Тайна хрустальной шкатулки

За эти недели мысли приходили к Гермионе снова и снова, в разных обличьях: у грядок, на берегу, за завтраками с родителями, во время бессмысленной прополки и вечерней духоты. И с каждым днем все больше складывались в нечто цельное. Итак, она не была Богом. Да, она совершенно точно не была мессией в пустыне, а всего лишь творила глупости в папином саду, пытаясь всерьез рассуждать о тяжком кресте, пока у нее потели подмышки. Конечно, микротравмированные корни еще не зацепились за грунт, подкормка вызвала осмотический шок, каудекс находился в «парилке», и как только… Щелк. В такие моменты Гермиона шлепала себя резинкой по запястью. Мама рассказала, что это посоветовал ей целитель в Мунго: когда ее начинали одолевать навязчивые сомнения в том, чей разум в ней говорит, стоило вот так незатейливо переключить внимание. Еще помогало подумать о своих ступнях — потому что мозг не может одновременно концентрироваться на них и чем-то другом, — и Гермиона тоже так делала, перемещая покрытые мозолями подошвы на теплом песке, фокусируясь на физических ощущениях. В этой методике был и другой прием — переодевать резинку на другую руку, как бы сбрасывая счет, программируя себя не обнулять собственные старания, но она знала, как легко ей скатиться в желание выполнить задание просто ради того, чтобы идеально выполнить задание, так что искушать себя своими же — каламбур — руками она не стала. Наверное, это все легко можно было объяснить с точки зрения нейробиологии, и Гермиона даже начала это делать, но в итоге просто послушала маму и пообещала усвоить, что это не инструмент самонаказания. О да, для ее образа непорочной великомученицы не хватало только вериг. Прессе и министру бы понравилось. В старой магловской комедии, которую папа крутил на кассетах по выходным, процессия монахов шла по грязи, монотонно бубнила латынь и после каждой фразы с размаху била себя досками по лбу. Ему бы очень понравилось. Гермиона со своей резинкой сейчас выглядела примерно так же нелепо. Не хватало только затянуть псалом. Положа руку с резинкой на сердце, она вряд ли была Иовом ни по части праведности, ни по масштабу потерь, а судами, пусть и столь многообещающими, она была сыта по горло. Вопрошать у небес, несмотря на все их потрясающие закаты, ответа — не в ее стиле, да и что-то там говорилось в маминых книгах, что повторное явление Бога приведет к разрушению привычного мира. Даже Гермиона с ее самомнением не могла претендовать на роль ни вестника, ни причины зомби-апокалипсиса, или во что они там верили со своим воскрешением мертвых. Оттягивая снова, она напоминала себе, что стоит быть поуважительнее к чужим убеждениям, даже если она их не разделяла. Сколько раз она смеялась над Луной? Гермиона уже выучила этот урок. Дело ведь было даже не в Боге. Ее никто не призывал молиться и спастись. Мама оставалась врачом и сейчас вновь ставила ей диагнозы, найдя в этих сложных для понимания книгах не догмы, а древнейший учебник по психоанализу. Своего рода исторические прецеденты: в них тысячи лет назад были показаны точно такие же травмированные люди, которые пытались переписать правила мироздания под себя. И достучалась. Может, мама находила в них что-то еще, но это уже ее дело. Конечно, Гермиона убедилась, что в секту никто не вступил, хоть и отругала себя за это. Всю жизнь она гордилась критическим мышлением — вот у нее-то оно было, не то что у других! — и презирала слепую веру, считая ее слабостью. Но сейчас с ужасом до нее начало доходить: она сама — фанатичка. Ее религия — контроль. Ее божество — собственная правота. А ее главный демон — животный страх, что если она перестанет исправлять чужие судьбы, внутри нее останется лишь звенящая пустота. И стоило посмотреть правде в глаза. Проблема не в жестокости мира, а в том, что Гермиона совершенно не умела жить, когда все было хорошо — или хотя бы было похоже на это. Мир же всегда одинаков — вопрос только в том, какими глазами на него смотреть. Ее ли это вина? Видит Мерлин, или, в контексте данных рассуждений, Бог, — нет, но Гермиона не для того так хотела отмыться от прошлого, чтобы оно определяло все ее будущее. Смысл августовских откровений дошел до нее только сейчас. Было ли это чьим-то замыслом? Не то чтобы доверять практически первому встречному, хоть и весьма обаятельному и настойчивому, было в ее правилах. Но как есть, и, наверное, она чудом умудрилась хоть раз услышать великое высшее провидение. Для нормальных людей спокойствие означало безопасность. Для Гермионы оно ощущалось как затишье перед бурей, которая обязательно накроет с головой, если она потеряет бдительность. Она усвоила уроки Грюма слишком хорошо, но даже ему самому они не помогли. Это напряжение было вшито в нее на клеточном уровне, став состоянием по умолчанию еще с детства. Чертов Поттер со своей избранностью… И ей приходилось снова причинять себе микроскопическую порцию боли. Ничего, у нее к ней была высокая толерантность. Гарри точно ни в чем не был виноват. Уж кому-кому, но ему небесная канцелярия точно задолжала заполненную по всем правилам объяснительную. Или нет? Пусть сам разбирается со своими отношениями с высшими силами, со своим домом и даже с отношениями его дома с высшими силами. Ладно, она решила, что может на него немного позлиться, просто для профилактики здорового эгоизма, и умирать от чувства вины за эту мысль она не будет. Если не было кризиса, она теряла свою функцию. Втайне, в каком-то уродливом угаре, ей было комфортно только тогда, когда кому-то рядом было плохо. Так было понятнее. А когда все было гладко — как в этом залитом солнцем месте, где пахло прелым можжевельником, — она неосознанно изобретала способ все сломать. Вцеплялась мертвой хваткой в собственные представления о «правильности», искала или выдумывала угрозу и шла в атаку. Прямо как с этими несчастными розами. Она вела кровопролитные битвы, где враг существовал только в ее голове. От этого вывода хотелось лезть на стену, но Гермиона лишь шлепала по руке и стояла на иглоукалывающем коврике. Как она вообще с этим жила? Гермиона крутила резинку. Она не умела просто быть рядом. Любой разговор она воспринимала как руководство к действию, любую чужую слабость — как мольбу о помощи. Вместо того чтобы просто выслушать, она бросалась спасать тех, кто об этом даже не просил. Отдавала всю себя без остатка. Прав был бледнозадый придурок, и не хватило бы резинок всего мира, чтобы перестать так называть его в ее голове. Она пыталась чинить других, чтобы не смотреть на то, как сильно сломана сама. Точка. Невыносимо признавать, но они с Марфой из одного котла налиты. Разницу между заботой и контролем Гермиона пока не понимала на практике, но приняла решение постараться, в меру своих сил и возможностей, что-то с этим сделать. И ей только предстояло обдумать разницу между смирением и покорностью, а еще — признанием экзистенциального бессилия и бездействием. Впрочем, Гермиона также решила не бежать впереди Хогвартс-экспресса и давать своему воспаленному рассудку ровно столько пищи для ума, сколько он способен выдержать. Если она не пожалеет себя сама, никто не пожалеет. Эта мысль тоже прошла через «резиночный фильтр», хоть в бережном отношении к своему душевному здоровью что-то и было. Упиваться жалостью к себе — так себе затея, ведь факты, а не ее больная интерпретация говорили, что это не соответствовало действительности. В памяти всплыл другой день. Пылинки в воздухе чужого кабинета, тоже запах соли и бриза, крепкие руки, в которые она так отчаянно провалилась. Тогда ей казалось, что это был предел ее откровенности. Она рыдала на его плече, упиваясь своей усталостью, а он убеждал ее, что она — просто героиня, которая надорвалась, спасая всех вокруг. Как же сладко было в это верить. Как удобно было принять его слова: «мир тебя не заслуживает». Он ошибся. Ей пришлось трижды щелкнуть себя и пошевелить ступнями, чтобы понять: в том не было ни его вины, ни коварного слизеринского плана по ее разрушению. Может, где-то в глубине души она готова была согласиться, что иногда, возможно, в какой-то степени… он говорил и вполне здравые вещи — например, о выборе, — но только слушать она не хотела. Там, в его доме, она плакала от того, что ноша ее была тяжелой. В своей квартире — что эту ношу никто не оценил. Здесь — от осознания, что она сама приковала себя к ней кандалами. Но все это было звеньями одной цепи, чтобы понять: в ее «заботе» не было ни капли той христианской любви, о которой говорила мать. Она отдала ему свою тяжесть ровно на одну ночь, чтобы утром снова надеть броню и пойти контролировать его же жизнь. Он не сдержал обещания не делать ей больно, но первой условия сделки нарушила сама. И насколько взросло вообще брать с людей такие обещания? Наивно думать, что чужие поступки вертятся исключительно вокруг ее чувств. Казалось, их связь — зависимость двух сломанных людей от тепла, но отношения, построенные только на том, чтобы лечить раны друг друга, были изначально обречены. Этот красивый надрыв был просто взаимным использованием. Он подкармливал ее комплексы, а она — его потребность в жертвенности. Они пытались спастись друг об друга, не починив себя изнутри. Разве это не так? Гермиона не знала, стоило ли хлопать этим невзрачным кусочком текстильного жгута. Даже здесь обман — ведь не было в нем никакой резины. Об их взаимоотношениях она подумает потом, и может, в них действительно было что-то кроме этого. Сейчас она лишь пыталась следовать важному правилу, которое легко забыть, живя в магическом мире, тогда как маглы слышат его постоянно. Надеть кислородную маску сначала на себя. Еще немножко она была блудным и неблагодарным сыном. Проснувшись и увидев, что его дочь натворила с розами — да и никакие это не розы вовсе — папа лишь отправил стебли в компост и сказал, что не произошло ничего страшного. Оказывается, на дне ямы уже лежали штуки четыре его собратьев, и даже в этом она не была уникальна. Ей все еще казалось, что цветы можно было спасти, если бы она применила правильные чары, но пересилила себя и произнесла: «Пусть гниют». Мама лишь с улыбкой покачала головой и позвала их завтракать. Вафли в Австралии были еще вкуснее чем в Лондоне, и только здесь Гермиона поняла, по чему все время так скучала. Вообще-то, она была Грейнджер. Ее фамилия сейчас как никогда подходила ее отцу, и этот каламбур приводил ее в восторг. Пусть копается в земле — он взрослый мальчик и разберется, что делать со своей жизнью. Они были ее родителями, а не наоборот. Неудивительно, что ее «желание блага» во время войны довело их до экзистенциального кризиса. Она так боялась, что он сотрет ее личность, что забыла, как сама это сделала с другими, совершив акт самого настоящего насилия. Или поэтому и боялась? Щелк. Пока не о том. Могла ли Гермиона найти для них другой путь «эвакуации»? Могла бы. Вообще-то, она и вовсе не обязана была его искать, а оставить взвешивание рисков взрослым людям. Внутренний критик шепнул, что родители были не способны понять угрозу до конца. Гермиона шикнула на него, напоминая, что этого уже не узнать, а ее родители — не идиоты. После объяснений в Мунго они же нашли в себе силы принять ее аргументы, хотя бы головой. Но они ее простили и сердцем, не желая тратить жизнь на обиды, тем более, на собственного ребенка, и она тоже себя простит. Они нашли свое счастье — и она не должна завидовать, пытаясь его отнять, потому что мир посмел жить без ее чуткого руководства. Наверное, это безусловное принятие стало тем, что оттащило ее от края пропасти. Просто знать, что ты можешь позвонить и приехать в любой момент, что бы ни случилось, без лишних вопросов — то, что Гермиона искренне пожелала бы каждому. Она захотела стать именно таким родителем, а не то, что она там себе нафантазировала о правильных ценностях. Мерлина ради, она читала лекции по политологии ребенку, которому нет и года. Мама сказала, что упивание собственной виной — тоже форма гордыни. В ответ Гермиона разбила тарелку, охваченная приступом праведного гнева. Ее, героиню войны, ткнули носом в эгоцентризм! Но отщелкав себе всю руку, она признала, что в этом был смысл: так она все равно остается в центре вселенной. Мол, посмотрите, это именно она совершила такую грандиозную ошибку, масштаб ее вины просто неохватен, а значит, опять же все вокруг зависит исключительно от нее. Гордыня. Главный, самый первый грех в маминых книгах, в которых Гермиона запуталась уже на второй главе. Ее академический мозг буксовал на метафорах, отчаянно пытаясь систематизировать персонажей. Им бы провести ревизию терминологии и написать нормальный глоссарий, честное слово. Вот, например, Сатана в истории Иова. Кем он там был? Точно не рогатым чудовищем из средневекового фольклора. Скорее, кем-то вроде небесного прокурора. Скептичным, холодным обвинителем, который подвергал сомнению чужую праведность и искал скрытые мотивы. Должность у него такая, самим же Богом и выданная. Гермиона даже повеселилась, пытаясь представить его соцпакет и размер пенсии за выслугу лет. И в то же время — Люцифер. Несущий свет. Прекраснейший из ангелов, любимец создателя, который возгордился своей исключительностью, возомнил, что может лучше, правильнее, правее… и рухнул вниз. Из сияющего идеала — в бездну. Гермиона горько усмехалась, метя двор простым веником. Падший ангел. Ее пальцы наизусть знали рельеф темных чернил на бледном предплечье. Он часами позволял ей обводить контуры этого падения, когда они лежали в темноте, предавались мозговому штурму или строили планы. Уродливое клеймо прошлого было забито масштабным мрачным рукавом, его выбор пал именно на Люцифера, а она — высокомерная, всезнающая — лениво целовала его в плечо и каждый раз авторитетно заявляла, что это «не совсем его тема». Что он путает понятия. Вот черт. Он хотя бы признавал, что на дне, хоть и пытался перекрыть его искусством. А она? Рита Скитер, сидя в банке в кабинете Гарри, разродилась этим паршивым пасквилем о «падшем ангеле и кающемся демоне», преследуя лишь одну цель — продать побольше тиражей на скандале. Но сейчас казалось, что журналистка со своей ядовитой проницательностью случайно попала в самую суть. Гермиона ведь тоже несла свет. Была голосом разума, непогрешимой отличницей, которая точно знала, как надо. Сама назначила себя главным прокурором, судила, выносила приговоры. Даже себя — за неидеальность, и точно так же требовала от мира и близких соответствия ее высоким стандартам. И ведь искренне верила, что делает это из высших побуждений, из любви к порядку. Оказалось — из чистейшей, незамутненной гордыни. Из страха оказаться обычной, ее занесло на поворотах. Гермиона так отчаянно не хотела падать, что сама выстроила для себя персональный ад. Но она не центр вселенной и не великая грешница. Она всего лишь девочка в сарафане, в который забился песок. Чей-то ребенок. Конечно, легко решить стать новым человеком, но Гермиона постарается. Упрямство, которое чуть не свело ее с ума, вообще-то всегда помогало ей быть прилежной ученицей, и способность учиться, даже на своих ошибках — то, чего у нее не отнять. Жизнь — теперь это ее новый предмет, который ей нужно освоить. А она никогда не проваливала экзамены. Привычная мысль — щелчок. Надо бы ей смириться и с тем, что она не всегда сдавала их идеально. Опять же, будучи до конца честной, она даже не всегда их сдавала сама. Не исключено, что она сейчас лишь пыталась убедить себя в озарениях, зазубривая новую сложную тему. Из нее вышла та еще святая. Их выдумывали люди, извращая весь смысл святости и возводя в культ даже чужие кости. Но толпе нужны только иконы со скорбными ликами и великими делами, а не живые ошибающиеся люди. Она стала заложницей собственного образа, который так рьяно выстраивала. Библия же говорила однозначно: не сотвори себе кумира. И Гермиона не обязана соответствовать чужим ожиданиям. Но она совершенно точно не хотела быть теткой из супермаркета. Может, у этой замученной жизнью женщины и были причины сорваться, и Гермиона не должна обесценивать ее. Она ничего о ней не знает, а чужие проблемы — это все еще проблемы. Но в этих интонациях она отчетливо услышала собственные, и ей это не нравилось. Почему? Кто ж разберет. Мир упорно пытался ей донести, что она не всеведуща, и пора бы наконец это услышать. Некоторые вопросы могут спокойно остаться без ответов. Кем она была? Гермиона не знала, но впереди у нее была вся жизнь, чтобы это узнать. Но, может быть, если она перестанет изображать титана, загораживающего собой весь горизонт, мир наконец-то сможет увидеть ее в ответ. Она вдыхала полной грудью соленый воздух, чувствуя непередаваемое облегчение от того, что плотина, которую она латала годами, наконец прорвалась.

***

Они сидели на крыльце, пока полуденный зной снова плавил воздух над асфальтом. Гермиона откинула голову, наблюдая за тем, как отец методично рыхлит землю вокруг уцелевших кустов. Мать снова отложила книгу на плетеный столик и посмотрела на дочь.       — Ты так и не сказала, что заставило тебя сорваться и пересечь половину земного шара. Гермиона вытянулась на простеньком пластиковом шезлонге. Солнце пекло макушку, но уходить в прохладный дом не хотелось.       — Назовем это необходимой паузой. Мама не стала развивать тему и лишь кивнула. Папа на другом конце двора вытер лоб тыльной стороной ладони, оставляя на коже грязную полосу, и потянулся за лейкой. Внутри Гермионы моментально поднялась привычная волна критики: солнце в зените, поливать сейчас — значит обречь листья на ожоги, вода сработает как линза, это же базовые правила ботаники, нужно немедленно пойти и… Она оттянула резинку на запястье и резко отпустила. Слова остались непроизнесенными. Поток поучений разбился о физическое ощущение. Отец радостно опрокинул лейку над грядкой. Мать мягко сжала ее плечо.       — Молодец. Гермиона усмехнулась, растирая краснеющий след на запястье. Внутри все просто корежило из-за капель на листве.       — Не думаю, что это исчезнет так просто.       — Когда с нами случается что-то очень плохое, мы склонны к тому, чтобы возвращаться к привычному.       — Мое привычное — это контролировать каждую мелочь. Я понимаю. Но нужно начать хоть с чего-то.       — Горжусь тобой, — сказала мама, и в ее тоне отчетливо прорезалось что-то почти забытое, из детства. Но Гермионе не нужна была ее гордость, чтобы гордиться собой. В конце концов, мама тоже была просто человеком, а не просветленным монахом, даже если и потчевала ее притчами так самозабвенно. Когда отец попросил, только тогда она спустились во двор, чтобы помочь разобрать старые терракотовые горшки, сваленные у сарая. Работа была монотонной и пыльной. Неправильное январское лето не щадило, глина въедалась в поры, под ногти забивалась сухая земля. Гермиона методично очищала стенки горшков жесткой щеткой, находя в этом примитивном труде успокоение. Здесь не нужно было спасать мир. Здесь нужно было просто оттереть грязь. Когда стопка чистых горшков была готова, она пошла в дом. Включила воду на кухне, щедро намылила руки и принялась оттирать рыжие разводы с пальцев, концентрируясь на ощущениях напора воды на коже. Мать вошла следом, вытирая лицо бумажным полотенцем.       — Знаешь, за всеми этими разговорами я так тебя и не поблагодарила, — сказала она, опираясь о столешницу. — Спасибо за водонагреватель. Гермиона выключила кран.       — О чем ты?       — Ну как же, — мама посмотрела удивленно. — По осени пришел сантехник. Сказал, что все оплачено, поменял нагреватель на новую модель. Мы с отцом думали, что придется брать кредит на его замену, а тут такой сюрприз. Тревога вспыхнула в груди моментально, холодным скользким клубком свернувшись под ребрами. Кто нашел ее родителей? Кто приходил в этот дом? Зачем? Память услужливо подкинула разговор в коттедже, на их винном диване. Она устало пожаловалась, что повторное обустройство родителей в Австралии после лечения в Мунго, похоже, съело все их наличные накопления, раз мама в телефонном разговоре вскользь упомянула покупку бойлера в рассрочку или кредит. Обычная финансовая стратегия, так все иногда делают — так она объяснила это себе. Гермиона тогда еще разозлилась на бюрократию, из-за которой задерживались выплаты, и твердо решила в ближайшие выходные заняться конвертацией галлеонов, чтобы перевести родителям нужную сумму. Она планировала это сделать. Честно планировала. Но застряла на очередных разборках с Авроратом, потом радостные новости о Конклаве, да и Скорпиус... А когда она снова созвонилась с мамой, та уже не поднимала тему денег. Гермиона облегченно решила, что банк наконец-то разблокировал их счета, и они справились сами. Они не справились. А она говорила это ему. Он умудрился влезть даже в жизнь ее родителей. Протянул свои щупальца даже сюда, чтобы контролировать и это. Боже, он не может оставить в покое ни одну сферу ее жизни, ему обязательно нужно везде расставить фигуры, купить, продавить, подчинить… Щелчок. Резинка больно ударила по венам. Подошвы стояли на кафеле, между большим и вторым пальцем врезалась тканевая шершавая перемычка тапочка, немного щекотные брызги попали на щиколотку. Гермиона протяжно выдохнула, глядя на свои мокрые руки, и раскачалась с мыска на пятку. Вперед и назад, назад и вперед. Она не на войне, она не в коридоре Мунго в объятиях Пэнси, она не в холодном зале около портрета Талуса. Она моет руки теплой водой на кухне у родителей в Австралии. Просто… спасибо ему. Он просто решил проблему, которая ее тревожила. Все. Облегчил жизнь ее родителей. Каким-то немыслимым образом нашел магловского сантехника в Австралии, оплатил счет и ничего ей не сказал. Не пытался купить ее благодарность, не использовал это как аргумент в споре. Поступил, как умел. Да, оказывается, вот как «причинение добра» ощущается с другой стороны. Теперь она это понимала. Как понимала и то, что именно ее так бесило в подобных его поступках: она узнавала в нем себя, но отчаянно не хотела смотреться в это зеркало. Может, в этом типично мужском «делать, а не болтать» что-то и было, ведь он явно не тот человек, который после акта заботы станет упиваться своей исключительностью. Вряд ли он вообще долго думал. Для него это было не надрывом, который нужно оценить, а естественным, как дыхание, жестом, просто потому что он такой. Пришлось снова прибегнуть к резинке, чтобы напомнить себе: в его желании не распыляться на весь мир не было ничего крамольного. Тоже просто человек с ограниченной зоной ответственности, а не титан. Но решать за других все равно оставалось решением за других. Скорее всего, он действительно сделал и забыл сказать, потому что слишком много вещей требовали его внимания: больной ребенок, бизнес, министерские дела, ее проекты, обязанности лорда, дом... А с определенных пор еще и она со своими закидонами. Головой он был погружен абсолютно во все, даже если и не все замыкал на свои руки. Огромный изматывающий труд без единого свободного дня, который так легко не замечать, ведь это что-то слишком приземленное для ее «грандиозного масштаба». И среди этого хаоса он нашел время на разорившихся стоматологов. Пусть и сделал это, скорее всего, через своих всемогущих поверенных — сути не меняло. А она — нет. Это ведь мелочь, а не «великие дела». Но она простит себя. Гермиона взяла полотенце и тщательно вытерла ладони. О том, что это характеризует в контексте их отношений, она думать сейчас не станет. Просто примет факты, возможно, снова ограниченные ее субъективной правдой, и грузить маму этой совершенно лишней для нее информацией не будет.       — Не за что, мам, — спокойно ответила Гермиона. — Я пойду пройдусь. Ей нужна была перебивка. Он же говорил, что ей надо улететь далеко, на эфемерные «острова», и вот она здесь, какая ирония. Гермиона долго бродила по кромке воды, собирая выброшенные приливом ракушки. Волны с шипением откатывались назад, обнажая гладкие камни. Она думала о коралловом рифе, скрытом где-то там, в глубине. Огромный древний организм, который сейчас медленно умирал от изменения климата, обесцвечивался и крошился. Терял яркие краски, превращаясь в хрупкий известняковый скелет. Стоило ли применять «резиночный метод»? Она сейчас расстраивалась из-за океана, сравнивала свою жизнь с глобальной экологической катастрофой, романтизировала собственные страдания, училась понимать метафоры или просто сочувствовала себе, имея на это право? Или пыталась анализировать сам процесс анализа, найдя новый путь к старому неврозу? Боже, ответь, почему все устроено так сложно? Она вернулась к дому, когда солнце начало клониться к горизонту. Мать встретила ее на веранде с загадочным выражением лица.       — К тебе гость. Желудок совершил кульбит. Если это он, Гермиона не знала, что ему сказать. Она даже имени его не могла произнести. У нее не было слов, не было сил на выяснение отношений, не было готовности снова вступать в эту изматывающую игру. Она перешагнула порог гостиной и остановилась. В кресле ее отца сидел Блейз Забини. Гермиона так удивилась, что практически забыла предаться самобичеванию о том, что она с чего-то решила, что он опять должен за ней бегать и разыскивать ее по всей планете. Но и к лучшему. На нем была легкая льняная рубашка, Блейз выглядел абсолютно расслабленным и чужеродным в этом скромном доме, но при этом умудрялся заполнять собой все пространство.       — Что ты тут делаешь?       — О, мы с твоей матушкой провели такую увлекательную беседу, — он лучезарно улыбнулся. — Обсудили влияние протестантской этики на формирование современного общества. Я совершенно очарован. Мать смущенно поправила волосы. Она впустила его просто так, незнакомца. У Гермионы дернулось веко.       — Какой воспитанный молодой человек. Папа, только что вошедший из коридора с чистыми руками, хмыкнул:       — Я начинаю ревновать.       — Бросьте, мистер Грейнджер, — Блейз легко поднялся навстречу. — Мое сердце навеки отдано теологии, так что вам совершенно не о чем беспокоиться. В комнате разлилась непринужденная легкость, которую Забини умел создавать одним своим присутствием. Он снял напряжение так профессионально, что Гермиона лишь покачала головой. Вот бы ей так уметь.       — Пойдем, — она махнула рукой в сторону двери.       — Куда?       — У меня сейчас не так много маршрутов. Так что выбирай: супермаркет или пляж. Они выбрали пляж. Да, Блейз вряд ли бывал в супермаркете. А может, это тоже было пунктом программы их годичного вояжа, и… Щелчок. Дикая часть побережья, необузданная в своей красоте. Под ногами путались сухие водоросли, песок здесь был жестче, с вкраплениями мелкого колотого ракушечника. Никаких шезлонгов и ровных дорожек.       — Сурово, — заметил он, перешагивая через выброшенную на берег корягу.       — В этой неидеальности и есть жизнь, — собственный философский тон ее позабавил; Гермиона глядела на темнеющую воду. — Знаешь, риф умирает. Из-за глобального потепления. Блейз остановился. В его темных глазах мелькнуло что-то подлинно грустное. Да, она точно знала, с кем можно разделить ее печаль. Интересно, догадывался ли он о своей потребности защищать глубину? Она не стала спрашивать, хотя жгучее любопытство скреблось внутри. Они побрели дальше.       — Так как ты меня нашел?       — Не думай, что только вы умеете складывать два и два, — Забини сунул руки в карманы брюк. — Малфой упомянул, что ты уехала. Поговорил с мамой.       — И что сказала Мариса?       — Сказала: «Когда жизнь сотрясает шторм, мы всегда возвращаемся к истокам». Я вспомнил нашу гулянку в Париже, ты рассказывала о родителях. Гермиона про себя усмехнулась. Конечно, миссис Забини всегда видела людей, будто сквозь прозрачную воду. Но она вообще не хотела знать, как именно он узнал о ее отъезде и в каком контексте это обсуждалось.       — Зачем ты приехал, Блейз?       — Тебя нет довольно долго.       — Мне здесь хорошо. Я выспалась. Живу для себя. Он окинул ее внимательным взглядом.       — Ты выглядишь отдохнувшей. Планируешь возвращаться?       — Я не знаю, — она покачала головой, чувствуя, как ветер треплет волосы. — Я ничего не знаю.       — У нас там, как всегда, катастрофа.       — Не удивлена.       — Сбежать, никому ни слова не сказав, было так себе поступком, Грейнджер.       — Отчитаешь меня за это?       — Упаси Мерлин, только пожалуюсь. Голос Блейза оставался спокойным, без грамма осуждения.       — Поттер уже вломился к Драко в Мэнор с требованиями выдать твое местоположение. Возможно, сыпал угрозами. Или нет? А Малфой сам ничего не знает. Слишком занят тоскливыми взглядами в окно. Поттер пошел к Кингсли. Или Драко. Оба, по-моему. Может, это была Пэнси или даже кто-то из Уизли. Или Драко не ходил и знает, где ты, но решил мужественно нести бремя одиночества и сыпать угрозами в ответ? Или они обнялись и заплакали, потому что оба жить без тебя не могут? Он на мгновение нарочито приложил ладонь к подбородку.       — Честно говоря, эти мельтешения слишком быстро стали утомительными, чтобы я их запоминал. Скука. Бруствер же рвет и мечет, что ты бросила службу. Единственное, что я помню точно. Потому что Пэнс кричала, что еще один испорченный секс — и она достанет тебя хоть из-под земли, и меня привела в тупик эта причинно-следственная связь. Волнуется, короче. И я честно пытался пить там огневиски, но в этой атмосфере даже алкоголь киснет.       — Ничего не меняется, — рассмеялась Гермиона и пнула мелкий камешек. От этого стало… как-то горько легко. Без нее мир снова не рухнул. Надо брать отпуски почаще, ей Мерлин.       — Ты им сказал, куда отправишься?       — За кого ты меня принимаешь? — фыркнул Блейз. — Конечно же нет. Их смешки растворились в шуме прибоя.       — Так зачем ты приехал? — она посмотрела на него в упор. — Сказать, как страдает твой друг? Чтобы я приехала и спасла его от него самого? Не хватало только, чтобы он предложил ей яблоко и разыграл сцену эдемского искушения. А она только решила освоить навык прогуливания.       — К дракклу этого Малфоя, пусть утешается у Поттера на плече, — отмахнулся Блейз.       — Неужели ты ревнуешь? — Гермиона с улыбкой сложила руки на груди.       — А что, так заметно? — с притворным, а может и нет, расстройством вздохнул он. — Очкарик отбивает у меня друга, так что как насчет забрать свое добро обратно?       — Блейз.       — Я серьезно. Меня не берут в этот клуб молодых папаш. Подумываю где-то раздобыть себе ребенка.       — Ты же крестный. У тебя уже есть членский билет. Блейз оживился. Кажется, эта мысль не приходила ему в голову. Гермиона не стала шлепать себя резинкой. В конце концов, она могла немного посочувствовать этой жалобной моське. И она не станет раздумывать, как смена жизненных приоритетов друзей сказывается на мироощущении такого свободного поэта, как Забини. Неужели в нем проснулся экзистенциальный кризис одиночки, который чувствует себя немного за бортом? Но не сам ли он уехал в монастырь? Поймана с поличным. Разобраться со свой жизнью.       — Ты действительно создал такую невероятно сложную арифмантическую карту, чтобы поплакаться мне на Гарри? — со скепсисом уточнила она.       — Я действительно приехал для того, чтобы спросить, как у тебя дела, и пожаловаться на свои, — пожал он плечами. — И если бы я знал, что твоя мама — такая, то дал бы деру с тобой не задумываясь.       — Ясно. Но я не сообщала тебе адрес, — нахмурилась Гермиона.       — Секреты фирмы. И да, я купил GPS-навигатор, — ухмыльнулся он. — Так что ты жди. Когда они тоже догадаются, сюда потянется паломничество. Но если к тебе приедет Поттер, вы на пару останетесь тут, и я против его передислокации не буду, а Пэнс точно устроит сцену, одновременно посылая твоего отца за бокальчиком Маргариты. Но народный герой пока занят получением оплеух из-за собственной бестолковости от Драко, изображающего профессора, а Паркинсон никак не может определиться, кого поставить первым номером в своем расстрельном списке. Представь, что устроит Бруствер?       — О, мы начнем собирать бывшие колонии под бриллиантом короны. Возможно, его.       — В истину зришь, в истину!       — Как дела у Скорпиуса? — отсмеявшись, тихо спросила Гермиона. — Я по нему тоскую.       — Растет. Скоро день рождения, — Забини многозначительно посмотрел на нее.       — Еще один психованный взрослый рядом — это явно не то, что ему сейчас требуется, — она сглотнула горечь. — Так что пусть лучше побудет без меня.       — Как драматично.       — Сама понимаю. Блейз поднял и подробно рассмотрел ракушку, а потом сунул ее в карман.              — Нарцисса написала перед моим отъездом. Сказала, что скоро приедет.       — О, это отличные новости, — Гермиона оживилась. — Были подробности?       — Держит интригу.       — Может, она просто не хочет давать ложную надежду, пока не разберется сама.       — Наверняка. Они снова замолчали. На этот раз пауза была комфортной, наполненной криками чаек и шумом воды.       — Слушай, я знаю все о безответственности, — очень серьезно, даже как-то непривычно сказал Блейз. — Хоть и понимаю, почему ты сбежала. Поверь, я знаю, что наши друзья могут довести кого угодно, ведь я тоже сбегал. Но я надеюсь, что ты найдешь ответ в самой себе. Чего ты хочешь прямо сейчас. Гермиона посмотрела на его профиль. Хоть не пытался давить на жалость или взывать к ее долгу. Душа Забини всегда была потемками, но сейчас она допустила мысль: может быть, он действительно приехал проверить, в порядке ли она. Спасибо ему за это. Хоть кто-то из них всех был способен на обычное человеческое участие без двойного дна. Она оттянула резинку и так не решила, щелкать или нет, просто прокрутив ее в другой руке.       — Что тебе Малфой подарил на Рождество? — протянул Блейз.       — Почему ты спрашиваешь? Он выглядел как нашкодивший кот, который понял, что попался.       — Ну?       — В Сочельник я услышал их разговор с Пэнс, и теперь мне безумно интересно. Удлинители ушей — вещь. Драко навел такого тумана, дьявол! Поттеру-то он может и сказал, не удивлюсь, если они делятся секретиками под плетение фенечек…       — Блейз! — со смехом ткнула она его в бок. — Ты подслушивал, какой негодник!       — Пэнси-Мэнси направлялась к нему с таким жутким видом, так что я решил подстраховать. А потом спрятался за гобеленом. Они ничего не заметили. Так что маловероятно, что Драко свяжет мой отъезд с тобой. Полная конфиденциальность, Гриффиндор. В этих ваших шпионских играх что-то есть.       — А потом ты расскажешь? — пытливо уточнила она.       — А тебе бы этого хотелось? — парировал он. — И что он тебе подарил? Гермиона отвела взгляд.       — Я не знаю. Оба вопроса. Бедного филина пришлось отпаивать два дня. Хоть бы птицу пожалел. Удивлена, что он вообще долетел. Забини разочарованно простонал.       — Драко этого не планировал, насколько я понял. И если узнаешь, напиши мне. Я не могу спокойно спать по ночам.       — Знаешь, любопытство — не порок, но оно тебя погубит.       — И это говоришь мне ты? Они снова расхохотались.              — В любом случае, добраться до Австралии — не такая-то простая задача, — Гермиона передернула плечами. — Джетлаг меня совсем одолел. Я летела с пересадками, багаж, таможни, этот ужасный аэропорт… Если я решу вернуться в Лондон, мне придется снова проходить через этот кошмар. И это кажется довольно весомым аргументом «против».       — Как раз об этом. Блейз остановился и достал из кармана небольшую лампаду на изящной цепочке. Сплетение стекла, тонких металлических нитей и бусин.       — Малфой купил это для тебя, когда приезжал ко мне в Индию. Помнишь, я спрашивал? — он протянул предмет. — Драккл, чувствую себя его архивариусом. Скоро начну составлять опись. Но он тебе ее так и не отдал.              — Раз она у тебя в руках, то очевидно, что нет. И откуда это у тебя?       — Украл, — по-мальчишески улыбнулся Блейз. Видимо, адрес оттуда же. — Но, памятуя о том, насколько сентиментален наш парень, я знал, где можно поискать. У него все листочек к листочку, полочка к полочке. Такой педант, так что легко что-то найти. Гермиона прикрыла на секунду глаза, а потом взяла вещицу, разглядывая тонкую работу. Неужели она должна была прийти к ней именно сейчас?       — Что это?       — Ловец, но не снов. Эта штука работает как полная противоположность, — он указал на центральный камень. — Отпугивает сновидения. Дает абсолютно пустой и глубокий сон без образов. Малфой долго выбирал. Что-то бубнил себе под нос про то, что это на случай, если он не сможет быть рядом. Гермиона провела пальцем по бусинам.       — Как думаешь, почему он тебе его не отдал? Забини, казалось, вновь спросил из праздности — а может, и нет. Она посмотрела на свои руки. Мозг даже не стал подкидывать коварные схемы. Причина всегда была в ней самой: она не ценила хорошего отношения.       — В любом случае, эта вещь больше не работает.       — Ты испортил мой подарок? Как ты мог? — задохнулась она, прижимая лампаду к груди.       — Не совсем, — улыбнулся он лукаво. — Это порт-ключ. Настроен на Британию. Ты знаешь, как этим пользоваться. Если ты решишь вернуться… что ж, по крайней мере, тебе не придется мучиться с перелетами. Гермиона уставилась на лампаду.       — Слушай, это очень хитро. Не знаю, что ты сейчас пытаешься со мной провернуть, но…       — Просто поверь, что я действительно не хочу, чтобы ты страдала в самолетах. Она щелкнула резинкой. Принять факт. Не искать тайный мотив. Да в пекло, даже если Гермиона и обрела это внезапное просветление в процессе своей метанойи, она не стала идиоткой: как минимум Блейз пытался сделать свою жизнь чуточку проще, раз вся эта возня в песочнице рухнула на его голову. Что не отменяло иных мотивов. Ей ли не знать о том, как можно вести несколько партий сразу. Даже если Забини и был самым адекватным из них, он слизеринец.       — Останешься на ужин? — сдалась она, пряча порт-ключ в карман шорт.       — С большим удовольствием, — просиял Блейз. — Я продолжу дискутировать с твоей матерью. Случайно не знаешь, она не кальвинист?       — Без понятия, какого течения она придерживается, — закатила глаза Гермиона. — Скорее всего, вообще никакого, она даже в церковь не ходит. Но что-то от этого в ее суждениях определенно есть. Ужин прошел превосходно. Гость ел рыбу, сыпал комплиментами, травил байки из своих путешествий и умудрился заставить отца Гермионы смеяться до слез. Она наблюдала за ним поверх щербатого бокала с лимонадом и ловила себя на чувстве, которое было ничем иным, как зависть. Эта его способность влиться куда угодно, брать от жизни все, не погружаясь в драмы и трагедии, была уникальным даром. Они вычеркнули его из эпопеи с судами, он не был втянут в интриги. Ему повезло сохранить жизненную легкость. Быть тем, кем он должен быть по своей натуре. Завидовать было глупо. Он не был таким поломанным, как они все, и слава всем, кто там есть из вышестоящего начальства.       — Как у тебя это получается? — прошептала она, когда мама ушла на кухню за десертом.       — Ты очаровала мою маму, я — твою, так что мы квиты, — подмигнул Блейз.       — Я отойду на секундочку. Она оставила Забини флиртовать с ее матерью и, скорее всего, даже с ее отцом, и прошла по коридору в свою комнату. Единственная гостевая спальня была небольшой и тесной, ни в какое сравнение не идущая с ее лондонской детской в доме, который родители продали после переезда. Она села на кровать. Жесткий матрас отозвался скрипом пружин. Надо быть благодарнее, что есть крыша над головой. Гермиона выдвинула ящик прикроватной тумбочки и достала небольшой сверток из плотной бумаги. Крутила его в руках, не решаясь открыть. Что он мог туда положить и зачем вообще прислал подарок, учитывая, что они разъехались в состоянии… чего? Что между ними вообще было? Блейз сказал, что он не планировал пересылку. Случайность? Сама она ничего не приготовила. Вообще ни разу ничего не дарила. Просто так, от души. Она подцепила край ленты и развернула бумагу. Внутри лежал старый потертый ключ и плотная папка из первоклассной кожи. Как только Гермиона коснулась ее пальцами, сработали чары расширения. Папка увеличилась в размерах, приобретая истинный вес. Это простое и будничное действие отозвалось в венах тоской. Она не успела отвыкнуть от магии, и ее неиспользование оставляло внутри зудящую пустоту. Сложно жить без своей сути. Можно запереть палочку в ящике комода, но она никогда не перестанет быть волшебницей. Да, она — волшебница, и побег в мир стоматологов и газонокосилок никогда не мог стать окончательным решением. Исследовать чужой магический мир чужого неправильного континента она не хотела. Хватит с нее сложностей. Только что-нибудь придумать с штампом на выезд в паспорте, но она не святая, у нее есть палочка, и подделка документов ей не в новинку. Гермиона повертела ключ — никаких опознавательных знаков. Затем открыла папку. Сверху лежал плотный лист пергамента с гербом Малфоев. Глаза побежали по строчкам. Накиданные его рукой вводные положения устава программы доступа к закрытым архивам. «Инициатива Ограниченного Чтения», или как он там планировал это назвать. Документ пытался регламентировать порядок выдачи разрешений на работу с библиотекой его поместья — механизм, очень похожий на допуск в Запретную секцию Хогвартса. Доступ для тех, кто имеет достаточную квалификацию, чтобы использовать знания во благо, а не ради разрушения. Пустой бланк для утверждения комиссии. Компромисс. Под официальными бумагами лежал сложенный вдвое лист бумаги. Гермиона развернула его, и сердце сжалось снова. Он написал ей сотни карточек, оставлял записки на столе, и сейчас, видя этот наклон букв, она поняла, как сильно по нему соскучилась. Не по нему, мысленно поправила она себя. По почерку. Она прижала пальцы к запястью поверх резинки. Рефлексировать эту ложь было бессмысленно. «Маленькая моя, Я обдумал наш сегодняшний судя по хронометру, уже вчерашний разговор. Наверное, это немного высокомерно с моей стороны — делать проект доступа к библиотеке целым рождественским подарком, но моя фантазия меня подводит, так что пока так. В любом случае, подарков всегда может быть несколько, если меня осенит. Наверное, так и будет. Ладно, признаюсь, что помимо этого я присмотрел кое-что в Косой аллее, пока мы гуляли. Всякие полезные мелочи. Но не думай, что ты получишь их просто так. Я планирую напроситься к тебе в гости на днях и спрятать их у тебя дома, чтобы ты поискала, моя неугомонная исследовательница. Когда ты получишь эту записку, все уже должно быть готово, и я очень веселюсь, представляя твое нетерпение. Но я просто хочу, чтобы ты знала. Я согласен. Знания не должны гнить в подземельях, если они могут послужить благу. Никогда не знаешь, может, даже нашему. Я не отдам наследие семьи на растерзание Министерству, но открою двери для тех, кто понимает ценность этих книг. Особенно колдомедикам. Мы откроем. Это ключ от библиотеки, пусть хранится у тебя. Сбереги его. Номинальный, конечно, но сейчас по закону жанра мне надо выдать что-нибудь про то, что он тоже должен быть там, где хранится мое черное сердце. Пожалуйста, когда будешь читать, сделай хотя бы вид, что оценила уровень этого весьма жалкого, но честного пафоса. К дракклу. Оно твое. Без остатка. Просто знай: если ты захочешь что-то сделать, я буду рядом. Даже если не до конца это понимаю. Всегда твой, Драко» Гермиона отложила письмо на покрывало и уронила лицо в ладони. Она не стала запрещать себе плакать. Чертов Малфой. Выпотрошил одной-единственной запиской полуторамесячной давности. Ее Драко. Пока она ненавидела весь его мир в библиотеке Министерства, он писал это ночью без сна, все думая о ней. В состоянии своеобразного счастья? Если бы она просто немного подождала. Если бы она не накинулась на него с обвинениями, не требуя… Чего вообще она требовала? Признать ее жертвой? Компромиссов? Она не дала ни ему, ни себе возможности для них созреть. Снова бежала впереди Хогвартс-экспресса, пытаясь силой проломить стену их абсолютной несовместимости. А была ли она такой абсолютной? Любовь — это когда ты видишь. А он — видел? Она убрала письмо обратно в папку и вышла из комнаты. В гостиной раздавался смех. Блейз рассказывал какую-то небылицу про итальянских гоблинов, отец качал головой, а мать нарезала пирог. Гермиона подошла к столу и положила руки на спинку свободного стула. Судя по абсолютно влюбленным глазам родителей, они не будут против ее затеи. Да и приютить путника — священная заповедь. Наверное.       — Блейз, я хочу еще несколько дней побыть с родителями, — сказала она ровным ясным голосом. — Если хочешь, оставайся у нас, но придется спать на диване. Отелей поблизости нет. Раньше она бы в ту же секунду вцепилась в порт-ключ и бросилась в Лондон спасать ситуацию. Но сейчас она разрешила себе взять паузу. Ей нужно было закончить то, за чем она приехала. Надеть кислородную маску сначала на себя, иначе они так и задохнутся, пытаясь спасти друг друга.       — После ашрама — напугала гиппокампа водорослями, — фыркнул он. — А потом? Ее мозг моментально выдал готовую справку. Напряжение, стресс, удержание воспоминаний о травме... Щелк. Резинка послушно обожгла кожу. Блейз посмотрел на нее заинтересованно, но вновь ничего не сказал. Господи, Гермиона, остановись. Забини имел в виду чертову средиземноморскую рыболошадь, которую одомашнили русалки. Обычная волшебная поговорка. Хватит препарировать чужую речь в поисках скрытых диагнозов. Или заглушать боль привычной интеллектуализацией. Просто дыши.       — А потом мы вернемся по твоему порт-ключу. Забини медленно улыбнулся. Его темные глаза блеснули пониманием.       — Ты открыла подарок.       — Да.       — Ну и что там, что? Гермиона посмотрела на свои пальцы, все еще помнящие тяжесть старого ключа, перевела взгляд на родителей, которые нашли свое тихое счастье в этом пыльном саду, в абсолютной глуши, и улыбнулась. Глядя на эту странную картину на кухне, она вдруг поняла, что миры могут соприкасаться без взрывов — достаточно лишь того захотеть.       — Ключ от дверей, которые я пыталась выбить головой. Кем она была? Она по-прежнему не знала ответа на этот вопрос. Но прямо сейчас Гермиона четко понимала одно: она очень хотела снова увидеть себя такой, какой видел ее он. Без кривых зеркал.