превосходно.