Глава 11. Casus belli
21 апреля 2025 г., 14:57
Сон в эту ночь к Индро не шел совершенно: может быть, это и к лучшему — наяву хоть кошмары не мучали. В тишине своей комнаты он лежал на постели, смотря в потолок и считая часы и минуты до того, как запоют петухи.
День, если вдуматься, предстоял радостный: его друг мог наконец обрести свое хрупкое счастье — или хотя бы надежду на оное: Индро ее разделял. У самого упал камень с души, как завидел невесту: такая и нужна была другу — бойкая, смелая, ладная: все опасения Яна оказались напрасны и Индро за то горячо благодарил всех святых.
Теперь он мог быть за сердечного друга спокоен: случись с Индро несчастье, тот один не останется — рядом будет жена: неглупа и красива, и кажется, что со временем они могут действительно стать друг другу близки. В бою не защитит, разумеется: но на то есть другие, да и сам Индро, пока может и дышит, не позволит случиться дурному: лишь бы Ян не отверг, не отрекся от своего внезапно охладевшего друга.
Объяснить перемену в себе Индро Яну не смог бы — и даже не собирался пытаться: тот непременно окрестил бы все чушью, назвал темным в своем суеверии крестьянином: Индржих даже не стал бы с ним спорить — но отчего-то в душе своей верил, что, нарушь он в отчаянии данный обет, подкрепленный, к тому же, молитвой, друг падет замертво в тот же день.
В те ужасные дни, что Птачек метался в бреду между жизнью и смертью, Индро молился больше, чем за всю свою жизнь: говорил с Господом, неумело и косноязычно, но так горячо, как только возможно — перемешивал собственные речи с книжной молитвой, был готов клясться кровью, своей жизнью и всем, что имел.
"Kyrie eleison," — повторял он в стотысячный раз, — "все, что хочешь, отдам. Буду праведно жить — как потребуешь, не трону больше ни пальцем руки. Только не забирай его у меня, только не дай ему уйти."
Индро хотел бы, мечтал бы забыть, что именно на этих словах к Яну вернулся рассудок: тот заворочался, проворчал что-то сквозь зубы — наверняка были сжаты от нечеловеческой боли — и наконец-то вернулся к живым. Однако услужливый разум подсказывал и не позволял стереть эту картину из памяти: сам зарекшись от греха, он вымолил у Бога для Яна прощение — и отступать от клятвы был не намерен, пусть и стоило это всех его сил.
Сказать откровенно, была тому и иная причина: дамокловым мечом нависала на краю сознания Индро — незримо присутствовала в каждой мысли о Яне, но ее он гнал прочь: невозможно такое, просто не мог он это представить. И тем не менее, история, рассказанная нехотя Элишкой в Кунштадте, не покидала его беспокойного разума: тот солдат, что вернулся с войны и полюбил ни в чем не повинную девушку, тоже наверняка не желал ей вреда — однако же причинил, и желая забыться в любви, посеял еще больше горя.
Не то чтобы Индро примерял эту мысль на себя — слишком многое для него было иначе: Ян — не нежная дева, да и он сам не ревнив — но все же, но все же… Что, если и он над своим рассудком не властен? Что, если метка войны поведет его по тому же пути? Да нет, это глупости: порождение воспаленного разума — не веря в подобный исход, Индро, однако, малодушно держался за ту причину, что он сам себе объяснил и тихо радовался, что размышлять над второй не придется: какая, в сущности, разница, почему ему стоит держаться от Яна подальше?
Плата казалась разумной: за смертный грех — адские муки; правда, при жизни и на земле — но кого волнуют подобные мелочи? Жертва принесена, обет скреплен — не кровью, но воздухом, что покидал легкие каждый раз при одной только мысли нарушить: испытаний принятого решения на прочность не-милостивый Господь посылал Индро с лихвой — Ян, его милый, ничего не знающий Ян, будто нарочно старался держаться ближе, касаться так, как не следовало, оставаться наедине.
Сколько раз он был в крохотном шаге от того, чтобы сорваться и послать ко всем чертям договоренности с небом! — но вид Яна, до синевы бледного, на постели, что чуть не стала ему смертным одром, преследовал мысленный взор неотступно — и Индро держался: изо всех сил, что имелись в его бренном теле и слабеющем с каждым разом рассудке.
Долго продолжаться так не могло: и когда Ян в последней обреченной попытке добиться нежности сорвал с его губ поцелуй, Индро понял, что должен от него отстраниться: совершенно, совсем — пусть лучше Ян думает, что он охладел, наигрался в любовников, болен заразной болезнью: все, что угодно, только бы гордость не позволила больше ему подходить к Индро близко.
Выдумывать, к счастью, ничего не пришлось: не найдя в нем ответа — Боже, сколько на то ушло сил! ноги Индро совсем не держали: спасибо каменной стене, что давала опору еще несколько долгих минут — он сделал выводы сам и с тех пор не пытался ни словом, ни жестом напомнить о том, что между ними когда-то случалось: хвала панской гордости да выдержке, что были явно сильнее крестьянских.
Каждая последующая встреча, каждое слово в разговоре с паном отзывались в Индро немилосердной болью, но он о том не жалел: если таково его наказание, он понесет свой крест со смирением — не дрогнет под тяжестью ноши, не выдаст ни жестом, ни голосом жжения язвы, что разрасталась в душе.
Будто в награду за это, раз в несколько дней Господь даровал ему ночь поспокойнее: рассчитав верную дозу спасительного шнапса, принятую на сон грядущий, Индро мог проспать до рассвета, не увидев в кошмарах очередной смерти Яна — ниспосланный небесами намек был понятен: он на верном пути.
Ян ощутимо нервничал в преддверии свадьбы: напускной, подчеркнутой вежливостью Индро было не обмануть — глаза его беспокойно впивались в лицо при встрече, руки задерживались при приветствии на мгновение дольше, чем следовало: будто ища в нем защиты, поддержки, что Индро больше не мог ему дать.
Он и хотел бы: показать, что он рядом, обнять крепко-крепко, заставить забыть обо всем — но не мог: терновым венцом обет сковывал сердце — не стоит выказывать слабости и давать Яну ложных надежд. Потому Индро все силы вкладывал в организацию охраны на свадьбе: не словом, так хотя бы поступками выказать свою к Яну любовь.
Так и не сомкнув глаз за всю ночь, он поднялся с рассветом и принялся собираться: Индро должен был лично проверить расстановку бойцов по периметру замка, выдать последнее свое им напуствие, да отправиться исполнять обязанности свидетеля со стороны жениха: зайти за Терезой, вернуться в Ратае сияющей медной монетой — поднимать тосты за молодых, веселиться, будто в последний раз, да вполглаза следить за гостями — чтобы обошлось без непристойных для панской свадьбы сцен.
***
— Доиграется парень, вот вам мое слово, — произнес запальчиво Гануш, — будь он хоть семи пядей во лбу, попирать саму Церковь… святотатство, не меньше! Инквизиция нынче не дремлет, и гореть ему на костре, если не угомонится. — Но ведь в сути своей верно все говорит: да к тому же, недавно назначили ректором в Карловом университете: ежели инквизиции надобно было, давно бы нашли — есть точный адрес и кабинет. Но ведь не ищут: значит, и вправду наметился раскол в Церкви — значит, к Гусу прислушались? — рассудительно промолвила Житка. Разговор, верно, шел о Яне Гусе: том проповеднике, что быстро набирал популярность в Праге — его речи, пламенные и противоречивые, набирали сторонников с такой же скоростью, как и недоброжелателей: первые превозносили мессию, вторые же призывали сжечь его на костре, как отступника. Индро не слышал, с чего начался жаркий спор: заметил только, как разгоряченно рядились меж собой паны — дискуссия была в самом разгаре и он подошел убедиться, что та не перерастает в настоящую ссору: сегодняшний день не должно было ничто омрачить. Паны на его приближение не обратили внимания: возможно, Индро так хорошо освоил умение быть незаметным в толпе, но вероятнее, что все так привыкли к его постоянному рядом присутствию, что он воспринимался ими чем-то навроде говорящей по случаю мебели — в дела сильно не лезет, что услышит, не разболтает — и того им было довольно. Пока Индро вслушивался, силясь понять, кто оказался на чьей стороне, к компании спорщиков присоединился Богута: разумеется, с кружкой — явно не первой за сегодня — в руке. Бывший священник стоял на ногах удивительно твердо для количества выпитого: только тот факт, что тот через слово переходил на латынь, позволял Индро оценить, сколько спиртного было поглощено: — Beatus ille, qui procul negotiis, — изрек с задумчивым видом святой отец, — Гус пользуется полным доверием архиепископа, и пойти против него — значит, бросить вызов верховной власти, — он со значением поднял палец вверх. Сам удивленно воззрился на свой указующий перст и добавил, — не этой власти, а той, что Церкви важнее других. — Святой отец, — молвил Радциг с усмешкой, — уж не еретик ли вы сами? Не представлю, чтоб архиепископ одобрил ваши слова. — А чего мне бояться: что второй раз отлучит? — рассмеялся в ответ ему Богута, — или запретит проповедовать? Погодите, так он ведь уже: так что я, мои сыновья, — легкий поклон в сторону Житки, — и дщери, могу выражаться свободнее, чем вы все: Vita sine libertate, nihil, – залихватски закончил он свою речь. — Ну как сказать, — ворчливо подал голос Гануш, — вот отрежут тебе язык за подобное, посмотрю, как ты запоешь, — и сам расхохотался, — а без языка-то не выйдет! — Полно, друзья: напомню, что среди нас присутствуют дамы, — с нажимом произнес Радциг, — предлагаю оставить подробности еретических казней на другой раз. — Не сочтите за дерзость, пан Радциг, но некоторые, — укоризненный взгляд на теперь уже супругу, — из присутствующих дам сами завели разговор, — уточнил молчавший с момента прибытия Индро Ян. — Не все же о винах да об охоте судачить, как некоторые другие благородные паны, — в тон ему ответила Житка, — ваши друзья порядком меня развлекли: обожаю спорные темы! Если по делу, то Гус ведь сражается с еретичеством: чудеса, что в Вилснаке инсценировали, разоблачил — вот бы так было с каждым дурным суеверием: подменять им веру недостойно доброго христианина. Слова эти откликнулись в душе Индро уколом: не суеверием ли был тот договор, что он придумал себе в отчаянном безрассудстве? Сам себя моментально одернул: договор договором, а грехи его были вполне настоящими, как по Святому Писанию — и искупление их подразумевало хотя бы отказ повторно грешить. Так что движение его души было верным — пусть и не умел он облечь его в форму, что можно было представить на суд Церкви и ее верных слуг. Тема дискуссии, тем временем, переменилась: согласившись не соглашаться, оппоненты продолжили спор в более безопасном русле — Ян снова заговорил о предстоящей охоте, Гануш с радостью подхватил, а Радциг, кажется, не был столь увлечен. Подойдя ближе к Индро, он положил руку тому на плечо: — Как ты, Индро? Не видел тебя несколько месяцев кряду: расскажешь, что делается в здешних краях?***
Индржих сидел напротив отца за просто сколоченным деревянным столом: в честь празднества на улицу была вынесена вся мебель, что смогли собрать по Ратаевской крепости: день был погожий и гуляния рассредоточились по всему внутреннему двору. Внутри периметра верхнего замка рассадили виновников торжества да высоких гостей: отделанная искусной резьбой мебель царственно расположилась рядом с турнирным ристалищем: панам потребны хлеб вприкуску со зрелищами. Лавки и стулья попроще же были сосланы вниз, для крестьянских седалищ. Задумка была вроде понятна — но на пятый час праздника от изначального плана не осталось даже следа: грубо сколоченный табурет перекочевал прямо к ристалищу, на площади красовалось обитое бархатом кресло — взирало гордо на лавки вокруг и будто дивилось своему окружению. Компании и вовсе были давным-давно перемешаны: кузнецы пили с мельником, Пешеком; пани Житка смеялась над шуткой Терезы, Гануш выслушивал поздравления от восхищенных убранством замка солдат. Промеж всеми пирующими сновали с подносами слуги: своих подавальщиков в Ратае недостало — и пришлось нанимать по соседям, из окрестных земель. Слуги были расторопными, спорыми на руку: с легкостью балансировали на подносах по три кувшина разом и ловко уворачивались от выпивших лишку гостей: идеальная выучка. Краем глаза Индро отметил, что десяток из них — те, что нездешние — носили рубахи как-то не по-людски: рукава были слишком свободны, тело обтянуто так, что швы должны затрещать. Да и неясно, отчего бы им быть такими упитанными: работа в корчмах да на панских застольях — одна беготня, ведь целый день на ногах. Впрочем, может, в окрестных землях все как-то иначе: паны меньше пьют и все проводят время в речах? Радциг, казалось, не замечал окружавшей их суеты: стол был им выбран подальше от центра — с прицелом на то, чтобы, не скрываясь совсем уж из виду, можно было и вправду поговорить. Он внимательно слушал, расспрашивал: будто действительно то, что мог рассказать ему Индро, пробуждало в нем живой интерес. Обсудили Кунштадт, но не ранение Яна — пусть все вокруг заняты, но не стоило рисковать понапрасну. Когда были исчерпаны предыдущие темы, набравшись смелости, Индро решился спросить: — Одна мысль по-прежнему не дает мне покоя: я знаю, вы с Мартином были дружны: вспоминал тут недавно — ты у нас часто бывал, вы не раз делили ужин и пиво; помнится, в кости пару раз перекидывались. И однажды поссорились из-за простого меча — деревянного, что ты мне тогда подарил. Почему отец… в смысле, Мартин — был так зол на тебя? Из-за чего вы поссорились? — Индро замер, боясь и желая услышать ответ одновременно. — Ох, это… Курва, не слишком хотел я об этом рассказывать, — в голосе Радцига посышалась горечь, — но, пожалуй, что должен: больше живых свидетелей тем событиям нет: может, только Прокоп Люксембургский, но тот под стражей, в Прессбурге, у Сигизмунда — и вряд ли выйдет оттуда живым. Немым наблюдателем опустилась за стол тишина: Радциг молчал, вертя в руке кубок и подбирая, видно, слова для рассказа. Индро не торопил: Господь свидетель, он знает, как непросто бывает начать говорить — но у них есть все время мира: музыка на фоне замедлилась — сейчас юнцы будут приглашать дев танцевать: на свадьбе все заняты, их не потревожат в ближайшие пару часов, это точно. — Не знаю я, как начать, поэтому просто откуда-нибудь. Скажу сразу: Мартин был лучшим человеком, которого я в своей жизни знал: благородства в нем было на тысячу панов, и уж куда больше, чем имеется во мне самом: так что представлять тебя следовало бы по другому отцу, если бы только в людских глазах честь имела вес больший, чем титул. Любил я его — как брата, как друга: мы делили все на двоих — хлеб, вино, приключения, женщину… — да тебе ли не знать: кажется, тоже свезло и о рыцарской дружбе ты знаешь не понаслышке. Индро нахмурился: о подробностях дружбы между ним и паном Птачеком отцу было знать вроде неоткуда. Значит, речь и вправду о дружбе, о благородной, не приправленной смертным грехом. Может ли быть, что… да нет, точно не может! Радциг, тем временем, пригубив из потертого кубка, продолжил речь: глухо, каждое слово давалось с трудом: — Мы были молоды, и, конечно, горячие головы: хотя это больше я про себя — Мартин, — на этом имени глаза его потеплели и — это что, влага? — Мартин всегда был таким… — он покрутил в руке кубок и слово на языке, — будто бы старшим братом, что разумнее — хоть на йоту — и единственным, кого я бы послушал, даже будучи совсем без рассудка. К сожалению, не в тот раз… — выдохнул Радциг и опустил свой взгляд в чашу: будто надеялся, что вино притупит печаль. — В тот раз? — уточнил Индро. Видит Бог и архангелы, он не хотел торопить, но сражаться со своим нетерпением становилось все труднее. — Мы служили Прокопу из Моравских земель, — невыразительно, словно зачитывая страницу из книги, продолжал Радциг, — времена были смутные: после смерти Карла в их с Йостом вотчине начались войны — брат шел на брата, бились за власть. Сколько людей за то положили, и не представить. — Что, прямо как будто сейчас? — не выдержал Индро. Месть местью, и некоторым ублюдкам, которых знал лично, он и сейчас бы, не задумавшись, вырвал из горла кадык — но их с Яном миссия и регулярное с паном общение иногда заставляли взглянуть на картину чуть свыше: война казалась настолько бессмысленной, насколько можно представить — столько загубленных жизней, боли и ненависти — а все оттого, что братья, которых угораздило родиться под панской звездой, в детстве материнскую сиську не поделили. Счастье только, что в настоящем бою исторический экскурс подзабывался: Индро внезапно представил себя, в полном латном доспехе, на поле брани, вдруг замершим с просветленным ликом, как у святых на иконе: "За что мы сражаемся, братья? Сложим оружие, выпьем мировую! У меня есть с собой — из Ратаевских схронов припасено", и союзника, отвечающего голосом Сухого Черта: "Растудыть твою, малый, ты раньше не мог? Теперь уж ввязались," — и опирается тяжестью тела на меч, под которым лежит бездыханный противник. Отгоняя видение — точно, вином навеяло, надо бросать его пить: мужские напитки — пиво да шнапс — Индро гулко сглотнул: во рту оставался приторный привкус: — Я не то хотел… — хрипло, с сахаром на пересохших губах. — Нет, прав ты, мой мальчик, — выдохнул Радциг, — всегда люди сражались за власть: не за свою, разумеется — за панов в роскошных кафтанах: нам кажется, будто это благородно, красиво — сложить свою голову за сюзерена. Но ты знаешь об этом — ты видел смерть: есть ли в ней красота, сам суди. Вставшие перед глазами картины: Скалица, Тальмберг, Сухдол, лагерь разбойников в Прибыславице — не оставляли у Индро сомнений. Однако смущало ли это в бою? Да ничуть. В размахе молота, в свисте меча, в уклоне противника, что будто танцует, было что-то такое, чему он не мог дать названия. Была ли это любовь? К жизни, к вечной борьбе? Или же лишь обреченное трепыхание в ожидании неизбежной смерти? Ответа у Индро не было — и искать его не хотелось. Могу — значит должен: пока легкие дышат, пока рука поднимается — должен сражаться, защищать самое ценное. Ценность его дышала мятным отваром, ласкала руки мягкостью пшеничных волос; ценность была его гордостью, местью: за все, что забрали, за все, что сам врагу в руки отдал. Но в слова это не вложишь: такое чувствуешь в сердце, в душе — невозможно сказать и не опошлить — или, может быть, просто Индро не знал таких слов. Потому вместо ответа он лишь неопределенно покачал головой: Радциг наверняка и так понимает — а если нет, ты навряд ли ему объяснишь. Отец, видимо, понял, но как-то по-своему: — Вот и я так считаю: но что уж тут говорить? Воевали, воюют и не перестанут: что тогда было так, что сейчас. Так вот, Прокоп тогда пошел против Йоста, за Вацлава — такова была версия для молодых и ретивых: сражаемся за настоящего, Богом избранного короля. Сейчас ясно, конечно — за титул Моравского графа, будь королем Сигизмунд, Вацлав, да хоть лысый черт! — Радциг досадливо прихлопнул рукой по деревянной столешнице: не сильно, не так, чтобы все обернулись — только комар с насиженного места взлетел. Покружил вокруг чаш и присел на кромку опустошенного кубка: в такую жару жажда мучает всех Божьих тварей, в этом Индржих его понимал. Вино сладкое, хоботок увяз: немудрено, Индро и самому невыносимо хотелось хлебнуть из бадьи: то ли история так на губах застывала, то ли кровавые потеки вина. Примерившись, резким и точным движением пальцев Радциг поймал насекомое: подняв, глянул на свет и щелчком стер в порошок. — Не люблю кровопийц, — усмехнулся он вяло, — пищат, насмехаясь и из тебя же сок пьют. Индро вдруг стало стыдно: вспомнились детские странные игры — когда, поймав комара в банку или на каплю меда, он с товарищами обдирал насекомое, будто ромашку: любит-не любит, только вместо лепестков — лапки, крылья да хоботок. Вид обезноженной твари почему-то приводил в восторг Матуша с Фрицеком, да и он, надо признать, хохотал над беспомощным тельцем. Только позже, оставшись наедине со своими мыслями, размышлял: больно ли было ему выносить эту пытку? Поделился с друзьями и сразу о том пожалел: окрестили нюней да рохлей — бравый воин не жалеет даже врага — а тут глупый комар, нашел о чем думать! Ну что ж, посмотрите: теперь он прославленный рыцарь — с кровью на руках, что не отмыть даже с золой, да с горой трупов, что калечили душу. Индро выдохнул в сцепленные друг с другом ладони — теперь тому точно виною вино. — Что было дальше? — собрав волю в кулак, вымолвил он: знать историю до конца все же хотелось. — Мы с отцом твоим собирались в дорогу: Прокоп отправил на миссию — проникнуть в лагерь врага и оставить послание: показать, что мы под самым носом у Йоста можем устроить диверсию — все как обычно, яд по котлам, незаметно убить пару стражников, украсть, что есть ценного из оружия и последнее… — Радциг замялся, повесив голову. Собравшись с духом, продолжил, — последнее: у Йоста был сын. Вне брака, бастард, — посмотрел, будто извиняясь, на Индро, — он командовал лагерем. Индро резко втянул воздух между зубов: ох, не нравилось ему, к чему вела эта история. Но делать нечего: сам спросил — теперь пожинай плоды своего любопытства. — Был?.. — коротко выдохнул он. — Да. Его приказано было убить. Показательно: война милосердных не терпит. В идеальном сценарии — так, чтобы весь лагерь с утра любовался растерзанным телом: на входе в главный шатер вывесить труп или в костер посреди лагеря бросить — в средствах ограничений не было: на что фантазии хватит. Мартин… прямо скажем, ненавидел такие приказы, но служба есть служба: и мы отправились. В дороге поспорили, кому выпадет «честь» — безусловно, сомнительная — выполнить главное дело. Окликнув проходящего мимо подавальщика, Индро жестом потребовал весь кувшин, стоявший — какая удача! — у него на подносе. Усилием воли заставив руки не дрожать и не разлить густое вино, наполнил бокалы: святые угодники, это ему сейчас нужно. Радциг будто того не заметил: приложившись к чудесным образом наполненному сызнова кубку, осушил одним глотком половину. — Признаюсь, я тоже не слишком был расположен ритуальные казни вершить. Да, убивать до того доводилось: но то в бою, с тем, кто напал и сражается — там не до размышлений об этике — выжить бы. Здесь же надо было убить во сне, безоружного — еще совершенно мальчишку, — голос его, и так не слишком твердый от выпитого, вдруг сорвался. К чести — бесчестию? — Радцига, он быстро взял себя в руки — и, опрокинув в горло остатки вина в своем кубке, продолжил, — мы долго спорили, но ни к чему не пришли. Ни одному из нас не хотелось стать палачом — и я предложил — за неимением лучшего — сыграть в кости. Вот так, на убийство, — глухо закончил он. — И что за приз забирал победитель? — пересохшие губы не слушались. — Не смотреть. Не присутствовать. Отвернуться, и стоять у палатки на страже, пока второй сделает дело. — И партию выиграл… — Твой верный слуга. Но что того хуже: играл я нечестно. На первое довольствие, что мне выдали — еще в каком-то затертом году — заказал у одного умельца кости: из янтаря — они были красивые, и немного неровные, — на мгновение на лице Радцига промелькнула усмешка мальчишки, что только что выдумал лучшую в своей жизни уловку. — Эти кости я видел! — воскликнул, прервав его, Индро. В тот вечер — вы с Мартином — не знаю, на что вы играли, но помню, как отец их рассматривал пристально. — Так не должно было случиться, — помотал головой Радциг, — в ту ночь я их выбросил: пять штук, в том лесу, где стоял лагерь. Оставил одну — у сердца носить: на удачу и чтобы помнить о своей главной ошибке. — А как же тогда?.. — Несчастливый случай да глупость, тщеславие: не должен я был при себе ее больше иметь. Но вышло как вышло: в кармане с другими, также янтарными — ровными! — перепуталась с этой: и в этот раз Мартин мне не простил. — А в тот раз — Мартин… — Индро замер, прикусив больно язык и ненавидя себя за этот вопрос. Зачем, ну зачем ему это нужно знать? Что хорошего это ему принесет? Неужели так важно, был ли отец таким же убийцей? "Может, и важно," — подсказал ему внутренний голос, — "может, теперь ты узнаешь, отчего ты такой: яблоко недалече от яблони падает." — Мартин не смог, — склонил голову Радциг, — я у палатки стоял и минуту, и десять, и двадцать: тот вышел: один, в потеках крови. Я думал, все сделал: даже хлопнул тогда по плечу, что-то сказал ободряющее: но хоть убей, сейчас не вспомню, что именно. Мартин тогда перестал сразу таиться, говорил в полный голос, будто нарочно — я тогда не понял, зачем. Нас заметили сразу же — и весь план с картинным убийством пошел прахом: пришлось уносить ноги, пока сами целы. Мартин мне рассказал много позже: он разбудил Ярослава, зажал тому рот и признался во всем, — слова больше не держались внутри: закрыв ладонями лицо, Радциг простонал в них остаток рассказа, — тот сбежал лесом, с другой стороны. — А как же кровь, — изумился Индро, — ты сказал: Мартин вышел в потеках крови? В ответ Радциг рывком достал из ножен кинжал, воткнул его в стол да плеснул из кувшина поверх: — Вот и кровь: посмотри, будто взаправду, — яростно выдохнул он. На взгляд Индро, вышло не слишком похоже: да, вино было вязким, но кровь гуще воды, да и цвета другого: если кинжал воткнуть в шею, то должна быть алой, кричащей — как Житку учил. Но пожалуй, для того, кто не убивал раньше таким подлым образом, да в темноте ночи… можно было и спутать. — То есть он… не убил, — осознание одновременно окатило ушатом ледяной воды и согрело внутри, — и ослушался прямого приказа? — В точку, мой мальчик, — ответствовал Радциг, — угадаешь, что было потом? — Не представляю, — сказал Индро честно: облегчение затопило его с головой, но нутром чувствовал, что у истории был несчастливый финал: иначе Радциг не смотрел бы так горько — будто на исповеди, не осушал бы третий кубок подряд. — Ярослава нашли, — уже не останавливаясь, выплюнул Радциг: слова лились из него, как вино из кувшина — в четвертый по счету бокал, — люди Прокопа. Убили — не так, как затеяли мы: у нас хоть был план: оглушить для начала, убедиться, что мертв — и тогда сделать сцену. Его запытали: и все наживую, пока тот был в сознании: выжигали глаза, кололи щипцами под ребра… мне позже прислали весьма подробный отчет, — он гулко сглотнул, — когда закончили дело, отрезали голову — и отправили Йосту, — он прикрыл веки, словно видя все наяву: надавил с силой пальцами на глаза и зажмурился, — Мартин сразу признался, минуты не медлил. Боже, он даже в тот момент утверждал, что солгал мне, что я ни сном ни духом не знал. — Как он выжил? — выдавил Индро: в его понимании за подобным предательством да при таких обстоятельствах следовала неминуемая, страшная смерть. — Не должен был, — отвечал ему Радциг, — его заключили под стражу, собирались наутро казнить. Время выбрали удачно, ничего не скажу: еще до рассвета в наш лагерь пришел Йост с целым отрядом: началась бойня, вскрыли темницы: разбираться в шумихе особо не стали — и Мартину было позволено просто уйти. Мы как-то отбились: нас было больше. Неприятель ушел, мы занялись ранеными да погребением мертвых — только под вечер разобрались, что к чему: пленных искать никто не собирался — и без того было довольно хлопот, — устало выдохнул он. — Вот это новости, — послышался из-за спины вкрадчивый голос, — Почему-то мне помнится все иначе: как ты, сукин сын, сбежал, поджав хвост, только на горизонте показался братишка со своими вассалами. Резко обернувшись, Индро не увидел, как побелело лицо пана Радцига: глаза расширились, рот приоткрылся, будто желая что-то сказать, но из него не вышло ни единого звука — так выглядит человек, узревший призрака: призрака того прошлого, которое предпочел бы забыть. Взгляд Индржиха же был обращен на мужчину, неслышно подошедшего к их столу: кажется, из тех нанятых специально для свадьбы слуг — лицо ему незнакомо. Рубаха на нем, так же, как и на некоторых других новых знакомцах, сидела неладно: будто бы пропорции его тела совершенно не подходили для человеческой одежды — рукава были чересчур свободными, а вот на груди да на животе ткань шла мелкой рябью у швов: еще немного, и лопнет, открывая на всеобщее обозрение… «а, собственно, что?» — задумался Индро. Где-то на задворках сознания медленно — слишком медленно! — принимала осмысленную форму догадка: ведь он не впервые видит такую посадку. Он уже видел подобное — где? «Слуга», тем временем, обманчиво расслабленной походкой обошел стол и остановился прямо напротив Радцига, небрежно оперевшись о столешницу правой рукой и не сводя с того глаз. Пан же, казалось, совершенно забыл возмутиться такой наглости со стороны простолюдина: его вмиг пересохшие губы безмолвно двигались, не издавая, впрочем, ни звука. — Что же ты, Радциг, забыл чешскую речь? — усмехнулся незнакомец, — Помнится, раньше язык у тебя был без костей: мог заговорить кого угодно и при любых обстоятельствах. Не найдется у тебя даже пары слов приветствия для бывшего сюзерена? Сюзерена? Индро оторопел: ведь только что сказано было — младший маркграф Моравский ныне наслаждается красотами Прессбургского замка — изнутри. "Или же нет?" — думал он, глядя на отца: таким он видел его лишь однажды — в высоком окне осажденной Скалицкой крепости: деревню жгут половцы, людей режут прямо на главной дороге, а единственный сын — за воротами. И то — тогда у Радцига еще оставались силы на командование: отправил Индро предупредить Тальмбергских, и всех доверившихся ему людей — кто успел укрыться — сберег. Сейчас же в глазах пана не было и доли той решимости, что обыкновенно придавала ему сил в любой, казалось бы, безвыходной ситуации. Теперь он смотрел на своего собеседника, будто пойманный в силки заяц: в глазах лишь обреченность и страх. — Младший маркграф… — наконец выдавил он. — Он самый и есть, — расхохотался — совсем невесело — незваный гость, — Я уж думал, что ты обо мне совсем позабыл: но рад слышать, что я по-прежнему твоя любимая застольная история. Жест незаметный, привычный, практически будничный: если бы Индро не приходилось делать такой же много — слишком много — раз в жизни, то он бы и не заметил: неправильный слуга стряхивает из рукава в руку кинжал. И только в этот момент картина сложилась: под простоватой одеждой — доспех!
