Глава 10. Amor vincit omnia
16 апреля 2025 г., 19:11
— Ну и поездка, — протянул Ян, картинно потягиваясь: было бы здорово, если б Индро еще в его сторону хотя бы взглянул, — ни минуты покоя нам не положено, а, Индржих?
— Да, пан: но я предпочел бы знать, что ты в безопасности, — тихо отвечал ему друг.
Пан? Опять? Ян мысленно выругался: да что же такое — думал, уже отучил.
— Индро, в который раз умоляю: расскажи, что случилось! Или я… — напустив на себя угрожающий вид, направился прямо к нему, — буду пытать, всю ночь, и тебе не понравится, — дьявольский огонек зажегся в глазах.
Отскочив от него, будто от прокаженного, Индро замер кроликом в западне: гулко сглотнул и пошел на попятную, упираясь лопатками в стену и выставив руки вперед:
— Ты еще слаб после того нападения — еле ведь в седле держишься: прошу, не доводи до греха.
— Так уже, и давно, — кисло улыбнулся в ответ ему Ян, — так что давай, не томи и выкладывай: что с тобой происходит? Почему меня сторонишься? Говорят, ты не спишь по ночам: полюбил местную девушку, может? Или Тереза прислала из дома письмо? Все равно ведь дознаюсь, сам лучше скажи.
— Я отвечал уже: со мной все в порядке — не изволь беспокоиться: немного устал в последние дни, болит голова. Да и просто стараюсь не отвлекаться — вдруг снова на тебя нападут: хочу быть готов и во всеоружии.
— Болит голова? Может, к лекарю? — обеспокоенно двинулся ближе, будто сам хотел посмотреть, и вдруг прищурился подозрительно: — Голова, говоришь? А как твой желудок? Помнится, в Кунштадте тебя он подвел.
— Желудок? А-а… — скосил глаза влево, будто ища в углу комнаты ответа, — Все в порядке, спасибо. В смысле, тоже болит, но получше — скоро в Ратае будем, вернусь к привычной еде, и совсем все пройдет.
— Индро, блядь! Сколько можно? — в волнении Ян подошел еще ближе и уперся тому ладонью в плечо: хотелось сжать его крепко, встряхнуть — может, мысли в голове тогда встанут на место и его друг вернется к нему, — я уже в любви тебе клялся, ты мне, помнится, тоже: что такого еще есть на свете, что ты мне не можешь сказать?!
Припертый к стене — в самом что ни на есть прямом смысле — Индро молчал, опустив взгляд. Дыхание смешивалось, заполняя все между ними пространство: в дрожащем меж ними воздухе чуткий нос Яна вдруг различил дух спиртного: сам он уже два дня в рот ни капли не брал — переводил дух после Кунштадта. Значит, от Индро: краем глаза заметил припрятанный под кроватью кувшин.
Сердце бешено стучало в груди, и ладонь, крепко вжатая в плечо друга — обтянуто только ночной тонкой рубашкой — чувствовала вторящий ему ритм в чужих венах. Он тоже чувствует эту близость, как раньше, ведь верно? Тоже хочет подвинуться ближе, коснуться еще? Почему же тогда стоит, как истукан — не шевелится, глаза опущены долу, мышцы под рукой напряглись, ладонь сжата в кулак?
Словно перед ним дева, которую хочет взять силой — что бы ни говорили о нраве местных владык, Яну такое совершенно не нравилось: вот очаровать, заставить, чтобы сама захотела, сама умоляла — это было ему интересно: смотреть на порозовевшие щеки, на то, как темнеют от желания глаза, что сама сделать захочет, а где нужно будет направить — такие игры он очень любил: в том был азарт, и охотничья хватка, и победа казалась полной тогда.
Сейчас же сам он себе казался каким-то изувером, насильником: будто совсем против воли друга идет: Индро вжался лопатками в стену и избегал его взгляда так очевидно, что Яну даже захотелось, чтобы под рукой было зеркало — может, недели Кунштандских пиров обезобразили лик? Может, дыхание стало несвежим? Украдкой уткнувшись в свое же плечо, несмело дохнул — тонко пахнет мятным отваром, тем, что полоскал рот после еды.
Все должно быть в порядке — и, двинувшись робко вперед и склонившись, он накрыл губы Индро своими — вложив в поцелуй все, что доселе пытался донести лишь словами: «Ответь мне, пожалуйста! Откройся мне, не таись: знаешь ведь, идиот, что я твой навеки, что не существует препятствий, которых нам вместе не преодолеть!»
Ответного движения не последовало: мягкие, влажные, какими он помнил их, губы напряжены и сухи — Индро не шевельнулся: только мышцы плеча напряглись ощутимее, вытолкнув вперед его, Яна, ладонь. Что за черт… И отчего это было настолько болезненно — будто открыть самый страшный секрет и не услышать ответа?
Но ведь все это уже проходили: Индржих тоже признался, что питает к нему теплые чувства — почему же сейчас их ни голосом, ни жестом не выдаст? Сейчас, когда, кажется, это нужнее всего? Ян шумно выдохнул: так не пойдет — он был готов не просить — умолять! Но если так пошло дело, то что ж — и вправду, не силой же брать?
Усилием воли заставив себя отстраниться — внутри, кажется, что-то оборвалось — он отошел к своему ложу и начал готовиться также ко сну. Переоделся, отвернувшись зачем-то, будто перед чужим: на сегодняшний день с него хватит первых шагов — и упал на кровать: та с соломой, не с мягкой периной, но и черт с ним: может, дискомфорт в теле хоть немного приглушит душевную боль. Замер, смотря в потолок и закусил больно губу: только бы чувств не выдать — подышал на счет, ровно, размеренно — пусть Индро думает, что заснул.
В другом углу комнаты раздалось шевеление: отмерев, наконец, Индро отклеился от стены и тихо лег на кровать в той же позе:
— Доброй ночи, пан Ян, — прозвучал сиплый, с хрипотцой, голос.
Ян решил промолчать.
***
Летние месяцы прошли в суете да в делах: успевай только вертеться. От обилия срочных — «вчера надо было» — задач у Яна, признаться, голова шла кругом: но то, возможно, и к лучшему — не оставалось времени для лишних мыслей и жгучей тоски, что накрывала, когда оставался один. Потому он с упоением вникал в особенности организации свадеб, выбирал скатерти для столов — хотя чем одна из них лучше другой, до сих пор в душе не мог разобрать — пусть, наверное, будет льняная; согласовывал с Бернардом трехдневный турнир — может, взять мечи деревянные? Не хотелось бы, чтобы кто-то спьяну убился; и — наконец-то, отдушина — планировал охотничий выезд для высоких гостей. Индро вроде был рядом — но вместе с тем далеко бесконечно: лично проходил весь периметр замка с Бернардом, обсуждал расстановку стражи: "По двое — лучше: подойди враг с двух сторон, встанут спиной к спине, отобьются; одного снять, незаметно подкравшись, даже в одиночку — плевое дело: зачем так рисковать?" Бернард ворчал, ссылаясь на свои десятки лет опыта, но не усердствовал: горячность Индро в этом вопросе была объяснима — каждого из новых солдат он лично тренировал, и потерять молодых, только начавших службу юнцов, из-за недостаточного внимания или неопытности было бы страшной потерей. Потому согласились на тактике Индро: стоять будут двойками, по ячейке у каждых ворот да внутри по периметру — через двадцать шагов: да, пойдут поперек расписания — людей нужно много больше, чем на регулярный дозор, но ведь и событие располагает: на панскую свадьбу приглашен был весь город. "Отоспятся потом, компенсируем как-нибудь," — излагал свой план Индржих, — "двух-трех на другой день я подменю." Бернард кивал и выслушивал — необычно для старого сотника, но таков уж был Индро: если в чем-то он сам горячо убежден, оппоненты заранее проиграли словесную битву. Сам же он и перебрал всю оружейную по кусочку — таскал в кузницу сразу по десятку мечей и клинков — и затачивал, доводя их до идеала: никаких осечек в бою для их верных солдат. Временами, пересекая быстрым шагом площадь Ратае — между десятой и пятнадцатой на сегодня задачей — или забегая к Макалу за какой-то мелкой починкой; посещая таверну: договориться о поставке вина — Ян ловил на себе обеспокоенный, манящий взгляд: но после последней попытки уговорить друга стать ближе, открыться, с усилием стряхивал с кожи желание повернуться навстречу и шел дальше своею дорогой. Иногда, разумеется, сталкивались: о чем-то буднично перешучивались — в основном, Ян, сам с собой — жали руки да хлопали по плечам: Индро — только по левому, памятуя, видно, о ране; обсуждали насущные планы, но не больше того. Тем, что его беспокоило все серьезнее, поделиться было и не с кем: Гануш отмалчивался, Индро был отстранен: а больше ведь никому не расскажешь — не в корчме же приятелям, в самом деле, о том говорить. Ратае оказался в долгах по самые уши: последние пятнадцать не самых спокойных лет опустошили подчистую кубышку. Снаружи по-прежнему держался ладный фасад: процветающий город, люди в довольстве; на панах одежды парчовые, лошадей содержат пристойно, на улицах почти нет бедняков — не считая скалицких беженцев. Но на бумагах все оказалось куда менее радужно: гроши, которые зарабатывал город, целиком уходили на оплату долгов — не долгов даже, процентов. — Как мы их отдавать будем? Чем? И на что нам нужны были ссуды? — в недоумении восклицал Ян: и верно, нужно было вчитаться в расходные книги пораньше — но кто виноват, что все занят был чем-то другим? Гануш не давал на то прямого ответа: — Не страшись: разберемся; пока кредиторы не стоят на пороге, не так все и плохо, — будто беспечно говорил он ему. Не то чтобы эти слова вселяли в Яна уверенность: с такими счетами они почти что разорены. Но дядя ведь опытнее: ему, наверно, виднее — и, подавляя сомнения в мыслях, он погружался все глубже в дела: читал переписку с соседями, разбирался в поставках угля и пшеницы, сочинял письма тем, кто одалживал денег — уклончивые, оттого и особо противные: «Благодарю за терпение, вами проявленное…» и все в таком духе — откуда брать гроши на покрытие займов, Ян совершенно не представлял. И еще эта грандиозная свадьба: да, Бочек платил половину, но даже часть этого дела по бюджету и так разоренного, честно скажем, селения, ударяла значительно — так что надо бы быть аккуратнее в тратах. Посему при подборе развлечений да украшательств на свадьбу Ян руководствовался именно этим соображением: льняные скатерти — здорово, шелк для того не так уж потребен: все равно разольют вино, раскидают огрызки — смысл тратиться на один раз? Охота — ладно: кабан да олени бесплатные — да и к тому же, продемонстрировать навыки тут сам Бог велел. Турнир — тоже не такие большие затраты; но призы отдадим вином, а не золотом (лучше бы и вовсе каким-нибудь званием — вроде «Лучший меч Ратае», но здесь уж как выйдет, людям нужны развлечения — пусть насладятся тем, что можно привезти из поездки домой). За всеми этими мыслями думать о странном отдалении Индро было совсем недосуг — хотя, оставаясь один, в тишине своей комнаты, Ян не мог не прокручивать в мыслях последний уединенный их разговор: почему ни слова в ответ, ни касания? Будто бы сам того не желал — но ведь Ян ясно видел: плечи дрожали, руки сжимались, чтоб не выдать стремления вперед. Если бы знал он Индро недавно, подумал бы, правда, что тот не хотел приближаться — но он знал, знал каждый жест, каждый мускул на любимом лице. Если бы Индро хотел — по-настоящему — отстраниться, то был бы расслаблен, но непреклонен. Если бы не желал рядом быть, если бы Ян был ему неприятен, не смотрел бы так пристально каждый раз, когда мог. Зачем прятал глаза? Это тоже Ян знал: когда мог в них вглядеться, видел только зрачки — тонкий ободок радужки не мог оставить сомнений: в бездонной темноте взгляда таилось такое, что в слова не облечь: желание, горечь и страх — может быть, что-то еще? Выяснить это не было ни сил, ни времени: дела занимали весь его день.***
За неделю до назначенной даты в Ратае прибыла делегация невесты: добрались без приключений — пара мелких неурядиц в дороге не в счет. У замка встречали, как подобает: нарядный жених, его опекун, стража в начищенных до блеска латах да местный священник: все были в сборе, все приветствовали дорогих — во всех смыслах — гостей. Ян кланялся: в пояс и легким кивком, улыбался выученно — к вечеру челюсть от натуги болела — целовал невесомо руки в перчатках, да смеялся над шутками: выходило натянуто, но ничего с этим он поделать не мог. Житка за прошедшие месяцы даже похорошела: чуть округлились впалые щеки, и это ей удивительно шло — другую бы, может, это сделало проще, но она налилась будто румянцем, как поспелевшее яблоко, появилась округлость в груди да в руках: платье на по-прежнему стройной фигуре сидело еще краше, чем раньше. Обсуждали охоту, дела да дележку счетов: пан Бочек был щедр — часть подписывал, будто не глядя. Иногда торговался — но больше для виду: тысячей больше, тысячей меньше — от казны не убудет, это он точно знал. Житка же чуть не с порога вытребовала пару уроков скрытного боя у Индро: "Вы, помнится, обещались — а я не забыла: все лето тренировалась сама, но хочу, чтобы мастер меня обучал — вас так хвалили, что очевидно: лучше учителя мне не найти." На скулах Индро проступал легкий румянец — похвалы были ему не впервой, но до сих пор краснел, как юнец, слыша подобные оды в свой адрес. Согласился, конечно — ведь сам предложил: "К вашим услугам, пани, когда захотите. Отдохнете с дороги и пошлите за мной: всегда готов услужить." На том порешили: гостей препроводили в подготовленные — еще за неделю — покои на втором этаже верхнего замка, и отправились далее по делам — задач еще оставалось немеряно.***
Свадебный день начался в Ратае за три часа до рассвета: в покоях невесты замершая часа на два жизнь — хоть немного поспать — встрепенулась с удвоенной силой: на кроватях, шкафах, поверх сундуков разбросаны были куски облачения: ленты, ткани, несколько пар разных туфелек — в комнате будто бы взорвалась лавка портного; венчало беспорядок невероятной красоты изумрудное ожерелье — примостилось на углу дверцы шкафа, будто гадая, за что с ним так непочтительно — и укоризненно бросалось в смотрящего искорками от свечей. Житка же, сонная, но не могущая сомкнуть больше глаз, мерила комнату беспокойным неровным шагом: так ли она представляла себе этот день? В юных девичьих грезах все было иначе: да, жених вполне был похож на принца с картинки, но ведь свадьба должна была быть по любви. Хотя этим мечтам конец был положен еще до того, как прочитала в романах: по любви не бывало почти никогда. Хорошо, что не стар, не оставит юной вдовой — на этой мысли она горько хмыкнула — ну, если так называемый друг не утащит в могилу жениха раньше срока: взгляд, что иногда замечала в глазах Индржиха, по-прежнему ледяной мертвой хваткой сцеплял все внутри. Накануне она, сбежав от служанок, под стеной замка брала у Индро последний урок: — Верно, пани, вот так: следите за светом, за движением ветра — темнее всего — под самим факелом, а ежели воздух овевает лицо, значит, противник вас не почует: со спины подойдете — ни минуты не медлите: ветер может перемениться, противники тоже не каменные — не дайте врагу ни единого шанса. Она ударяла по набитому соломой мешку, будто это был и взаправду противник: правильный хват освоила тому несколько солнц назад: кинжал крепко держать в кулаке, лезвие должно торчать из-под мизинца, не наоборот — да, не слишком красиво, но зато эффективно: из такого захвата не выбить кинжал. — Да, вот так: замечательно! — в голосе Индро слышалось странное — неужели то была гордость? — может, чуть резче: горло только кажется мягким — на деле же, по сравненью с соломой, усилий придется чуть поболе вложить. Вот, смотрите… Отогнув свой воротник, двумя пальцами взялся за зоб; секунду помедлив, добавил рядом и третий: — Поначалу кажется мягким, но если немного нажать, — голос его стал от давления глуше, — упираешься в твердость: но здесь — самое важное: если сможете лезвием попасть вот сюда, — двумя рядом стоящими пальцами проводит вверх-вниз, — враг повержен с гарантией: кровь выпустит всю, ни один лекарь уже не спасет. Смотрит в глаза: поняла ли, усвоила? Житка стояла ни жива ни мертва: уроки боя поначалу казались ей развлечением — да, необычным для пани, но кто же ей запретит? Будничные же рассуждения Индро о смерти, и о способах призвать половчее старуху с косой поселяли в сердце ее первобытный ужас. — На себе не показывайте, — дрожащим голосом попросила она: быстрее, чем сама смогла осознать, — и откуда взялось в голове суеверие? Помнится, маменька так говорила: почему это было нельзя, Житка так и не выяснила, но привычка — вторая натура, и в моменты волнений язык ее будто жил отдельно от разума, выдавая порою такое, что как бы потом со стыда не сгореть. Индро, что интересно, над этим не посмеялся: послушно опустил руку и мягко продолжил: — На себе не боюсь, а вам и верно, не следует: просто запомните, что показал и если придется, примените в бою, — напутствовал он, — Что же, пани, отработаете еще пару раз, и достаточно? Видит Бог, вы и сами мастер уже: научил вас всему, что сам знал и благодарен, что слушали. Захотите поупражняться с чем-то еще: милости просим, — на секунду задумался, — хотя если из лука стрелять, то лучше к вашему нареченному обратиться: стрелок он куда лучший, чем я. — В Яне терпения немного, — промолвила Житка, — верю, что он может все, но других учить — на то нужна выдержка, — со значением посмотрела на Индро, — и за это я вам благодарна с лихвой. Кстати, — немного смутившись, потянулась к карману, — я помню наш уговор: нарушать не намерена, но хотелось для вас сделать что-то в ответ, — в раскрытой ладони показался тонкий, нежнейшей вязи браслет. — Пани, зачем это? — кажется, ей удалось его наконец удивить. Еще пять дней назад, когда только начинали уроки, Индро наотрез отказался принимать за них плату: "Пани, оставьте и больше ни слова об этом, прошу вас," — отодвинувшись и будто защищаясь руками, произнес тогда он, — "Это часть моего вам подарка, не услуга на рынке. И к тому же, практической надобности вам в том нет никакой: так что это будет просто разминка: не для дела, а удовольствия ради." Теперь же Индро стоял с ошарашенным видом, переводя взгляд совершенно сбитого с толку человека между ладонью, на которой красовался тончайший шедевр ювелирного дела, и своим крепким запястьем — прикидывая, видно, картину, что они вместе будут из себя представлять. Смотреть на это было настолько уморительно, что Житка не смогла удержаться: — Примерьте, прошу вас: под цвет ваших лат — самое то! — встрепенулись густые ресницы. — Да я же… Как можно? — смущение в голосе Индро можно было резать кинжалом и продавать на развес — "как снадобье для смирения нравов — некоторым осмелевшим от своей благородности панов," — подумалось Житке. — Ну как же: все рыцари носят — наряду с кулонами с локонами любимых им дам. Я, вам, конечно, не дама сердца, но невеста вашего друга — почти то же самое, — и, пряча усмешку, взяла ловкими пальцами браслет с двух концов: потянулась к неумело протянутому мужскому запястью — сжато в крепкий кулак, почему-то немного дрожит; краем взгляда отметила на нем шрамы: затянувшиеся много лун назад, и один рядом — свежий, от того же кинжала, что покоился нынче в руке, прижатым мизинцем к ладони. Обвив серебряной кованой нитью в самом узком месте, что смогла отыскать — почти у ладони — даже восхитилась слегка: сидел браслет плотно, но застежка сошлась: искусно выделанные на нем ветви и листья встречались со шрамами и украшали их, дополняя, будто терновый венец. На лице Индро отобразилось полнейшее замешательство: неловко взглянув на руку, поднял взгляд на нее, попытался изобразить вроде улыбку и залился краской по самые уши; поклонился, кажется, забыв, как дышать; прижал левую руку к груди и тут же отдернул, будто металл был раскален докрасна, и уже открыл было рот, чтобы что-то ответить. Не в силах сохранять серьезный вид дальше, Житка расхохоталась: — Для вашей невесты браслет принесла: он из старой шкатулки моей матушки, ныне почившей — мне позволили взять, что сама захочу. Этот красивый, с плетеным цветением: я любила его и носила, но Ян говорил, что Тереза сама — будто весна; вот мне и подумалось, что ей подойдет даже больше: хотела порадовать девушку друга. Ведь мы с вами, Индро, будем друзья? — Разумеется, пани, — покраснев еще больше: хотя, казалось бы, уж куда — Индро склонил голову, признав поражение, — ловкая шутка, ничего не скажу, — улыбнулся в ответ: в этот раз искренне — огоньки в синих глазах заплясали и рассыпались, встречаясь с солнечным светом: теплые, нежные, как весеннее небо. Таким его видит Ян? И как часто? Ведь сама Житка услышала его искренний смех в первый раз. — Вам тоже идет, между прочим, — усмехнулась она, склонив голову вбок и рассматривая, — помочь ослабить застежку? — Благодарю вас, не стоит, миледи, — Индро присел в шутовском реверансе, — приду в таком виде к невесте и буду хвастаться: мол, мои драгоценности блестят лучше, и на руке сидят краше. Отойдем от деревни на милю — сороки на меня нападут, а она в безопасности. Сложившись пополам от смеха — совсем не как благородная пани — Житка утерла рукой брызнувшую из уголка глаза слезу.***
Жених ждал у алтаря в своем лучшем костюме: наконец-то сшитый точно по его меркам золотой пурпуэн — точь-в-точь как тот, что был безвозвратно утерян по дороге в Кунштадт, шоссы — будто влитые, мягкие сапоги. Капюшон по случаю праздника синий — такого оттенка, что нигде не достать. В часовне давно собрались все приглашенные близкие гости — остальные придут на гуляния после, и в этой толпе Яна интересовало одно лишь лицо. Искать его было бессмысленно: лучший друг стоял рядом, тихим ангелом за правым плечом — но нельзя ни обернуться, ни опереться о крепкое тело на глазах у десятка людей. Несмотря на, казалось бы, прочную стену, что теперь между ними стояла незримо, Ян чувствовал присутствие Индро всем своим существом: за спиной — горячее дыхание, синева глаз греет уязвимую точку на шее и возвращается бдительно в зал. Почему-то сегодня, изо всех дней, ему казалось, что грудь бережно обнимают белые крылья — ласкают, поглаживая, баюкают в колыбели пуховой перины: «ты не один, я с тобой — все получится». Наверное, это все наваждение — нервный тик или недостаток ночного сна: но взгляд Индро сегодня и правда был мягче; рука, сжавшаяся на левом плече при приветствии, будто задержалась чуть дольше, сжала немного и сквозь ткань подарила немного тепла. — Люблю тебя, Индро, — прошептал мысленно Ян, в глупой надежде, что тот как-то услышит, поймет: может, почувствует, наконец, и поднимет забрало — раз уж сегодня скинул броню. Какая же все-таки глупость, конечно: клясться в вечной любви через полчаса придется другой — и правдивых слов Божий дом не услышит: настоящие сказаны в мыслях, а фальшивые — вслух. Потерявшись в собственном разуме, Ян не сразу заметил, как двери открылись: вот уже на пороге показались силуэты двоих: Бочек и Житка, пока неподвижны; все взгляды гостей устремились на них. Медленно, слишком медленно и неотвратимо процессия из двух человек устремилась вперед. Как там положено: смотреть на красотку-невесту со слезами счастья в глазах? В них и правда чуть неприятно щипало: глупо, конечно — у них далеко не самый худший исход. "Между прочим, и правда красивая," — думал Ян, взирая на Житку: платье ей подобрали простое, но ладного кроя — впрочем, казалось, что это не слишком важно: в случае Житки она украшала костюм, не наоборот — живой улыбкой, искрящимся взглядом: и то, и другое было в наличии, но сегодня смотрелось довольно фальшиво. Что ж, Ян невесту не осуждал: у самого сил еле хватило на сдержанный легкий поклон, когда Бочек, напряженно-довольный, передал руку племянницы в его собственную. Речь священника была нудной и долгой: что-то высокопарное о любви да почему-то о страхе пред Господом: кто-то вообще черновик проверял? "Наверно, забылось за остальными делами," — решил Ян с досадой: взглянув украдкой на Житку, заметил в глазах ее тот же вопрос. За спиной послышался укоризненный кашель: то, кажется, Гануш голос подал — недовольно священник взглянул поверх их голов на нарушителя безмолвного благоговения и по перемене в его глазах Ян понял, что угадал: дядюшка тоже был не в восторге от сулимых грешникам адских котлов. Пришлось прикусить себе щеку, чтобы не засмеяться; Житка, почувствовав, видимо, неуловимо сжавшуюся в ее руке руку, вопросительно глянула: по дрожащим губам да чертятам в глазах Ян понял, что тоже еле в себе держит хохот. Повернувшись тотчас же обратно к священнику, шумно выдохнул: если еще друг на друга смотреть, точно смех разберет — не оправдаешься ведь потом. «И почему нельзя было взять венчать нас Богуту?» — думал он, прикусив больно язык. Знал, конечно, ответ — и даже до того, как осмелился к Ганушу с этой идеей прийти: в приходе того так и не восстановили, да и странно бы было в Ратае чужака для того привозить: свой священник потеряет доверие паствы — как потом его проповедь слушать? Потому Ян терпел: «Ничего, остается недолго».
