Глава 77. Розы в саду
17 мая 2026 г., 11:41
Жила-была на свете одна девочка. Может быть, было у нее имя, а может, и не было — в сказках это редко имеет значение.
Здесь она была никем. Не было у нее ни заслуг, ни титулов. Просто была чьей-то дочерью.
Она была очень умной, необычайно талантливой — так говорили все вокруг, и она искренне в это верила. А еще она считала, что больше всего на свете любит своих близких. Была готова достать для них даже звезду с неба. Да что там эти звезды? Ерунда. Если бы она так решила, даже они бы погасили свой свет.
Девочка верила: если она остановится хоть на секунду, мир вокруг нее немедленно рухнет — ведь так всегда и было, ведь так ей говорили. Она была незаменима. Или, может, она лишь хотела это слышать.
Ей нравилось нести этот неподъемный груз. Она приносила жертвы, свято убежденная, что ее страдания — это единственная допустимая плата за благополучие. Вера и ее острый ум — то, что всегда было при ней, ведь кто все исправит, если не она?
Но у мира на этот счет были совсем другие планы.
Сначала она запретила себе думать. Возвела монолитную стену в сознании, отсекая все, что осталось где-то там, далеко. Какие-то совершенно несущественные, глупые вещи: город, где всегда туманы, волшебный замок под землей с множеством этажей, темные коридоры и серые глаза — все это было заперто, заколочено досками и отправлено на дно.
Девочка решила: пошли они все к черту. Да, это была очень вспыльчивая и суровая девочка, но как иначе? Ей выпало так много испытаний — больше, чем может вместить одна земная жизнь. Она бережно пересчитывала и лелеяла свои шрамы, не желая смотреть, что у других их ничуть не меньше и что некоторые из них даже нанесла она сама.
Боль — то, что слепило ее не меньше чужого солнца. Девочка была очень несчастной.
Она даже подумывала остаться в этой стране нелепых сумчатых животных навсегда, оставив прошлое позади.
Но куда бы она ни отправилась, к каким бы чужим берегам ее ни прибило — она всегда брала с собой себя.
***
Первые дни слились в вязкий ком. Смена часовых поясов выжала из нее последние силы, превратив в бесплотную тень, способную лишь перебираться от кровати до кухни и обратно. Рождество прошло в полусне: она поклевала индейку, вымученно улыбнулась звону бокалов и снова провалилась в тяжелое забытье. Ей нужно было спать. Сон казался единственным безопасным местом, где реальность не пыталась пробить ей грудную клетку. Но однажды проснулась она ранним утром, когда солнце еще только начинало раскалять воздух, и вышла на задний двор. Реальность, которую она обнаружила, разительно отличалась от картинок, нарисованных ее уставшим мозгом. Собирая вещи, девочка очень спешила к своим родителям — успешным стоматологам, какими они были всегда. В детстве их клиника казалась ей нерушимой империей. Мать, с ее прозорливостью и стальной хваткой, когда-то разглядела потенциал в скромном сокурснике по медицинской академии, взяла все в свои руки и построила их идеальный мир с нуля. Они жили хорошо, много путешествовали, строили планы. Но сейчас девочка нашла, по собственному разумению, кризис среднего возраста, о котором ей не сообщали по телефону. Если бы она хоть раз приехала в эту странную страну, где даже природа вела себя неправильно и солнце не подчинялось привычным законам, то остановила бы катастрофу раньше. Теперь перед ней лежал крошечный скромный участок у небольшого одноэтажного домика. Мать по-прежнему работала в клинике, только теперь не в своей, поддерживая их финансовое равновесие, но отец… отец перебивался случайными заработками, стриг соседские газоны, а все свободное время ковырялся в земле. Их уровень жизни упал втрое, но, что было самым невыносимым для девочки, их это абсолютно устраивало. Мать сидела в плетеном кресле на крыльце, держа в руках книгу. Девочка присмотрелась, подходя ближе, и еле удержалась от того, чтобы фыркнуть. Да, мальчик с серыми глазами не зря со скепсисом относился к ее воспитанности, но что поделать? У блистательных родителей не всегда было время на то, чтобы уделять внимание чему-то кроме побед девочки. — С каких пор ты стала такой религиозной? Или ты вступила в секту? — она опустилась на ступеньку, обхватив колени руками. — Нет, я не вступила в секту, — мягко улыбнулась мать. Девочка подумала, что все сектанты так говорят. — Ты же человек науки. Твоя дочь — волшебница, в конце концов. Ты должна понимать, что мир устроен несколько иначе. Мать спокойно перевернула страницу, даже не подняв взгляда, и снова улыбнулась этой странно блаженной улыбкой. Девочка решила проверить, не переписали ли родители имущество на сектантов. А может, это уже случилось, и потому они разорились? Такое объяснение было очень удобным для девочки. — Господь создал и тебя такой, какая ты есть. Это его дар тебе, как иным — сила мускулов или талант к пению. Девочка воистину возрадовалась, что хотя бы панический страх перед магией они преодолели. — Я не стала фанатичкой, — продолжила мать. — Просто знаешь, после того, как к нам вернулась память… И в определенном возрасте начинаешь задавать вопросы. — И ты ищешь ответы в древних мифах? Это не более чем собрание преданий еврейского народа. — Когда понимаешь, что не все в жизни можно вылечить, это я как врач тебе говорю, начинаешь искать то, что держит этот хаос в равновесии. Логика прекрасно объясняет, как именно движутся звезды. Но она не объясняет, зачем они светят, когда тебе темно. Девочка поджала губы, переводя взгляд на отца. Тот в вылинявшей футболке возился у забора, напевая себе под нос какую-то навязчивую мелодию. — Как ты можешь с этим мириться? — яростно зашептала она. — Вы же все построили вместе. А теперь он копается в грязи, как разнорабочий. Это просто блажь. Может, целители в Мунго что-то упустили при восстановлении памяти? Нарушение когнитивных связей, гормональный сбой… Надо было сказать мне раньше. Я вас запишу, нужно отправить его на полное обследование. — Мы поговорили с ним, когда все вспомнили, — голос матери звучал предельно ровно. — Для меня это тоже стало шоком, милая. Но он признался, что всю жизнь ненавидел стоматологию, а от звука бормашины его просто трясет. Девочка не сдержала громкого вздоха: — Не может такого быть! — Он делал это ради меня, ради нас. А теперь он хочет просто сажать цветы. Пусть ищет себя. — Обеспечивать семью — это обязанность, а не хобби. Собственные слова показались ей подозрительно похожими на чужие патриархальные суждения, но это другое. Мать лишь коснулась кончиками пальцев корешка. — Знаешь, эта книга учит одной очень важной вещи. Смирение — это добродетель. А гордыня — самая опасная прелесть, которая толкает нас в пропасть, маскируясь под благие намерения. Память девочки предательски подкинула странную картинку. Слова эльфийки того тоже сомнительно воспитанного мальчика. Если бы девочка тогда смирилась, если бы просто отошла в сторону — человек, чье имя она поклялась не вспоминать, просто умер бы в стенах собственного проклятого дома. Или что, ей нужно было смириться со смертью лошади, чтобы не умер мальчик? Очень легко рассуждать о смирении, сидя на залитом солнцем крыльце, когда на кону не стоят чужие жизни. — Ты знаешь историю Иова? — прервала ее внутренний монолог мать. — Моими настольными книгами были энциклопедии, если помнишь, а не… это. — Иов был праведником. Он жил по всем законам, божьим и человеческим, но в одночасье потерял все: богатство, положение, детей, здоровье. Тогда Иов сел на пепелище и вызвал самого Бога на суд, представляешь? Кричал и требовал справедливости. Спрашивал: «За что? Я же все делал правильно! Я страдаю безвинно!» Девочка непроизвольно сцепила пальцы. Гнев древнего персонажа внезапно оказался до странности созвучен той черной дыре, что зияла у нее внутри. — И какие адекватные аргументы смог подобрать Бог? Не представляю, как небесная канцелярия на этот раз выкручивалась, раз даже детей отобрала. — Бог не оправдывается и не объясняет причин, — покачала головой мать. — Он явился в буре и спросил: «Где был ты, когда Я полагал основания земли? Давал ли ты когда-либо в жизни своей приказания утру и указывал ли заре место ее?». Девочка попыталась вникнуть, но разум буксовал. Может, просто не хотела. — И что это значит? — То, что мир огромен. А человек не является его центром. Есть вещи, которые мы не в состоянии понять. Только когда Иов признал свое бессилие перед Божьим замыслом и что мир не подчиняется примитивной человеческой логике награды за хорошее поведение, он обрел свободу. «Я слышал о Тебе слухом уха; теперь же мои глаза видят Тебя». Девочка все же фыркнула, поднимаясь со ступенек. — Это просто притча, придуманная для того, чтобы крестьяне покорно возделывали землю, платили налоги и не возмущались. Идеальный инструмент управления массами. Мать не стала спорить. Лишь вздохнула и посмотрела на мужа. — Для твоего отца эта земля сейчас — его Гефсиманский сад. Место, где он пытается принять свою настоящую природу. Девочка пропустила эту метафору мимо ушей и зашагала по сухой траве. Метафоры — тоже к черту, никогда их толком не понимала. Она — рациональный человек. Отец вытаскивал из пластиковых контейнеров толстые уродливые корни с крошечными зелеными листиками. В разгар австралийского лета, в самую жестокую засуху. Кто сажает цветы в такое время? — Ой, какие красивые, — она натянула бодрую улыбку, подходя вплотную. — Как они называются? — Адениум. Пустынная роза. — Ага, да, здорово. А где запасные перчатки? Я тебе помогу. — Не нужно, милая, — отец вытер пот со лба грязным предплечьем. Он улыбался, щурясь от яркого солнца. Девочка окинула его быстрым взглядом. Мать явно его подзапустила: он прилично набрал, живот тяжело нависал над ремнем потертых шорт. В их возрасте лишний вес — это прямая угроза. Риск развития диабета, нагрузка на сердечно-сосудистую систему, тромбоз. Они же врачи, они обязаны понимать элементарные вещи. Надо почетче проследить за его питанием. — Давай, мне не сложно, — она потянулась к совку. — Я так долго вас не видела, хочу побыть рядом. — Иди отдыхай, — отец добродушно отмахнулся. — Попей чаю с матерью. Сходи на море, научись серфить. Зайди в бар, выпей коктейль. Вечером, когда жара спадет, сходим прогуляемся. Девочка отступила на шаг. Отказ резанул по натянутым нервам. Ладно. Она развернулась и ушла в дом. К обеду на ее прикроватной тумбочке лежала стопка толстых справочников по агрономии и кислотности почв, купленных в ближайшем книжном. Местная экосистема была сложной, земля — капризной. Растения требовали точных расчетов, а не слепого ковыряния в земле совком. Но не было того, с чем она бы не справилась. Да, она могла бы и тут найти себе дело. Вечером за ужином она пошла в наступление. — Пап, я тут почитала. Уровень pH на вашем участке совершенно кошмарен и не подходит для адениумов. Нужно внести доломитовую муку и строго соблюдать график увлажнения. Австралийский институт агрономии опубликовал исследование на эту тему… Отец спокойно накладывал салат в тарелку. — Я тут познакомился с одним фермером в соседнем штате, Бобом. Он говорит, что адениумы вообще лучше не трогать. Посадил и забыл. Природа сама разберется. Внутри девочки вспыхнуло пламя профессионального возмущения. Боб? Какой-то фермер с дурацким именем против научного труда академиков? Это было просто оскорбительно. Она попыталась привести еще пару аргументов, оперируя процентами минерализации, но отец лишь отшучивался. Мать ела молча, не вмешиваясь в их спор. На следующий день они сходили на океан, как нормальная семья, но мысли девочки постоянно возвращались к заднему двору. Утром она стояла у окна с кружкой кофе, совершенно не таким, как делал мальчик, и наблюдала за садом, убеждая себя, что его кофе тоже может катиться к черту. Земля вокруг роз потрескалась, превратившись в безжизненную корку. Отец просто воткнул их в грунт и забыл, как и советовал его некомпетентный фермер. Розы выглядели сухими и жалкими. Так нельзя. Нельзя брать ответственность за живое существо и пускать все на самотек. Дождавшись, пока родители уедут за продуктами, она направилась в другой супермаркет и взяла самую дорогую и концентрированную подкормку, которую только смогла найти. Стоя в очереди к кассе, она стала свидетельницей сцены. Усталая женщина отчитывала двоих притихших детей, швыряя пакеты с соком в пластиковую тележку: — Я всю жизнь на вас положила, во всем себе отказываю! А вы? Эгоисты неблагодарные! Хоть бы раз кто-то сказал спасибо или спросил, не нужна ли матери помощь! Девочка крепче сжала тяжелую бутылку. Гнев женщины был ей абсолютно понятен. То душевное родство, которое она испытала с великим праведником Иовом, теперь так же легко протянулось к этой нервной тетке. Тетка была кругом права. Ты отдаешь им лучшее, кладешь на алтарь свою жизнь, а в ответ получаешь лишь эгоизм и равнодушие. Но, глядя на искаженное злобой лицо женщины, девочка вдруг почувствовала неприятный укол. Неужели со стороны это выглядит… так уродливо? Она раздраженно мотнула головой, отгоняя эту мысль. Глупости. У нее совершенно другая ситуация. Ее жертвы были настоящими, и на кону стояли жизни, а не дешевые сосиски по акции, и она не требовала признания между полками с консервами. Доехав на ужасно медленном автобусе, когда ее задница в маминых застиранных шортах омерзительно прилипала к сидению, а ноги были изранены от попавшего в сандалии щебня, она не сразу вошла в дом. Девочка опустилась на серую каменную ступень крыльца, положив сомкнутые в замок руки между коленями, будто они стояли на стыке миров, всегда готовые созидать. Это сейчас она потная злая девчонка со смердящим удобрением, но там, на другом конце земли… Солнце стояло в зените, превращая двор в выжженную безмолвную пустыню. Только ее демоны не предлагали ей власти над царствами. Она тоже сознавала тяжесть своего бремени, библейскую силу духа и решимость следовать начертанному пути, даже если речь шла о каких-то чертовых цветах. Она водрузила бутылку на кухонный стол, когда родители вернулись. — Вот, — заявила она вошедшему отцу. — Специальный комплекс для засушливых регионов. Будем разводить по инструкции. Отец лишь поблагодарил и убрал бутылку на нижнюю полку шкафа. Позже она сидела рядом с матерью на веранде, чистя яблоки для пирога. Мать смотрела на нее с непроницаемым выражением лица. — «Я насадил, Аполлос поливал, но возрастил Бог; посему и насаждающий и поливающий есть ничто, а все Бог возращающий», — произнесла она. — И к чему это? — нож в руках девочки на мгновение остановился. Этот затянувшийся культурологический экскурс уже начал ее утомлять, но хоть не призывали покаяться. — К тому, что ты можешь только посадить семя. Но заставить его расти ты не властна, милая. Прими это. Если бы у девочки была палочка, то она бы с этим поспорила аргументированнее. — Если его не поливать, оно умрет, — упрямо возразила дочь. — Я купила подкормку, чтобы помочь. — Помочь кому? Растению или себе? В Евангелии от Марка есть другие слова: «Царствие Божие подобно тому, как если человек бросит семя в землю, и спит, и встает ночью и днем; и как семя всходит и растет, он не знает, ибо земля сама собою приносит плод». Оно растет, пока человек спит. Само собой. Вечером девочка наблюдала из окна гостиной, как отец случайно задевает ногой ведро с водой, в котором она тайком разбавила удобрение. Оно с грохотом перевернулось, обдав его ноги грязью. Мать вышла на крыльцо, засмеялась, подошла к нему и поцеловала в щеку. Они обнялись, не обращая внимания на лужу и неустроенный сад. Никто не бросился спасать ситуацию. Никто не стал читать лекции о неосторожности. Мать просто молча наблюдала за этими хаотичными попытками садоводства. Это бездействие раздражало девочку до зубовного скрежета. На следующее утро мать налила ей чай и положила руки поверх закрытой книги. — В Евангелии от Луки есть история про двух сестер, — начала она опять. — Иисус приходит к ним в дом. Одна сестра, Мария, садится у его ног и просто слушает. А вторая, Марфа, начинает суетиться. Она накрывает на стол, организовывает прием, бегает на кухню. В итоге она не выдерживает, злится и говорит: «Господи! или Тебе нужды нет, что сестра моя одну меня оставила служить? Скажи ей, чтобы помогла мне». Девочка поставила кружку на стол. — И он, конечно, сказал ей помочь. — Нет. Он ответил: «Марфа! Марфа! ты заботишься и суетишься о многом, а одно только нужно. Мария же избрала благую часть, которая не отнимется у нее». — Чушь какая, — девочка всплеснула руками. — Конечно, сидеть сложа руки всегда проще! А кто будет делать реальную работу? Без Марфы они бы все остались голодными! Разговорами сыт не будешь. — Но ее никто не просил об этом, милая, — голос матери стал очень тихим. — Она сама взвалила на себя эту тяжесть, а потом разозлилась на весь мир за то, что ей никто не помогает. А ты бы как его встретила? Девочка резко поднялась из-за стола, едва не опрокинув стул. — Это просто старые сказки. Мы в XXI веке, и вряд ли на наш порог заявится Иисус. В любом случае, я найду о чем с ним поболтать — например, о его талантах в трансфигурации. Извини, мне нужно переодеться.***
Луна освещала задний двор холодным светом. Девочка сидела на коленях в сухой траве. В ее руках была лейка, с разведенной в ней строгой пропорцией подкормки. Десять раз перепроверила. Земля вокруг корней пустынной розы жадно впитывала влагу, становясь черной и блестящей. — Так-то лучше, — пробормотала под нос девочка. — Что ты делаешь? Она вздрогнула и обернулась. Мать стояла на ступенях веранды, накинув на плечи шаль. Девочка торопливо отставила лейку и отряхнула ладони о штанины. — Ничего. Абсолютно ничего. — Что ты здесь делаешь посреди ночи? Она оглядела себя. Со стороны это, вероятно, выглядело безумием. Но девочка так не считала. — Просто полила, — она поднялась на ноги, избегая взгляда матери. — Чтобы отец был доволен. Чтобы розы выросли большими и красивыми. Он же так этого хочет. Мать долго посмотрела на нее, а затем развернулась к двери. — Иди спать. Как там в сказках говорится? Летели дни, долго ли, коротко ли, и все такое, но девочка успела проклясть эту дьявольскую жару и начала всерьез раздумывать, что если Бог и был, то этот безумный континент он явно отдал в управление коллеге по цеху. Воздух дрожал над асфальтом, а время тянулось густо и медленно, заставляя изнывать от звенящей скуки. Девочка проснулась на заре. Сердце колотилось в груди от предвкушения. Розы сидели в земле уже достаточно долго. Они должны были акклиматизироваться. Прижиться. Выпустить новые зеленые листья, а может быть, даже плотные бутоны. Вот сейчас она увидит плоды своих трудов, пойдет разбудит отца, а потом они вместе будут радоваться, как чудесно все устроилось, а она будет только тайком улыбаться, не напрашиваясь на комплименты. Она вскочила с кровати и прямо в пижаме бросилась на задний двор. Утренний свет был безжалостен. Стебли пустынной розы почернели. Сморщились, превратившись в склизкую массу. Земля вокруг превратилась в вязкую жижу. Розы умерли. — Нет, — выдохнула она, падая на колени прямо в грязь. — Нет-нет-нет. Она инстинктивно дернула правой рукой к бедру, пытаясь выхватить палочку. Одно простое Гербивикус — и все можно исправить за три секунды. Но пальцы схватили лишь пустую ткань пижамных штанов. Палочка осталась в ящике комода. В той жизни, которую она заперла на ключ. Если бы только она взяла палочку… Магия бы легко спрятала ее ошибку. Паника захлестнула ее с головой. Она погрузила руки в мокрую землю, пытаясь откопать корни, собрать эту сгнившую ткань воедино. — Что случилось? Боже мой! Мать сбежала по ступеням, на ходу запахивая халат. Девочка сидела в мокрой грязи, ее руки были по локоть испачканы черной землей. Она вырвала мертвый стебель из грунта и сжала его в кулаке. Слизь потекла по запястью. — Я дала ему все! — голос надломился, переходя в крик. Слезы хлынули из глаз, обжигая щеки. — Я все рассчитала! По миллилитрам! Я купила лучшее удобрение! Почему он умер?! Я все делала правильно! В саду стало абсолютно тихо. Перестали шелестеть цикады, стих утренний ветер. Мир снова разрушился. Все, за что она бралась, обращалось в гниль и пепел. — Если бы он сам следил за своим садом! — она закричала, размазывая грязь по лицу. — Если бы он хоть немного заботился о том, во что ввязался, мне бы не пришлось этого делать! Почему я всегда должна все исправлять?! Она подняла заплаканное лицо на мать. Взгляд заметался, ища цель для выплеска той невыносимой боли, что рвала внутренности на части. — Почему ты ничего не сделала?! Ты же видела, что я делаю не так! Ты же видела! Ты просто стояла в стороне! Ты позволила этому случиться! Почему ты не помогла спасти хотя бы это?! Это же так просто — подойти и сделать, как надо! Почему ты не вмешалась?! Девочка бросила мертвые корни и вцепилась в подол чистого материнского халата, утыкаясь лицом ей в колени, содрогаясь от рыданий. Она билась в этой грязи, оплакивая мертвый цветок, разрушенный проект, разбитую дружбу и человека, которому было слишком тесно в ее «правильном» мире. Мать опустилась на землю и обняла дочь, прижимая ее к себе, гладя испачканные землей волосы. — Моя бедная девочка, — тихо произнесла мать, и в ее голосе не было ни капли осуждения. — Ты задушила их. — Я просто… я просто любила… ты не понимаешь… — захлебываясь слезами, прошептала она, отчаянно пытаясь оттереть въевшуюся слизь с ладоней, но лишь размазывая ее сильнее по коже, и не смогла бы она от этого отмыться. Остатки того, что могло бы стать прекрасным, если бы она просто смогла не быть собой. — Представляю, что вы обо мне думаете! Примчалась жалкая нахлебница, без плана, без целей… Никому не нужна пустота. Если я перестану стараться… от меня ничего не останется. Я никому не буду нужна, понимаешь? Я даже сама себе не буду нужна. Мать с горечью поняла, что она вручила дочери книги, а самому главному так и не научила. — Что такое любовь, моя милая? — Я не знаю, мамочка. Я уже ничего не знаю. — Ты боишься, что если ты отпустишь руки, мир сотворит что-то, что тебе не понравится. Боишься, что в мире не найдется места для тебя. Но Любовь — это когда ты видишь мир таким, какой он есть, и позволяешь ему быть. Даже если он совершает ошибки. Любовь долготерпит, милосердствует, не завидует, не считает свои обиды, не превозносится, не ищет своего. Девочка затихла, судорожно втягивая воздух, пахнущий сыростью и смертью. Мать крепче прижала ее к своей груди и зашептала прямо в макушку: — Ты не Бог, мой цветочек. Ты просто девочка в грязной пижаме. Ты не можешь спасти всех. И тебе не нужно этого делать, чтобы тебя любили. — И что для этого нужно делать? Она подняла голову, отчаянно желая услышать самое важное правило в ее жизни. — Абсолютно ничего.
