Красноярск — Пекин

Вроде бы это было совсем не сложно, да? Тем более, что жили они по соседству, и при особом желании могли бы общаться через стенку перестуком. Марк о таком способе где-то читал. Но стоя перед дверью, он чувствовал только темноту за ней, и понимал, что в этой темноте сидел Женька. Он наверняка посыпал голову пеплом или учился, но главное, что говорило, что все «не в порядке» — он сидел один и ни с кем не общался. Даже на ужин не пошел. Когда друзья чувствовали себя так, Марк не мог бездействовать. Он бы себе это не простил. Единственную слабость, которую он допустил — это промедление. Было сложно найти слова для поддержки — ну что он мог сказать? Разве сейчас могли любые слова звучать искренно от того, кто занял место выше? От того, кто имеет «более высокий международный вес» из-за бронзовой медали олимпиады? Прямо сейчас эту бронзу он почти ненавидел. Но это была только минутная слабость — отменить-то ничего уже нельзя, можно только принять. В конце-концов именно из-за этой медали сейчас Марк мог думать о других и не переживать о том, что будет. Тем более он сказал правду — кататься будет до 2030, и тогда он будет в обойме. Марк поднял руку, но не постучал. Вместо этого — набрал в телефоне тихое «ты в номере?». Ответом стал щелчок ручки, откуда показалась светлая голова. Выглядел Женька уже не так убито, только глаза полные разочарования в себе блестели холодным блеском. Но он даже старался улыбаться. — Проходи, конечно. — негромко сказал он. По счастливой случайности в номере Женя был один. Такая роскошь. По всей обстановке: задвинутым шторам, ещё горящему торшеру, складывалось полное ощущение, что общий свет был включен недавно. Марк поглядел на Женю, который особо не проявлял заинтересованность, но и не старался его выпроводить. Марк нетерпеливо щелкнул языком и со вздохом, останавливаясь между кроватями произнес: — И долго ты так будешь? Переживать, — усаживаясь на кровать. Женя только пожал плечами почти падая на несколько сбитую — свою — кровать напротив. Прошло несколько секунд, которые в этой комнате напомнили удары набата. Женя не смотрел на Марка, а Марк смотрел на него. Губы были подёрнуты теплой едва заметной улыбкой, которой награждают тех, кого просто ценят и кем дорожат. — Долго... — вместе с Женей нарушили тишину. — Я чувствовал то же самое после Европы, — выдавил из себя Женя, и снова остановился. — Что все потеряно и ничего этого не будет? — перехватил слово Марк. — Что закопал свои шансы на поездку. — И как, поехал в итоге? — Марк глядел на него чересчур серьезно. Женька (маленькая победа) поднял взгляд на него. И смущенно улыбнувшись сказал: — Так и знал, что ты не заметил там моего присутствия, — улыбка все чётче проступала на его лице. — И с кем я там был все время? С твоим двойником? — Женя стал снова серьезным, а в глазах отразилась толика той грусти, которую Марк уловил ещё на пороге. И в которой до сих пор пребывал друг. — Когда Миша заболел, и меня срочно вызвали сюда... Я думал, что занимаю Мишино место. До последнего надеялся, что он выздоровеет. — Случайные люди не занимают седьмое место на олимпиаде, обогнав самого Ханю в короткой, а потом не выигрывают два сезона нацчемп. Напомнить, какое место на олимпиаде в личке занял я? — Ты никакое не занял, — посмеиваясь сказал Женя. — Ты же сам сказал, что там был твой злой двойник. — Какой ты внимательный, — делано возмутился Марк, — я уехал после командника отдыхать, оставив своего двойника отдуваться. Они посидели немного в тишине номера. Она уже не была тяжелой, но все также наполняла пространство. Женя уперся руками в мягкую кровать. Плечи его были напряжены, а спина слегка сгорблена, но несмотря на это на лице больше не было отпечатка глубокой печали. Она медленно уходила и сейчас осталась лишь в уголке левого глаза. Единственное, что наблюдал Марк даже в полном освещении. – Марк, – Женя помедлил и, расслабляясь, полностью обернулся к другу, — спасибо тебе большое! Я... Я рад, что ты сейчас здесь, и что... Но я ведь в тридцатом уже надеялся быть врачом! Это ты будешь кататься долго, а я об этом не думал пока. Наверное, был уверен, что покажу максимум здесь и сейчас, и мне не придется думать, что я чего-то недоделал, что... Не важно. Я... Он пожал плечами и отвел взгляд в сторону. Марк просто молчал, потому что тоже «не думал пока». Не думал, что когда-нибудь он будет соревноваться не с Женей и не с Петей. Эта мысль, так просто сорвавшаяся с губ друга, в его голове обрушила целую лавину непрошенных мыслей. Она надвигалась на него, и Марк впервые почувствовал полную беззащитность и даже страх перед тем, что будет. В последнее время он не загадывал наперед, но слова про Олимпиаду-2030 были брошены неаккуратно. Тогда они мгновенно застыли, как раскаленный металл влитый в холодную форму. Они стали единственной возможной правдой для него, но не для других. Острие боли ужалило его куда-то в грудь, и не позволила отшутится, как он это любил. Выдох, ещё вдох, ещё. Застывшая в зеленых глазах грусть теперь читалась иначе, и откликалась глубоко внутри. Марк хотел сказать что-то ещё, но Жене было все равно. Под его глазами обнаружилась теплая улыбка, а руки заключили в искренние объятия. — Спасибо что ты здесь. И не бойся, не думай об этом! Тебе рано и ни к чему. — Женя легонько улыбнулся и добавил, — Не парься вообще, Марк. Тот только коротко улыбнулся и встал с кровати. Женя поднялся тоже и порывно обнял друга. Они стояли так не долго, потому что Марк заелозил и, высвободившись, с подлинно горящими глазами достал небольшой сверток из кармана куртки: — Держи. Взял, чтоб ты тут совсем не одичал с голоду. Отдав сверток с пирожком, Марк проследовал к выходу. Настроение у него было странным, как будто он забрал часть грусти, сидевшей в Жене. Он ещё мог радоваться за себя, за друзей, за то, что тяжелый старт закончился, но внутри уже ощущалась странная темнота, в которую так не хотелось падать. Женя прошел следом и отворил перед ним дверь. Он, наоборот, как будто наполовину освободился от тяжести: напряжение в его фигуре спало. Теперь он смотрел не так безнадежно, но чуть виновато, будто извинялся, что Марку было хуже, а ему лучше. — Ты тоже не парься, — с усмешкой сказал Марк напоследок через плечо. Он легко переступил порог и мгновенно оживился. Он вспомнил факт, через время показавшийся забавным, и повернулся к другу всем телом. — О, представляешь, Петя не видел тот плакат! Ну, про Сибирь, и про Пекин, и про медали. Во дела, да? Как можно было не заметить? Петю же тогда срочно вызвали, и он здесь даже после нас остался. Он махнул рукой в знак прощания и, наконец, оставив Женю в дверях поплелся к своему номеру. Тяжесть бездны до сих пор ощущалась в нем, так что закрыв за собой дверь и кивнув уже находившемуся здесь Диме, он проворно достал из рюкзака черные маркеры и скетчбук. — Расстроился что ли? — послышалось сбоку, и Марк даже не сразу сообразил, что Дима говорит ему. — А да... Нет... Не я расстроился. Я, можно сказать, загрузился? — быстро и с каждым словом тише говорил Марк. Он провел первую черную полосу и под маркером бумага слегка заскрипела. — А. И я просто люблю рисовать черным, обычное состояние. Он набросал ещё несколько линий, причудливо переплетая их на листе бумаги. — Слушай, Дим, — он осекся и провел ещё одну линию. — А что ты почувствовал, когда Саша закончил? Ну, там... — Какие вопросы, у тебя, мелкий, — с иронией сказал Дима, поворачиваясь всем телом к Марку. — Сначала «не расстроился», потом «загрузился», а потом такой вопрос. Ладно. В моменте тяжело было. Как будто вот Саша ушел, и я тоже стал прошлым. И какое-то время я все бежал и бежал от него. Прошлого, не Саши. А оно наступало на пятки. И вот я бежал, бежал, непонятно куда. К тому же... Чемпионат Европы был и правда в прошлом, а сейчас и побед нет. И я поневоле задумался, надо ли мне это? Надо ли кататься? А потом как-то понял что ещё рано на себе крест ставить. Что ещё развиваться могу, показывать новое, что не сказал всего. А Сашка, видимо, сказал, вот и закончил. И все равно же друзьями остались и встречаемся периодически, то в Питере, то в Москве. Зато сейчас у него тренерские советы спрашиваю и в своей практике применяю. И ещё просто здесь соревнуюсь с тобой, нашим мелким. И до сих пор горит, зажигается во мне что-то. Это мой порыв души, настоящее творчество, которым я хочу делиться. А с остальным могу и смириться, не маленький уже. — О, да. Твое море в этом сезоне прям огонь! — воодушевлённо сказал Марк, чертя волнистую линию. — Мелкий, ты хоть понял, что сказал? — прикрывая глаза и тихо смеясь сказал Дима. — Впрочем не суть. Остальное понял? — Так точно, Дмитрий Сергеевич, — пафосно ответил Марк и полностью погрузился в рисование. В его творческий порыв.