Cura te ipsum (часть 1/2)

      За столом сидели двое: некий пан Пиркштайна, которого в этих краях за пана могли бы и не признать: шелковая рубашка, кожаные, но простейшего кроя сапоги, да изящная походка человека, которому обе ноги еще в отрочестве отдавил медведь – в окрестностях Кунштадта так вполне мог выглядеть средней руки торговец, попавший в переделку из-за своих товаров или в драку в местной корчме.       Место напротив этого во всех остальных смыслах вполне привлекательного молодого человека занимала племянница местного землевладельца: высокая, статная, с прямым взором и легкой чертовщинкой в глазах да в усмешке. Платье ее было сшито по последней моде тех лет: украшенная золотистым шитьем сюркотта не имела рукавов – неслыханная дерзость! – и открывала взору острые плечи, ласкаемые жемчужной рубашкой тончайшего шелка.       На столе промеж двумя молодыми шляхтичами – шахматный набор: искусно выделанные фигурки притягивали взгляд, заставляли рассматривать мастерски вырезанный шпиль на королевской короне, тончайшую талию ферзя и крученую конскую гриву. От фигур пахло теплым, уютным дубом и немного смолой: древесные ароматы смешивались с приносимым апрельским ветром цветением с местных полей: будто этого места не могли коснуться невзгоды или хотя бы простые человеческие неприятности. Идиллия.       Впрочем, напряжение за столом ощущалось ничуть не менее явственно: игра давалась нареченным с трудом – легкая, деятельная натура обоих не была предрасположена к долгому обдумыванию каждого хода. Потому спустя полчаса от начала уже в обоих игроках панов не распознал бы никто: лицо Яна раскраснелось от волнений, нога Житки была согнута в колене и поджата к груди – прямо на лавке; брови обоих нахмурены, лбы в испарине; Житка нервно кусала губу, обдирая заалевшую кожу, Ян запустил пятерню в свои волосы и почесывал затылок – будто надеялся, что так мысль будет живее.       – Не сдаетесь, пан Ян? – игривая усмешка искривила губы невесты, – Один раз предлагаю, иначе бьемся до полной победы.       Ну точно, блефует! Если б знала, что побеждает с гарантией, не пощадила бы чувств и сразу шла до конца, любуясь его поражением: значит, где-то видит возможности для его, Яна, выигрыша. Осталось только увидеть их самому.       – Разумеется, нет, пани Житка: не приучен сдаваться, – блеснул ответной улыбкой жених, – хоть вам и не стыдно бы было, но честь все равно не велит. До победного, так до победного!       Переведя взгляд на доску, украдкой взглянул на невесту: авось выдаст глазами, откуда предвидит беду. Уловка не подвела: ее взгляд напряженно вцепился в вороного коня – грива резная, будто сплетенная, смотрит на белую пешку вперед, будто сам Ян на Житку: добыча должна быть несложной, но в один ход не достать. Белый конь же нацелен на пешку Яна: и ее он достанет легко – почему, собственно, до сих пор не забрал? Точно – обороняет позицию: сдвинься он в эту сторону, пропустил бы вперед его короля.       Белый конь навевает тоску: в сознании проносятся недавние события – как укрылся за ним, оберегая Ганушево бездыханное тело, как стрела, прилетевшая в шею, сразила верного друга навеки и тот пал, защищая своего господина: что в игре, что в бою. Птачек всегда представлялся себе белым королем, если на то уж пошло: великолепным рыцарем на страже добра. "Какой из тебя теперь белый рыцарь, когда стольких убил, и без сожалений?" – горько подсказывает внутренний голос, – "Черный всадник и есть, за того и играешь."       Что ж, раз сторона уже выбрана, за нее и сражайся – не сомневаясь, гоня лишние мысли прочь. Постигать эту простейшую истину пришлось в ускоренном темпе: в водовороте последнего года Ян сменил сторону столько раз, что уже и не мог сосчитать – но приняв однажды решение, нужно было все силы, всего себя вкладывать в битву: зазеваешься – быстро останешься без головы.       Здесь же, правда, есть время немного подумать: сделав четыре коротких выдоха через нос, он прикрывает глаза – из-под опущенных ресниц силуэты фигур чуть видны, но это и придает полю четкость. Значит, конь: он блокирует пешки – чтобы те не продвинулись дальше. “Получается, это мой козырь,” – думает Ян, “Двигать его в первый ход будет рискованно: посмотрим на правую сторону.” В правой части доски стоит его пешка – не встретив препятствий, вполне может превратиться в ферзя. Белый король ее не догонит: стоит далеко, и двигаться может на клетку за раз: можно попробовать, хоть и замысел будет совсем очевиден.       Передвигая пешку вперед, Ян не может не думать об Индро: а ведь верно, чем-то похожа судьба – из пешки, разменной монеты, в панские спутники – вторую важнейшую фигуру на поле сражений. Да и сильнее самого короля ферзь стократ: за ход – хоть через всю доску, но всегда в поле зрения держит монарха: чуть опасность какую заметит, бросится зверем наперерез – и уничтожит, растопчет, разорвет, если нужно.       Белый конь Житки защищает границы: заметив очевидную цель шага вперед, встает поодаль немым стражником – мол, дальше ни шагу. Но Яну того только и надо: его король сам не промах – потребуется – выйдет в битву с любым: подвигается на шаг ближе к коню – нападает. “Сейчас же с дороги!” – будто он произносит, – “Мой будущий ферзь не падет жертвой какого-то мелкого всадника.”       Два хода – и Ян видит, почему черный конь так беспокоил невесту: теперь он нападает на белую пешку – и на ту она, видно, рассчитывала, как Ян – на свою. Даже ближе стоит – до ферзя рукой подать было, но не теперь. Теплое предвкушение разливается в его груди: неужели это будет победа?       Но прежде можно заставить даму понервничать больше: одним ходом второй конь ставит шах королю. Тот отступает позорно на шаг, но Ян не сдается: еще один ход – снова шах: король белый метнулся обратно, загнанным зверем скользя по открытому полю. Теперь можно пустить в ход основного коня: встав в окружении вражеских пешек, тот следит неусыпно: больше не двинутся: один ход – и три верных вассала стоят, не смея сделать ни шагу.       Не умея скрыть торжество, Ян переводит взгляд на невесту: уголок нижней губы скусан в кровь, чуть дрожит; пальцы, сцепленные под подбородком, едва побелели – до такой силы вцепились друг в друга, что еще чуть – и сломает наверняка. – Что же, пани, сдаетесь? – ухмыляется он, вторя ее же словам лишь пятиминутной давности.       Житка не отвечает: одним махом руки вдруг дергает доску вбок – фигуры, стоявшие ладно и ровно, с тихим стуком сталкиваются между собой и разлетаются по левую сторону; вторым махом стряхнув их на пол, Житка поднимается с места:       – Вы меня отвлекли! – гневно молвит она.       – Это чем же? – всерьез спрашивает ошарашенный Ян.       – Взглядами вашими – на что пристально так любовались? Думали, не замечу? Или, может, рассчитывали, что увижу – и, смутившись, как служанка в корчме, за красивые глаза вам отдамся?       Ян не мог скрыть своего удивления: мысли в голове сталкивались одна с другой, будто рассыпанные нынче по полу шахматные фигуры, и не находили выхода. Какой дьявол попутал ее? Ведь сама предложила игру: и играет взаправду неплохо – только взгляд на коня ведь и выдал: не заметь его Ян, проиграл бы вчистую. И причем тут служанка в корчме? Не на раздевание вроде играли. Округлив голубые глаза и бессильно пожимая плечами, он ответил:       – Пани, простите, если обидел вас чем: правда, в толк не возьму, чем конкретно. Любовался я вами, и простите, если назойливо: но уверен, что ко взглядам вам не привыкать – не вчера родились ведь красавицей. И, признаюсь, сам свой выигрышный ход заметил не сразу – но сегодня фортуна ко мне благосклонна, хоть играете вы и сильнее. Благодарю за игру, – спохватившись, поднялся и отвесил церемонный поклон, – мне было весьма интересно.       – Интересно, конечно, – фыркнула Житка, – уж простите, не могу в том ответно признаться, – резко бросила фразу, развернулась на каблуках и вылетела из зала, напоследок хлопнув тяжелой дубовой дверью – и откуда силы взялись: их слуги по двое по утрам открывают.       Вслед ей ошалело смотрел по-прежнему ничего не понимающий Ян.

***

      По внутреннему двору Житка мерила быстрым шагом свой путь – без конечной цели, просто куда глаза глядят. Ходить, будто рыцарь, мешали нижние юбки: зло подхватив их руками, устремилась к воротам – пройтись вниз, к ручью. Пани так шествовать неприлично: но кого волнуют приличия, когда жизнь на кону?       И ведь точно жулил: только она не заметила, где. Может, фигуры подвинул, пока она отвлеклась? Да нет, не могло быть: ведь смотрела на доску все время – разве что на секунду взглянула в чужие глаза – если тогда он успел, то талант пропадает: должен не паном быть, вором – и чего только с Сигизмундовым войском мечами дрались: прокрался бы в королевские комнаты да подлил яду в вино – всех дел на полдня, и не нужно лить кровь.       Прохладный воздух, игравший в ее волосах, успокаивал – самую малость; быстрый, четкий шаг помогал выбить злость. Как перешла на бег, не заметила – и вот уже пред глазами ручей: извивается, будто змея, насмехается – “Вот такой же достался тебе изворотливый муж.” Не выдержав, размахнулась рукой по стылой воде, будто по щеке суженого: получай, будешь знать, как обманывать честную пани!       Последний жест выбил из легких весь дух: внезапно заныли непривыкшие к упражнениям мышцы – и верно, ведь дверь не пуховая: как она ее вообще с места сдвинула, непонятно. В попытке унять боль опустилась у ручья на колени и сунула руки в стылую воду: поток обнял ласково, будто и вовсе не обижен был на удар – знает ведь, что она не со зла.       Ледяная вода понемногу приводила рассудок в порядок. Вдруг захлестнула незамеченная в негодовании нестерпимая жажда: припав прямо губами к ручью, сделала несколько жадных глотков. Холод лечил, успокаивал: захотелось броситься в его объятия целиком – в ручье не искупаться, но хоть лицо омыть можно: зачерпнув полные ладони воды, окунулась в нее, и еще, и еще. Этого показалось мало, и, прикрыв глаза и склонившись чуть ниже, опустила лицо целиком под холодные струи. Хорошо, отрезвляюще: пусть и нечем дышать, но гнев отступает, и страх отходит на второй план.       “Вот чего Индро сидит по утрам у бадьи,” – подумалось ей невпопад, – “наверняка тоже злость холодом глушит.” Интересно, что не дает покоя ему? Тоже злится? На Яна или, может быть, на нее – что заберет его друга, или выдаст секрет? Это он ее плохо знает: Житка не могла бы, не покрививши душой, сказать, что до жизней других ей нет дела – но любопытство – не самый страшный порок, разве нет? Другое дело, что осуждать за любовь не казалось имеющим смысл; как судить за то чувство, над которым не властен?       Что на тот счет говорило Святое Писание, Житке не было дела давно. Лет с двенадцати, если быть точной: тогда она в первый раз пробралась мимо стражи в библиотеку дяди – до тех пор все книги, что ей приносил гувернер, проходили строжайший контроль: глава семьи желал лично утверждать каждую страницу, что доставалась для уроков племяннице – и их по пальцам одной руки она могла бы пересчитать: Библия да пара рассказов, нравоучительно-тошных, с такой неприкрытой моралью, что могли бы и не трудиться вокруг оной историю сооружать – герои в них говорили заученно, книжными фразами, и в основном цитировали Господни слова. Хоть как притворяйся, поверить им не получалось: ни один из живущих на свете так не говорит.       Тогда же открылся ей совсем другой мир: на пыльных, давно не привлекавших ничьего внимания полках, нашлась целая сокровищница: забыв о времени, о дяде, что скоро воротится с охоты, она перебирала пальцами хрупкие страницы, сидя прямо на холодном полу: от пыли, поднимающейся в воздух на каждом перевороте, щипало в носу – но внимание ее было целиком поглощено пожелтевшими строчками: от греческих мудрецов до сборника скабрезных анекдотов. Сколько часов она провела, согнувшись над книгами, вспомнить бы не смогла: даже ворвавшийся в мутную тишину комнаты порыв свежего ветра внимания маленькой пани совсем не привлек – только дядин испуганный окрик вырвал сознание из глубин очередной легенды.       Криков в тот день было много: не в последнюю очередь из-за содержания прочитанного, но больше в голосе дяди было неподдельного беспокойства: “По всему замку искали – думали, уж похитили прямо из родового поместья! И сколько ты на холодном полу уж сидишь? К лекарю, срочно: не лето на улице – вон, пальцы все посинели от стужи: пошла прочь с моих глаз!”       Она и пошла: что прикажете делать? Но дорогу к любимцам запомнила накрепко: и теперь, несмотря на усиленные меры охраны непригодных для чтения молодых неокрепших девичьих умов писаний, умудрялась тайком, в сумерках, проскальзывать к книгам: когда стража удалялась на ночной обход – просто так; иногда один особый упрямец никак не хотел уходить, и приходилось брать хитростью и уловками: строить глазки, улыбаться умильно – однажды пришлось даже коснуться губами чужих.       В ту ночь обычные уговоры никак не работали: стражник, средних лет Далибор, стоял накрепко: “Пан не велел: ничего о том, пани, не знаю – но работой своей дорожу и терять понапрасну не стану, пусть и стоит мне это вашего гнева,” – а сам улыбается, скрыть усмешку не может: явно ждет уговоров дальнейших.       Житке тогда уже было шестнадцать: ее интерес к трудам античных мудрецов не угас, но чуть чаще, чем раньше, среди стопки книг, отложенных под лучиной для чтения, появлялись и те, что заставляли уши краснеть, а сердце заходиться в бешеном ритме – описания в них не изобиловали красочностью, но имелись гравюры: разглядывать их было стыдно, но отчего-то невыносимо приятно – хоть сплетенные чудища, изображенные на них, и странно смотрелись: замерли в неестественных позах совсем обнаженными, а на лицах – блаженство.       Образы из тех книг никак не вязались с закованным в полный латный доспех Далибором, но лицо его было открыто, забрало поднято: почему не попробовать то, о чем читала тысячу раз?       Подавшись немного вперед и замирая от собственной храбрости, мягко коснулась чужих губ своими: сухие, потресканные, слишком соленые – будто молочник передержал сыр в темном погребе. Необычно, не то чтобы слишком приятно: совсем не так, как в романах – но с другой стороны, в них и персонажей писали других: то благородные рыцари, или паны – уста их должны были быть словно мед. “Наверное, простолюдины для этого не предназначены,” – заключила Житка, и отстранившись, опустила глаза:       – А за такую награду пропустишь? – прошептала она, унимая сбившееся отчего-то дыхание.       – Быстро иди – забирай свои книги и спрячь, где угодно: пане мне не простят, если застанут вас здесь, – от волнения стражник запутался в обращениях, покраснел и неловко добавил, – пани Житка, прошу, никаких больше фокусов: я и так на своем месте еле держусь.       Отчего так, ей было известно: Далибору намедни устроили выволочку из-за драки в корчме – вроде ударил какого-то молодца, что посмел взглянуть на его, Далибора, невесту: подробностей было немного, но в суть конфликта посвящен был весь замок – начальник стражи, старый Якуб, разорялся весь вечер – за закрытой дверью, конечно, но раскатистый бас препятствий не знал: “Еще раз увижу!.. Да от стражника!.. Ты – закон и порядок, не крестьянский драчун… Прикажу плетью выпороть… И в колодки, на площади!”       То, что площади с колодками в Кунштадте считай, что и не было, старого вояку, похоже, не слишком смущало: и то верно, если Якуб не в духе, тут не только колодки на площадь своим ходом дойдут – висельница из ниоткуда материализуется.       Обрадованная успехом своего коварного – как ей тогда думалось – плана, Житка, не сдержав тихий смех, проскользнула за дверь. Выбрать книги оказалось непросто: две, максимум три она бы смогла унести: спрятать под юбку и не вызвать ни у кого подозрений вдруг в два раза раздавшимся стройным станом. Так, к сердцу прижался труд Аристотеля, спину подпер Гомер, а место под юбкой занял сборник рассказов о плотских утехах – двигаться в этой компании оказалось совсем непривычно, но до покоев – рукой подать, должна справиться.       Отворив дверь наружу, оглядела коридор воровато: в свете факела – только стоит Далибор: изучает внимательно стену напротив да водит ладонью по заалевшим губам. “Даже если специально каблуком буду стучать – не заметит,” – про себя усмехнулась она, но прошла все же на цыпочках, обходя разлитые пятна света на полу.       – Доброй ночи, пани, – послышалось тихое, когда заветная дверь уже скрыта была за углом.       Книги, конечно, рассыпались: и разумеется, в неподходящий момент – уже дойдя до коридора панских покоев, столкнулась лицом к лицу с дядей: от резкого шага в сторону заткнутая за пояс книга выпала на пол: слава Богу, Гомер, а не что-то еще. Покачав головой, Бочек склонился, изучая страницы, усмехнулся под нос и рукою махнул: черт с тобой, мол, читай, все равно не отступишься: “Только в библиотеке, как пани, не как вор, что по замку крадется в ночи.”       На том порешили: наутро в библиотеку пустили, не задавая вопросов – внутри было прибрано; поставили кресло, стол и свечу. Фолианты на полках сияли влажными, протертыми явно наспех, корешками, но коллекция заметно поредела: анекдоты и некоторые совсем скандальные книги пропали без вести – с тех пор Житка не видела ни одной – кроме той, что ночью все же донесла до покоев и схоронила на дне сундука под грудой девичьих платьев, что давно уже стали малы.       Из воспоминаний грубо вытащили рывком за плечо: собравшись было возмутиться такому непочтительному обращению, обратила свой взгляд на стоящего рядом: черно-желтая парча, расшитый кафтан – чуть потрепанный, правда, но ладно починенный; добрые, но встревоженные нынче глаза.       – Что же, пани, топиться решили? Так в ручье несподручно: на то лучше подходят река или пруд. Так племянник мой вам не понравился? – вроде шутит, но смотрит встревоженно: внимательно изучает лицо и будто гадает – неужели и вправду жизнь не мила?       – Что вы, пан Гануш, умыться хотела, и напиться воды: ручей чистый, из гор – здесь вкуснее всего, – по привычке очаровательно хлопнув ресницами, внутренне выругалась: от влаги те слиплись, потяжелели и вместо томного взгляда пустили ручей по щеке: будто плачет, – А вы так скоро с охоты? – спохватилась она.       – Бочек не врал: в ваших лесах кабана развелось столько, что совсем безбоязненно ходят – и выслеживать не пришлось: трех завалили, отправили повару, – хвастает он, подбоченясь – Дядя ваш поручения отдает, а я ноги размять пожелал: дойду, думаю, последнюю версту на своих – и тут вижу вас у ручья: лежите ничком, не шевелитесь – что подумать прикажете?       – Что притомилась от долгой прогулки по замку? – улыбается Житка, доставая из кармана платок и отирая им еще влажное лицо.       – Скорее, что племянник вас утомил, что вы в горе, что придется под венец с ним идти, – мрачно признается Гануш.       – Что вы, как можно! Пан Ян очень мил: не скажу, что такой судьбы я хотела, и решать предпочла бы сама, но, похоже, фортуна ко мне благосклонна, – улыбается, вспоминая недавний с ним разговор.       – Рад, что вы друг другу хотя бы не ненавистны, – заключает Гануш, – правда, рад. Ян, быть может, не выглядит идеальным кандидатом в супруги, но вы оба молоды – дайте панычу время: уверяю, проявит себя: у него доброе сердце, и умом не обижен; а сражается как – вы бы видели: не одну битву прошел, за собой вел людей при осаде… – распаляется Гануш, но Житка его прерывает:       – Как и друг его, Индро. Кажется, все это они вместе прошли. Не расскажете больше? – и смотрит внимательно, вглядывается в потеплевшие черные глаза.       – Индржих? – чуть помедлив, переспрашивает Гануш и хмурит брови: много ли ей известно? Или заподозрила что-то сама? “Аккуратнее надо, я его ведь предупреждал! Черт возьми, потому и просил не знакомить так быстро: оставался бы Индро в Ратае…” – и сам себя обругал: – “Он и остался, внемля приказу: что хорошего вышло? А с другой стороны, поехал бы с нами – возможно, остался бы здесь, под Кунштадтом, в стылой весенней земле,” – в отличие от Яна, который порою приписывал Индржиху совершенно немыслимые добродетели, Гануш не слишком верил в безоговорочную его победу над венграми, напавшими из засады.       Житка же продолжала молчать, лишь подтверждая его подозрения.       – Индржих – отличный боец и товарищ, Яна множество раз выручал. С таким другом ему никакой враг не страшен, – выбирает нейтральную ветвь.       – Пан Гануш, вы мне будто страницы из книги зачитываете, – отвечает на то ему Житка, – как жизнеописание рыцарей прошлого: “отличный боец, умный малый, герой”. Понимаю: вам важно представить все в лучшем свете, но ведь мне не с портретами жить, а с живыми людьми. Каков этот Индро? Я, признаться, его немного боюсь, – подпустила трепета в голос: так поверится легче, ведь верно?       – Индро? Зачем его вам бояться? – удивленно вскидывает брови Гануш, – он и мужа вам сбережет, да и вас, настань в том нужда.       – Я на поле брани с ним не собираюсь: а в мирной жизни страшусь – слишком он готов к бою, – признается она: было ли это лукавством? Не то чтобы: отстраненный взгляд синих глаз порой не на шутку пугал. Индро был временами таков, что один его вид леденил не слишком пугливую душу: жених, кажется, этого не замечал – может быть, кто-то, кто знал его раньше, может дать хоть какой-то ответ?       – Как же может быть “слишком”, – хохотнул Гануш, – когда вокруг постоянно враги? Наш с племянником путь сюда – тому подтверждение: окажись Индржих рядом… – и махнул рукой раздосадованно, – да чего уж теперь: выжили, и то ладно. Парень все потерял год назад: Сигизмундово войско сожгло его дом, на глазах убили родителей… История мрачная, расспросите когда-нибудь сами. Такие вещи оставляют следы, будь ты самый святой. Но в обиду своих он не даст, это верно – не после того, что с самим приключилось, – продолжал он, задумавшись, – но коли хотите, я за ним пригляжу: все одно ехать вместе в Ратае – поговорю с парнем, может помощь потребна ему.       – Не хочу вас понапрасну тревожить, – поняв, что здесь ничего не добьется, Житка пошла на попятную, – просто девичьи домыслы, не берите в расчет. Если пан Ян отвечает за друга, то поверю и я: ведь доверие в браке важно, не считаете ли?       Подняв брови выше, Гануш усмехнулся: неужели племянник цитировал его же слова? Растет на глазах, надо же: вот и дядино мнение наконец-то учел. Хотя кажется, что откровением он огорошил невесту в первый вечер знакомства: молодец, что сказать.       – Что же именно рассказал вам о друге племянник? – надо бы как-то аккуратно узнать. – Ничего сверх того, о чем бы сама догадалась, – теперь пришел черед Житки краснеть, – не хочу вдаваться в подробности: хорошо, что есть друг, что за пана, ни минуты не думая, рискнет головой.       “Не думая – это верно,” – досадливо про себя произносит Гануш: для верности даже язык прикусил, чтобы слова не вышли наружу – достаточно Яна с его откровениями: не стоит Житку еще больше пугать.       – И то верно, – протянул медленно Гануш, – не мне вам говорить, как с этим жить: но если позволите дать вам добрый совет, то я предложил бы принять дружбу Индро: парень он вправду славный, и старается изо всех сил угодить – пусть с кинжалом и вышло неловко, но и вправду порадовать вас он желал: к тому же, я сам не видел искусней работы. Захотите – научитесь с ним обращаться: проведете поболе времени вместе – так доверия больше возникнет: может, увидите в нем то же, что видит Ян.       – Я приму ваш совет, пан Гануш, спасибо. Хочется верить, что не пожалею о том, – улыбается робко в ответ, – воротимся в замок, я думаю, дядя заждался.

***

      В обратный путь выдвигались в составе существенно большем: из Ратае присланы были пятеро бравых солдат. Каждый – вооружен до зубов, в запасе стрелы, ручницы; с собою захвачен по меркам панов подогнанный латный доспех: больше никаких испытаний удачи – всех неприятностей избежать можно, если загодя их предвидеть: раны от стрел лечатся вовремя надетой кольчугой, вражеский меч, разящий в горло, не страшен тому, кто загодя облачился в прочнейший койф. В продуманной подготовке отъезда чувствовался дух старого сотника: покинуть Ратае на столь долгий срок он не мог, но незримо, казалось, присутствовал – Ян будто слышал его строгий голос – как тот распекал нерадивых солдат да сетовал на легкомысленность пана: “Вот помрешь с неприкрытой глоткой в бою – ух, тогда я тебе покажу!”       Расстраивать сотника было неловко и даже чуточку боязно – впитанный с детства перед ним пиетет давил на сознание: потому, улыбнувшись собственным мыслям, Ян послушно надел все, что требовали – пусть и весило облачение столько, что клонило к земле: мысленное присутствие неподалеку Бернарда заставляло держать спину ровнее и нести это все на себе без каких-либо жалоб: вдруг и правда помрешь – ведь достанет в посмертии нравоучениями: “Сколько раз я тебе говорил?!”       Попрощались с Бочеком, Житкой: свадьбу готовили месяца через три, на исходе лета – до тех пор всем готовиться: собирать невесте приданое, жениху подготовить весь город – гулять собирались в Ратае, и приглашены будут все: времена нынче мирные, пусть люди увидят – пане ничего не боятся, и им больше не следует: пора жить с соседями мирно и не ждать из ниоткуда беды.       Ранение Яна хранили в строжайшем секрете: в Ратае за последние месяцы и без того доставало хлопот – пан должен приехать здоровым, счастливым, и без намека на немощь: потому прежде чем выезжать, провели в Кунштадте еще почти месяц – на виске да на шее раны уже затянулись, и только при ближайшем осмотре видны были тонкие ниточки шрамов: спасибо мастеру, что точил Эрику меч – лезвие было острейшим, и следа почти не оставило.       Под лопаткой по-прежнему ныло, особенно в дождь – но Ян уже твердо стоял на ногах и мог держаться в седле. Статный белый конь – замена печальная: тот был, несомненно, хорош – лучший красавец из Кунштадских конюшен, пожалованный самим паном Бочеком – но все же не та боевая подруга, с которой Ян прошел длинный путь. Конь был норовистым, сильным и резвым – прекрасно для скачек, но для тела, что еще месяц назад лежало одною ногою в могиле, и отзывалось ноющей болью на каждый рывок, был настоящей проверкой на прочность.       В этот раз торопились не слишком, и путь, выбранный Ганушем совместно с советником, Ульрихом, ныне пролегал через села: “Останавливаемся только в корчмах, хватит с нас лагерных приключений,” – ворчал поседевший в поездке солдат. Индро держался от Яна неподалеку – и все равно на дистанции: глаз не сводил, но в разговоры почти не вступал: витал, видать, в собственных мыслях – а о чем они, черт его разберет: Ян пытался вызнать неоднократно – уговорами, лестью, приказами даже, когда остальное не помогло, но тот не сдавался: “Все в порядке, стараюсь не терять бдительности,” – только и отвечал верный друг, и другого ответа от него не добьешься: упрямится и молчит, отмахнувшись.       Поначалу Ян думал сманить его на охоту: там, глядишь, можно разделить на двоих мех с вином – вдалеке от наблюдательных взглядов, быть может, Индро расслабится и поведает наконец о том, что гложет его. Но план Ульриха похоронил зыбкие чаяния: ежели ехать короткими перебежками между селений, то и охотиться незачем, и вдвоем не останешься: повсюду стражники да десятки людей.       Поговорить в Кунштадте тоже нормально не вышло – Индро будто его сторонился, да и случая не было, честно сказать: то на охоту с дядюшкой надобно ехать, то посетить званый ужин по случаю помолвки – без Яна никак, он там главный гость – то – вот еще ведь напасть – Ганушу письма писать помогать (читай, под диктовку записывать: дядюшка сам наотрез отказался – рука, видите ли, после падения пана не слушает! Как кости кидать да держать в руках кубок, так работала на ура – ни дрожи, ни неловких движений).       Так что Ян приходил, сверкал белозубой улыбкой, стрелял с тридцати шагов зайца – пусть видят, кого принимают в семью; часами писал о делах: “Ничего себе новости! Это мы столько грошей окрестным панам должны? А чем возвращать будем?” – беспокоился он, взирая на загадочную дядину улыбку и не находя в ней прямого ответа – и снова писал, стрелял, смеялся над чьими-то остроумными – после четвертого кубка вина, разумеется – шутками и добирался до своей комнаты далеко за полночь: падал в кровать, не всегда успевая раздеться, и засыпал мертвым сном – до утра.       Пару раз он пытался, закончив с дневными обязанностями, заглянуть к Индро: на робкий стук пальцев о дерево дверь отвечала глухой тишиной – то ли тот где-то гуляет, то ли спит и не слышит: заходить же, не услышав ответа, в замке, полном чужих незнакомых глаз и ушей, казалось неправильным – мало ли, как воспримут.       Однажды не выдержал, и оглянувшись вокруг и не заметив подозрительных лиц, толкнул дверь в его комнату – Господь с ними, с приличиями: убедиться бы, что его друг в порядке. Продуманный загодя план: сказать, что дверь сама от стука открылась, удивиться притворно – но раз уж зашел, наконец объясниться – потерпел крах тотчас же: дверь оказалась запертой изнутри на щеколду. Барабанить в нее и перебудить тем самым ползамка не казалось разумным решением, даже учитывая влитое в собственное нутро содержимое половины бочонка спиртного: временами Яну казалось, что пронзи его теперь кинжалом противник, мигом спьянеет – кровь должна была давно замениться вином: “Будто Христова, ей-Богу,” – хмыкнул он вслух и ушел восвояси.       Днем он пересекался с Индро нечасто – при посторонних да в перебежках между делами особо не потолкуешь: так что ограничивались приветственными кивками да короткими разговорами ни о чем: правда, даже вид друга поселял в сердце тихую радость – посмотреть в эти глаза, почувствовать тепло пальцев при мимолетном пожатии рук – все было лучше, чем ничего: рядом было спокойно, тепло, безопасно.       Смотря в его по-прежнему изможденное лицо, Ян будто бы перед ним извинялся: пытался хоть взглядом, хоть жестом сказать: “Я все еще здесь, я с тобой: вот сейчас все уляжется, и потолкуем, и будет, как раньше.” Куда там – передышки не было даже в далеких планах: но Ян верил, что хоть в дороге удастся того разговорить – до тех пор, пока Ульрих, семь чертей ему в задницу, не озвучил свой гениальный план возвращения в Ратае.       Теперь же Ян бросал на него быстрые взгляды, оборачиваясь, якобы чтобы найти что-то в суме или поправить подпругу: встречался глазами с его на долю секунды – пока Индро не переводил взгляд куда-то вперед. Лицо его было совсем нечитаемым, будто высеченным из твердого камня – ни эмоции, ни одной выданной бровью или мускулом мысли: чистый лист, да и только.       На второй день пути, на закате, подъехали к Хотеборжу: собирались заночевать и поужинать в местной корчме. Ульрих первым обошел все помещения: безопасно ли, не может ли в комнаты панов проникнуть незваный гость. Бросая в сторону Индро мрачные взгляды, ворчал еле слышно: “Ловец неприятностей, честное слово – кто еще по твою душу явится, как угадать?”       Индро только молчал виновато – почему-то на это даже не отвечал, хотя посмей кто в его сторону такое вымолвить раньше, уже бы лежал на земле. Перемену эту Ян отмечал, но особо не удивлялся: свои люди ведь, и не стоит в дороге сеять раздор.       Комнату для себя Ян вытребовал на двоих с Индро: “Не хочу оставаться один, не после того, что случилось!” – поджал губы капризно, на груди скрестил руки, – “Тебе же выгодно, Ульрих, не придется меня проверять – сторожить будешь только пана Гануша.” Старый рыцарь смотрел неодобрительно, но тем не менее уступил. Той же ночью, когда все улеглись – часов в десять, не позже: выходить собирались с рассветом, и после долго дня в пути ночной отдых был необходим – Ян воротился в покои и застал Индро в кровати, уже готовым ко сну.