Нужный ракурс

      Люминесцентные звездочки тускло светятся в полумраке комнаты. Пахнет лавандовыми благовониями вперемешку с ненавязчиво-сладким ароматом духов Киры. За окном истошно надрывается чья-то собака, кричат пьяные мужики и звонко смеются дети на детских площадках. Саша проводит пальцем по мягкому покрывалу, задумчиво жует губу и лениво поворачивает голову на скрип открывшейся двери.       Кира поправляет небрежный пучок на голове, озорно улыбается Саше и кидает ему, а точнее в него, яблоко. Ермолаев успевает среагировать, перехватывая фрукт в жалких сантиметрах от своего лица. Все так же молча показывает девушке средний палец и делает укус. Кислый сок растекается во рту, собирается в уголках губ, и парню приходится сесть, чтобы не подавиться им. Кира фыркает, качая головой, садится в компьютерное кресло, подтягивает колени к груди. В своем большом бесформенном свитере и шерстяных гольфах она кажется хрупкой и нежной, но хитрый огонек в глазах не дает Саше полностью погрузиться в эти чувства. Киса намерена выпотрошить его душу, играючи препарировать ее и разобрать на мелкие детальки. Ермолаев, медленно жуя, концентрируется на чужом лице. Сложно разобрать эмоции Киры, которая сидит спиной к включенному компьютеру, освещающему ее лазурно-синим. Это выглядит как нимб, но Саше больше нравится сравнение с адским пламенем. — Это крипово, — выносит свой вердикт Киса, и Саша стонет, уткнувшись лицом в колени.       Они встретились еще днем. Сначала это были разговоры о какой-то незначительной ерунде: проблемы сожительства с младшей сестрой, погрызенная собакой обувь, старый компьютер, начавший сбоить на второй неделе редактирования фотографий с Недели Моды, растущие цены, новые лица в медиа-пространстве. К тому моменту как они добрались до квартиры Киры начали сгущаться сумерки, а разговоры перетекли во что-то более важное и животрепещущее.       Она права, и он это понимает.       Саня честно старался выбросить Яцкевича из головы. Только сделать это оказалось гораздо сложнее. За почти три недели, что он занимался обработкой фотографий с мероприятия, образ Ильи был выучен до мельчайших деталей, стал наваждением. Светло-карие глаза, пшеничные волосы, изящные кисти рук, плавные изгибы силуэта, россыпи родинок на теле. Сначала Ермолаев задерживался взглядом чуть дольше, разглядывал, запоминал. Потом сдался и полез в интернет за информацией.       На три года младше Саши. Из Калининграда. Отец владеет ювелирным бизнесом, Илья поступал на соответствующий факультет в Америке. Понял, что не его — бросил. С Каролиной встречается около двух лет, примерно столько же является моделью. Злые языки говорят, что пропихнул отец — Саша отчего-то в этом не сомневается. Крупные контракты, известные журналы и бренды. Одним словом, молодая успешная фигура в модельном бизнесе. Кратко, сухо и без души.       Ермолаев просмотрел несколько сайтов, но информация везде примерно одинаково скудна. Инстаграм, последняя надежда в его поисках, был единственной публичной соцсетью Эксайла. Фотосессии, пара публикаций с гик-фестивалей, фотографии со знаменитостями, друзьями, любимой девушкой. Все то, что Саша уже знал.       Единственный человек, с которым Саня мог поделиться своими терзаниями, была Кира. Отреагировала девушка закатанными глазами, выслушала его разнообразные планы по завоеванию чужого сердца, сказала, что все хуйня, но помочь согласилась.       Ермолаев не терроризировал парня ни звонками, ни сообщениями. Сначала было некогда, а потом показалось странным. Написал только уточнить, не отказывается ли Илья от запланированной съемки, и обсудить детали. Идею фотосессии Саша пока держал при себе. Яцкевич отвечал отстраненно, несмотря на вкидываемые шутки. Не хотелось того спугнуть, поэтому Фрейм Теймер скинул адрес Кириной квартиры, и на этом их переписка оборвалась. Киса, к его счастью, согласилась провести весь день с сестрой вне дома. Ермолаеву нужно была пространство и ванная. Все, что было в съемной квартире девушек и не было в его. — Попробуй ему задать вопрос напрямую, ты же это умеешь, — предлагает Кира, смотря Саше, по ощущениям, прямо в душу. — Типа, привет, Илья, я знаю, что у тебя есть девушка, но случайно не хочешь интрижку с парнем? Так что ли? — скептически цокает Фрейм Теймер.       Киса обиженно поджимает губы, признавая чужую правоту. Ковыряет длинным ноготком носок и дергает плечом. — Ты же сам понимаешь, что чтобы действовать дальше нужно узнать, что он не гетеро, как минимум. Но я бы на твоем месте вообще стопанулась, — на недовольный взгляд парня девушка легко улыбается и пожимает плечами. — Женская солидарность, ничего личного. — Да я сам не в восторге… Просто, эм, сидеть сложа руки тоже не хочется. Это знаешь, как сложная миссия в игре. Необязательная для сюжета, но желание пройти ее пиздецки сильное. Даже если он меня смешает с дерьмом, я хочу дойти до этой точки. Получить в лицо все оскорбления и прочее, — пытается объяснить свои чувства Саша.       Получается скомкано, непонятно и неловко. Это похоже на русскую рулетку. Опасно, шанс на нужный исход не велик, но прекращать не хочется. Это новая территория для Ермолаева. Те же самые чувства, что и с девушками, но при этом словно другие. Мелкие, неизведанные аспекты, переворачивающие, по ощущениям, все с ног на голову. Нет рядом никого, кто бы объяснил, приходится искать информацию самому, думать и анализировать. У Саши голова кипит, и расплавленный мозг струйками вытекает из ушей.       Ему больше не интересны причинно-следственные связи своей сексуальности и влечения. Ему интересен Илья. Хочется поиграть в сапера и узнать на какой мине он будет ранен, а какая его убьет.       Парень чувствует кожей полный скептицизма взгляд Киры и предпринимает жалкую попытку оправдаться. — Тем более, то, как он поступит с Каролиной будет полностью на его совести. Я просто оказался рядом. — Сань, ты дурак? — с непередаваемой интонацией в голосе спрашивает девушка. Ермолаев кивает, поджав губы, и Киса продолжает. — Я так понимаю, тебе стало слишком скучно жить, раз ты хочешь разъебать себе менталку в край? — Ты не… — начинает Саша, но Кира его тут же перебивает. — Это глупо. Он, во-первых, в отношениях. Во-вторых, он модель. Публичная личность. Он никогда не сделает каминг-аут. Ты будешь его грязным секретом. А уж если он действительно находится под влиянием отца, то представь, насколько все еще хуже? Это в-третьих, — она складывает руки на груди и делает небольшую паузу. — Но, если ты все же, — выделяет последние слова Кира и закатывает глаза. — Решишь ввязаться в этот цирк с конями, я поддержу тебя.       С этими словами Киса легким движением руки кидает парню связку ключей. Саша издает счастливый гортанный звук и ловит их с характерным металлическим звоном. Он вскакивает с кровати, путается ногами в покрывале и подбегает к подруге, чтобы обнять ее и мазнуть губами по щеке в благодарственном поцелуе. — Ты святая! Куда сестру денешь? — из вежливости интересуется Ермолаев.       Он сжимает ключи в ладони, и те отзываются приятной тяжестью. Сердце бьется чаще, волнение растекается по венам, будоражит тело, а губы трогает нервная, но счастливая улыбка. Кира фыркает, ерошит отросшие волосы Саши и начинает рассказывать о том, как сестра вынесла ей все мозги новой сумочкой, которая есть у всех ее подруг.

***

      Это пиздец.       Саша барабанит пальцами по бедру, делает глубокую затяжку и бегает взглядом по типичному серому и грязному Московскому двору. Старенькая бабушка, выгуливающая большую косматую собаку без поводка. Двое детишек, за которыми присматривал пожилой мужчина, веселились на детской площадке. Молодая мамочка с коляской у соседнего подъезда искала в сумочке ключи. Жизнь медленно и размеренно течет, и Саше кажется, что кто-то намеренно замедляет время.       Третья по счету сигарета летит в урну.       Саня достает последнюю, сминает пачку дрожащими от нервов пальцами и кидает ее следом за бычком. Пора бросать. Кира, например, не курит уже месяц. Может, стоит последовать ее примеру? Ермолаев бросает взгляд туда, где дорога делает поворот и скрывается за углом дома. Илья еще двадцать минут назад написал, что попал в пробку на съезде с трассы, и Саша не смог справиться с тем, как приятное волнение переросло в грызущую тревогу.       Тлеющая сигарета обжигает пальцы, и Фрейм Теймер матерится сквозь зубы. Пальцы инстинктивно разжимаются, и бычок падает на землю. Саша тушит тлеющую сигарету мыском кеда, поднимает ее и выбрасывает в мусорку. Трясет обожженными пальцами и возвращается к своему наблюдательному посту.       Губы дергаются в несмелой улыбке, когда взгляд цепляется за яркий корпус машины. Вздох облегчения срывается с губ, и Саша лезет дрожащими пальцами в карман спортивок за мятной жвачкой. От него воняет небось пиздец как. Закидывает в рот пару подушечек и машет Илье, который сейчас похож на потерянного котенка. В большой куртке черного цвета с зубастым капюшоном, из которой торчал только нос и огромные растерянные глаза. Рюкзак, свисающий с плеча, и какие-то бесформенные штаны. То, что он модель и человек при деньгах, выдает только дорогая BMW, припаркованная у серых панелек. — Привет, извини за опоздание, — тараторит Илья, быстрым шагом доходя до нужного подъезда. — Ничего страшного, — Саня ободряюще улыбается и достает ключи из кармана.       Прикладывает таблетку к домофону, тот противно пищит, и Ермолаев толкает покоцанную дверь подъезда. В черных мешковатых спортивках, тонкой кофте адидас и белой майке он выглядит как гопник. То, как его одежда сочетается с серьгами в ушах, накрашенными ногтями и хвостиком смешит Сашу. Яцкевич, судя по нахмуренным бровям, веселья парня не разделяет. — Ты не замерз? — тихо интересуется Илья, смотря как мигает желтым помятая кнопка вызова лифта.       Саша хмурится и дергает плечом. В нервяке он этого и не заметил. Теперь, с прояснившейся головой, чувствуются одеревеневшие от мороза пальцы ног и рук. Это должна была быть одна сигарета, а не четыре. Пять минут на улице при нулевой температуре, а не пятнадцать. Они заходят в лифт. Саша облизывает губы, бросает взгляд в заплеванное зеркало за плечом Ильи, и подмечает их синеватый цвет. Блять. У него точно ноль шансов на покорение Яцкевича с его помятым внешним видом.       Илья выглядит несуразно в обгаженном лифте. Но при этом не морщит нос и никак не комментирует это. Принимает как данность, очередную переменную в череде дней. На дне чужих глаз и в закрытой позе собеседника Ермолаев читает дискомфорт, но тот скорее от плохо знакомого человека, а не от обстановки.       Саша поджимает губы и переводит взгляд на створки лифта. Он же не хотел затаскивать Илью сюда, пачкать его бренностью и тревогами простых обывателей. Сохранить ту странную, не вписывающуюся в высшее общество, красоту. Илья слишком простой и слишком сложный для них одновременно. Фрейм Теймеру хочется придумать отдельную прослойку общества, где Илья был бы на месте. Где Илья был бы счастлив. Отчего-то страшно, что кто-то запачкает чужую душу, сломает парня, украдет его внутренний свет и искреннюю доброту.       Ермолаев мотает головой, отгоняет мысли, из которых так и не выкарабкался до конца. — Не, все ок, — прочищает голос Саша. Он не дает вставить и слово Илье, продолжая. — Квартира, если что, не моя. Подруга снимает. Поэтому, пожалуйста, давай попробуем не разнести ее.       Яцкевич заторможенно кивает, смотрит себе под ноги и, криво усмехнувшись, спрашивает: — А что в свою не позвал? — Я не один живу.       Странное чувство бурлящей темной радости возникает в груди, когда Эксайл быстро вскидывает голову и Саша перехватывает хмурый, но заинтересованный взгляд Ильи. Ермолаев делает театральную паузу, лифтовая кабина дергается, останавливаясь на нужном седьмом этаже, и Саня, выходя, все же поясняет. — С мамой и бабушкой, — говорит так, словно это просто пришлось к слову.       Фрама, ковыряясь в замке ключом, кусает губу. Илье хочется раскрыться, но при этом Саша боится выглядеть жалким в чужих глазах. Или так, словно он жалуется, пытается выбить чужое расположение, лояльность или помощь. Яцкевич чуткий, он молчит, но смотрит внимательно. Дает Ермолаеву пространство, предлагает выговориться. И это подкупает Сашу еще больше.       Они заходят в светлую просторную прихожую, и Саша наступает на задники изношенных кед, чтобы стянуть их и пройти внутрь. Вешает куртку на крючок и отходит в сторону, уступает место Илье на повидавшем жизнь входном коврике. Приваливается плечом к стене, складывает руки на груди и смотрит на Яцкевича цепко и внимательно. Ему эгоистично нужно увидеть правильную реакцию парня. — Мама раком болела, сейчас терапия закончится, и я съеду. Присмотрел уже вариант в соседнем районе. Не хочу, правда, оставлять их одних, — тихо поясняет Саша. Голос предательски дергается, а в горле застревает противный ком тревог и опасений.       Ему страшно. Страшно, что если он оставит их одних, то все вновь пойдет под откос. Объявится пьяница-отец или сестра ввяжется в очередные долги. Ермолаев понимает, что нужно двигаться дальше. Ему хочется отношений и личного пространства, да и в крохотной однушке втроем уживаться сложно. Но тревога выедает мозг, рвет душу на части. Он уже давно хочет вылететь из семейного гнезда, но ответственность и страх за семью удерживают на месте стальными цепями.       Он вздрагивает, когда Илья опускает рюкзак на пол слишком громко. Резко поднимает голову и сталкивается с Яцкевичем глазами. В них читается грусть и что-то еще, смешанное, спутанное и непонятное Саше. Тот стоит в большой белой футболке с каким-то аниме принтом. Растрепанный и такой домашний. Сердце Фрамы екает, а грудь заполняет нежность. В голове сама собой рисуется картинка теплого и светлого летнего утра, где такого Илюшу можно обнять, приласкать и залезть холодными руками под футболку. Хочется прижаться, уткнуться лбом в чужое плечо и застыть в ожидании поддержки и утешения. — Если ты правда съедешь, то это будет смело, — тихо отзывается Илья. И Саша улавливает в его голосе чужие страхи, опасения и тревоги. — Я ненавижу одиночество, но еще больше ненавижу жить с семьей. Они, может, и дали мне хороший старт в жизни и обеспечили карьерой, но… Давление слишком велико.       Илья замолкает, не договорив. Саша и не давит, лишь мимолетно касается кончиками пальцев чужого локтя в знак поддержки. Откровенность на откровенность было наилучшим исходом для Ермолаева в данной ситуации. Поделиться своей болью с Ильей, узнать его получше, начать аккуратно и медленно, кирпичик за кирпичиком, выстраивать связь между ними. Несмотря на горькое послевкусие их небольшого диалога, Ермолаев чувствует спокойствие. Яцкевич готов делиться сокровенным, не против впустить Саню в свою жизнь. Хотя бы как друга. Это уже безумно дорого и важно.       Илья ободряюще улыбается Фраме и, к удивлению последнего, первым переводит тему. — Где можно переодеться? — Илья кивает на рюкзак, где, видимо, лежат рубашка и брюки, которые Саша попросил его взять.       Ермолаев отводит его в комнату Киры, а сам уходит в ванную. Проверяет свет и встревоженно хмурит брови. Это рискованно, но ему до жути интересна чужая реакция. Он ждет от Ильи смущения. Ту эмоцию, которую под отстраненностью на Неделе Моды, парень не демонстрировал так ярко, как мог. Саше хочется вкусить ее, понять, как ведет себя Яцкевич в такие моменты. Зажимается, злится, шутит или смущает в ответ?       Ванная комната светлая и достаточно большая, чтобы двум парня выше ста восьмидесяти можно было легко развернуться. Утром с Кисой они сняли полочки, на которых стояли шампуни, гели для душа, разнообразные маски для волос и скрабы для тела, чтобы не портить кадр. Следы на стене Саша отредактирует позже, уже на готовых фотографиях. Ароматизированные свечки, две косметички и пара объективов от камеры лежали на стиральной машинке не очень ровной и надежной кучей. — Мы будем здесь снимать? — интересуется Илья, неожиданно появившись за спиной Саши.       Тот вздрагивает, но старается сохранять спокойный и безмятежный вид. Поворачиваться к Илье не спешит. Боится предательского румянца на щеках. Кусает щеку изнутри, окидывает взглядом ванную, поворачивает голову и смотрит через зеркало на Илью. Тот зеркалит его движение, и их глаза встречаются. Какой-то кинематографично-сказочный момент, усмехается про себя Саня. — Ты против? — спрашивает Ермолаев отражение Яцкевича. — Против чего? Сниматься в, я так полагаю, эротической фотосессии в незнакомой квартире с едва-знакомым парнем? — сочится сарказмом голос собеседника. Тот щурится и, пряча шкодливую улыбку, склоняет голову набок. В его глазах читается вызов, а румянец выдает смущение.       Саша нервно смеется, опустив голову вниз. Проводит ладонью по лицу, трет глаза. Плечи трясутся, выпуская все внутреннее напряжение. Яцкевич не даст ему спуска. Он явно не из тех, кто молча смущается. Он будет злиться и стараться подколоть в ответ. Вывести собеседника из себя. Это обещает быть интересной съемкой. — Это лишнее или нет? — не унимается Илья.       Он каким-то неведомым Саше образом оказывается ближе, обдает горячим дыханием шею и посылает мурашки вниз по чужому позвоночнику. Показательно дергает воротник слегка мятой белой рубашки. Ермолаев сглатывает скопившуюся во рту слюну. Продолжает следить взглядом за зеркальным Эксайлом, который с хитринкой смотрит настоящего Фрейм Теймера. В голове Сани теснятся и кричат мысли. Если Илья чуть наклонит голову, то коснется губами Сашиной шеи. Если Саня сам сделает маленький шажок назад, то коснется спиной груди Яцкевича. Дыхание сбивается, шея и щеки покрываются противными красными пятнами.       И Илья наконец делает два шага назад. Смеется звонко, откидывая голову и обнажая Сашиному взору аккуратную шею с молочной кожей. В нее хочется впиться зубами, оставить отметины и покрыть извиняющими поцелуями. Саня гулко сглатывает, с трудом отрывает взгляд от чужой шеи и поднимает глаза на лицо Ильи. Тот расслаблен и весел. Фрама дергает уголком губ и старается обуздать ненужные сейчас чувства. — Я еще не решил, — он щурится, подхватывает чужое озорное настроение.       Если Яцкевич сам начал шутить с ним на грани флирта, то Саша это поддержит. Раскрутит, вознесет до абсурда. Ермолаев — человек азартный, и когда игра оказывается не в одни ворота, адреналин врывается в тело, толкает на глупые и безрассудные поступки. Он поворачивается лицом к собеседнику, кладет руки в карманы, принимает расслабленную позу и мурчащим голосом делится своей идеей. — Ну, не знаю съемка эротическая или нет… Хочу снять черно-белую фотосессию. Смотрел «Малыш и Карлсон»? — Ну допустим, — с сомнением в голосе отзывается Илья. Вся его игривость и непосредственность мгновенно сменяются растерянностью и озадаченностью. Он — открытая книга, и это отчего-то умиляет Сашу. — Будешь Фрекен Бок. Только сексуальная мужская версия, — Ермолаев дарит модели гаденькую улыбочку и вежливо отходит в сторону. Вжимается бедром в стиральную машинку и делает грациозный взмах рукой в сторону ванны. — Будьте добры, господин Яцкевич. — Спасибо, — бурчит Илья, недовольно морща нос.       Это так странно и интимно. Небольшая съемная двушка на окраине Москвы. За окном осыпаются последние жухлые и чудом дожившие до конца осени листья, спешат по своим делам люди. Они вдвоем в своем собственном мирке. Изучают границы дозволенного, пробуют друг друга на вкус. Еще не приобретшие очертания шутки, неловкость и смущение, звонкий нервный смех. Это игра, правила которой никем не озвучены и неизвестны ни одному из них.       Илья хватается за протянутую ладонь, хотя бортик ванны средней высоты и уж точно не является для того проблемой. Ладонь сухая, теплая. Он уверенно сжимает Сашину холодную и влажную. Ермолаев подмечает как тому идут брюки, как выгодно подчеркивают ягодицы и длину ног. Ступни аккуратные, красивые, не то, что у самого Сани. Яцкевич не торопится разжимать пальцы, когда осторожно опускается на дно ванны. Рубашка задирается, оголяя живот. Ермолаев мажет взглядом по полоске кожи, и мысли предательски меняют свою траекторию, услужливо рисуют разнообразные пошлые картинки. Быстро поднимает взгляд на лицо Ильи, как раз в тот момент, когда тот опускает Сашину ладонь и игриво приподнимает бровь.       Илья — тонкий и хрупкий. Под определенным углом черты его лица заостряются, и Саше хочется на пробу провести по контуру пальцем. Ермолаев кусает внутреннюю сторону щеки, выдерживает взгляд Ильи долгое мгновение. Моргает и переводит его чуть выше. Русые вьющиеся пряди спадают на лицо, делают чужую внешность еще более миловидной. Фрейм Теймер старается ничем не выдать своего бешено-колотящегося сердца и потных от нервов ладоней. Совершает шалость, аккуратно касаясь одной из прядок. Она жестковатая от лака для волос, но Саша чувствует спрятанную внутри мягкость. Убирает чужой локон за ухо, открывая тем самым лицо парня. Фрейм Теймер — фотограф, автор этой идеи. Это его виденье. И сейчас ему можно командовать Ильей, трогать его почти везде.       Дыхание сбивается, и Саша тут же переводит взгляд. Ловит зачарованные светло-карие глаза с мелкими вкраплениями зеленого. Отчего-то складывается ощущение, что кислорода в легких не хватает не только у него. Фрейм Теймер делает маленький шаг назад и прочищает горло. Выпрямляется и ободряюще улыбается, старается вывернуть из этой странной напряженно-интимной атмосферы в легкую и дружескую. — Так лучше, — тихо говорит Саня и хватает со стиралки камеру.       Переключает режим, включает монохромную съемку и погружается в работу. Внутри щелкает какой-то тумблер, отключающий все эмоции, страхи и переживания. Работать с Ильей просто и приятно. Они понимают друг друга с полуслова. Яцкевич сам принимает нужные позы, подкидывает идеи. Творческий коннект, которого у Саши еще ни с кем не было.       Они включают воду, и намокшая одежда подчеркивает аккуратные изгибы чужого тела еще сильнее. Соски Ильи твердеют от холода, и Фрама ничего не может с собой сделать, когда задерживается на них взглядом чуть дольше. В голове каша, а руки начинают противно дрожать. Яцкевич безумно сексуальный, но Саша в поисках подобных съемок с Ильей не нашел ничего и близкого к происходящему. Другие люди просто этого не видят или парень сам отказывается?       Пальцы Яцкевича юркие, быстро расправляющиеся с пуговицами рубашки. Илья точным и плавным движением отводит подол в сторону, открывая вид на мягкий живот. Несколько хорошо видимых родинок, едва заметная, ведущая к паху, дорожка светлых волос, и капли, стекающие по чужому торсу. Ермолаев смотрит жадно, старается запомнить каждую деталь этого момента. Илья словно ждет чего-то, и до Саши только через мгновение доходит, что он, ну, пялится.       Тревога наполняет тело, ерошит мысли и раскачивает чувство стыда. Фрейм Теймер вскидывает голову и сталкивается с чужим хитрым прищуром. Илья — чертенок. Он убеждается, что Саша находится в ступоре и прострации, и продолжает свое маленькое шоу. Скользит ладонями ниже, приподнимает бедра и вжикает молнией ширинки. — Так пойдет? — интересуется Яцкевич, и Саня улавливает смешинки в чужом голосе.       С трудом отрывает взгляд от чужого паха и всматривается в чужое лицо. Влажные волосы, прилипшие ко лбу и щекам, поджатые губы, чтобы не рассмеяться. Янтарные, словно светящиеся изнутри, глаза. Саша издает нервный смешок и пробегается ладонью по волосам. Губы трогает ответная улыбка. Все нормально. Илья просто шутит. Саня же после съемок, пожалуй, сразу отправится к кардиологу, потому что это уже невозможно. — Да, пойдет, — хрипло отзывается Ермолаев, прячется за объективом фотоаппарата и делает пробный снимок.       Илья утыкается лбом в собственное, покоящееся на бортике ванной, запястье и смеется. Его смех напоминает диковинный перезвон колокольчиков. Да и сам Яцкевич больше похож на какого-то полубога или духа, который от скуки дурит смертным головы своей красотой. Медленно и плавно доводит их до безумия, а потом исчезает, оставляя их с уничтоженной душой. — Ты всегда такой? — спрашивает Саня, когда получается совладать с голосом и собственной реакцией. — Какой такой? — выдавливает сквозь смех парень.       Яцкевич кладет подбородок на скрещенные ладони, смотрит снизу вверх прямо в душу. Картинка выжигает Саше мозг, запоминается на всю жизнь. От нее внутренности делают кульбит, сердце качает кровь быстрее и мысли путаются, наскакивая друг на друга. Ну вот что ему сказать? Что Фрама, как полный идиот, готов положить весь мир у ног Ильи, а потом пасть самому рядом и, если потребуется, вылизать их? — Невозможный, — фыркает Ермолаев и морщит нос. Другого подходящего слова просто-напросто не находится.       Илья дарит тому еще одну улыбку, прислоняется к бортику спиной и тут же становится серьезным. Саша восхищается чужой профессиональностью, которая приятно откликается в душе. Так игриво-легко переключаться из одного состояния в другое, менять маски эмоций и чувств нужно уметь. Фрейм Теймер поправляет свет и наводит объектив на Илью.       Заканчивают они, когда за окном воет противный ветер, а телефон пищит и мигает пропущенными звонками и сообщениями от Киры. Саня протягивает Илье махровое полотенце и отправляет его переодеваться. Быстро собирает оборудование, отписывается подруге, что они скоро свалят и на Яцкевича ей поглазеть не удастся. Договариваются, что вещи Фрейм Теймер заберет у нее завтра, когда приедет отдавать запасные ключи.       Парень потирает горло, которое начинает противно ныть. Все-таки не стоило во второй половине ноября выбегать на улицу в тонкой одежке. А еще безумно хочется курить. В голове каша, тело переполняет нервозность, которую нужно куда-то деть. Хочется успокоится, занять руки, обдумать все произошедшее, привести мысли в порядок. Но при этом отпускать Яцкевича он не желает. Неизвестно пересекутся ли они когда-нибудь еще, а надышаться парнем Саша еще не успел.       Саня хватает куртку с крючка, натягивает ее на себя и буравит взглядом макушку Ильи с влажными после съемок волосами. — Не хочешь куда-нибудь сходить? Поесть может, — мимоходом интересуется Ермолаев, поправляя воротник. — Я думал ты остаешься… подругу ждать, — неуверенно отзывается Яцкевич, натягивая белые форсы. — Не, завтра ключи ей отдам, — бубнит себе под нос Саша и хватает с тумбочки телефон. Говорить о том, что просто не хочет их встречи, он не собирается. — Куда поедем? В мак? — простота в голосе Яцкевича завораживает, притягивает Сашу как мотылька к свету. Фрама знает с чего решил, что Илья назовет какой-то пафосный ресторан, а не обычную забегаловку. Глупый стереотип, заевший в голове навязчивой мелодией.       Ермолаев соглашается на предложение. Спускаются они молча. В голове штиль, и Саня просто смотрит себе под ноги, пока Илья быстро печатает кому-то сообщения. На улице по-зимнему холодно, и Фрама кутается в куртку еще сильнее. Идет за Эксайлом следом, садится на соседнее с водительским сидение. Илья заводит машину и включает печку. Находит ближайшее место с фастфудом. Тихое уточнение будут есть в машине или нет разрывает приятную десятиминутную тишину.       Илья водит аккуратно, включает музыку, качает головой в такт, барабанит пальцами по рулю. Саша наблюдает за ним краем глаза, стараясь все же смотреть на дорогу. Он устал, да и голова отчего-то разболелась. Жар расползается по щекам, и Фрейм Теймер проклинает свой слабый иммунитет. Желудок мутит, и приходится прикрыть глаза, чтобы не укачало еще сильнее.       Они мягко тормозят, и Илья вновь касается ладонью чужого колена. Прикосновение увереннее и крепче, чем было в первый раз. Саша морщится, гулко сглатывает и лениво открывает один глаз. Не показывать свое смущение с каждым разом становится все сложнее, но сейчас ему подыгрывают темнота на улице и собственная сонливость. Фрама косится на Яцкевича, который вновь склонился к нему через коробку передач и смотрит своими бездонными глазами прямо в душу. Интересно, он всем своим попутчикам облапывает колени или только Саше так повезло? — Мы приехали, — ставит в известность Яцкевич.       Чужая ладонь исчезает так же быстро, как и появилась. Илья как ни в чем ни бывало откидывается на спинку кресла и мажет взглядом по табло меню Мак-Авто за окном.       Они делают заказ, забирают его и паркуются в наиболее укромном месте. В салоне тепло и витает запах еды. Саша расстегивает куртку, тянется за биг тести. Только сейчас он чувствует, как проголодался. Кажется, последним его приемом пищи был завтрак, который он запихнул в себя потому, что готовила его мама. Хотя в тот момент от нервов хотелось блевануть.       Ермолаев цепляется взглядом за Илью. Тот вытирает руки влажной салфеткой и достает картошку, макает ее в соус. Выглядит спокойно, расслабленно и устало. Ничем не выдает ту нервозность, что была замечена Сашей на Неделе Моды. Это вызывает резонанс в голове последнего, пока мозг отчаянно старается состыковать разные данные. Илья откусывает наггетс, ловит чужой взгляд, хмурится на долю секунды и, наконец, интересуется: — Что? — Ничего, — отзывается Саша и прячет взгляд в обертке бургера. О таком спрашивать неприлично, да и они не слишком близки. Фрама винит во всем свой интерес в людях и желание ковыряться в их психике и проблемах, а не отчаянную потребность знать все об объекте своей симпатии.       Илья молчит долгое мгновение, переводит взгляд на мигающие огни шоссе и с кривой усмешкой спрашивает: — У большинства моделей РПП, не так ли? — Мне откуда знать, — осторожно отзывается Саша и впивается глазами в чужой профиль. Уловить перемену эмоций, перевести тему, чтобы не усугубить ситуацию. — По данным, это самое распространенное расстройство у людей в принципе.       Яцкевич одаривает его удивленным взглядом, замирает на миг и подозрительно щурится. — Я интересуюсь психологией, — поясняет Саша, не особо понимая чужого недоумения. Он ерзает, устраиваясь поудобней. Облокачивается спиной на дверцу, чтобы лучше был обзор на собеседника. Это новый уровень их странной игры? Только теперь он отчего-то полон печали и безнадежности. — Ты не перестаешь удивлять, — фыркает Илья. Он смущенно улыбается и ковыряет кожу рук около ногтей. Ему неловко, но скорее от темы, что сам поднял, чем от Ермолаева. Это словно была провокация, но Эксайл поставил монету не на тот исход события и теперь не знает, что делать. — Да ну? — тихо смеется Саша и приподнимает бровь. Приятное тепло разливается изнутри, старается приглушить грызущую тревогу. Все-таки, Илья безумно милый в своем стеснении. — Я думал, ты бьешь людям лица на досуге, — искренне отвечает Илья и обхватывает губами трубочку коктейля.       Он выглядит до безобразия мило, и Саша разрывается между тем, чтобы остановить этот миг и смотреть на Илью вечно, и тем, чтобы притянуть того к себе и расцеловать. — Ну если тебя кто-то обидит, то почему и нет? — игриво отзывается Фрейм Теймер и дарит парню нежную улыбку. — Фу, нет. Я против насилия, — морщится Яцкевич и предлагает жестом Саше немного картошки. — Так что про моделей и РПП? — Фрама хватает одну дольку, склоняет голову набок. Илья первым поднял интересующую Саню тему, и тот теперь не отцепиться просто так. — Господи, — Илья краснеет и трясет головой. Волосы спадают на лицо, прикрывают смотрящие вниз карие глаза, и Саше требуется усилие, чтобы не протянуть руку и не заправить их обратно за уши. — Извини, это Лешина модель. Типа… Сказануть странную для большинства херню, и, если человек не отреагирует адекватно, послать его сразу нахуй. — В этом есть смысл, — задумчиво тянет Саша и продолжает давить. — Значит, у тебя РПП нет или что?       Он склоняет голову набок, подмечая, что именно с Лешей Илья отчего-то особенно близок. Прислушивается к Корешу, не пропускает его слова мимо ушей и даже иногда применяет в действии. Хотя, по скромному мнению Саши, все, что вылетает из Лешиного рта, должно быть проверено и обдуманно раз двадцать. Но глупо отрицать заботу Кореша о Яцкевиче, да и обо всей их команде тоже. — В ремиссии, — не особо уверенно отзывается Илья. — Просто… Блять, меня каждый раз триггерят эти показы, где ты словно кусок мяса. Всегда ощущение, что людям плевать на то, что на тебе надето. Их больше волнует твое тело.       Он впивается ногтями в свою ладонь, опускает взгляд вниз и поджимает губы. Слова оседают в тишине машины звонкой яростью и глубокой обидой. Гноятся застарелой незаживающей раной. Саша каким-то шестым чувством понимает, что для Яцкевича большей проблемой является его работа, а пунктик про еду — ответвление, последствие, то, что маячит на фоне и служит дополнительными гвоздями в крышке гроба чужого ментального здоровья. — А с ребятами тебе как работать? — прощупывает почву Саша. — Весело. Мы не обсуждали это, но у Леньки язык без костей. Знает он — знают все, — легко пожимает плечами Илья и, наконец, поворачивается к Ермолаеву. — Ну и до банального просто: мне комфортно с ними. — Не переживаешь, что кому-то чужому разболтают? Это, все-таки, очень личная тема, — Саша открывает крышку и дует на горячий черный кофе, остужая его. — Ну, и у Леши раз в сто лет срабатывают тормоза, а про остальных тем более молчу. Да и не секрет это особый. Много моделей с этой проблемой, — Илья жует губу, сминает в пальцах грязную салфетку. — Мне вообще повезло. Я даже половины не опробовал того, что они делают с собой, — парень снова замолкает и тихо, словно желая, чтобы Фрама его не услышал, добавляет. — Да и вообще, у меня есть скелеты в шкафу и посерьезней.       Ермолаев кивает, послушно пропускает последние слова мимо ушей. Смотрит, как Илья вбивает нужный адрес в навигатор и аккуратно выруливает на шоссе. — Ходишь к психологу? — спрашивает Саня, рассматривая чужой профиль в полутьме салона. — Леша заставил. На удивление помогло, — хмыкает Илья, регулирует температуру в салоне и, бросив краткий взгляд на попутчика, наносит неожиданный удар. — Почему из нас троих ты выбрал меня?       Саша тушуется, кусает щеку изнутри. В голове ярким пламенем вспыхивает паника, а мысли мешаются в кучу и испуганно вопят. Он считает до десяти, делает пару глубоких вдохов, чтобы успокоиться, и отвечает: — Ты привлекаешь внимание. На тебя хочется смотреть часами. Я восхищаюсь тем, как ты держишься в кадре. Ну и… — Ермолаев делает небольшую паузу. Принимает решение. Сказать или не сказать? Как это повлияет в дальнейшем на их отношения, которые и без того напоминают качели? — Ты вдохновляешь. Наверное, это слишком громкие слова, но ты словно муза для меня. — Вау, — тихо отзывается Яцкевич. Он посмеивается, качает головой и сжимает руль чуть крепче. — Мне еще никто такого не говорил.       Его голос пропитан теплом, а на губах смущенная, но счастливая улыбка. Яцкевич заправляет выпавший локон за уши и бросает на Сашу открытый, полный искренней благодарности взгляд. Ермолаев дарит ответную улыбку. С груди словно спадает тяжелый груз. Это, разумеется, всего лишь часть вороха чувств Саши к Илье, но часть — важная. Это признание в симпатии и чем-то неосязаемо глубоком, искреннем и чистом. И Эксайл не оттолкнул, не нахмурил брови в непонимании. Он понял, и это сейчас самое важное для Фрамы.       Мягкая, созданная атмосфера толкает к глупым, но искренним разговорам. Саша молчит, думая, что сказать, но Илья опережает. Просит рассказать о маме, болевшей раком, и Ермолаев рассказывает все. От начала до конца. Иногда голос дрожит и наворачиваются слезы, но в медовых глазах Ильи самая важная для Саши эмоция — понимание.       Они паркуются у Сашиного подъезда и долго-долго разговаривают. Илья вспоминает какие-то истории из детства, приходящиеся к слову. Чаще всего связанные с сестрой, друзьями или школой. Тему родителей парень старается обходить, становясь неуверенным и тихим. У Фрамы в такие моменты на языке крутится вопрос, который, к несчастью, все же слетает с его губ. — На Новый Год поедешь в Калининград? — тихо спрашивает Саня и искренне надеется, что собеседник не услышит его глупого вопроса, у которого есть очевидный ответ. — Да, — голос Ильи спокойный, но в глазах мелькает такая тоска, что Саше хочется сделать все, что угодно лишь бы Яцкевич пропустил свой рейс Москва-Калининград. — Там же не только мои родители, но и Каролины.       Саша сжимает челюсть до зубного скрежета при упоминании чужого имени. Это глупо, но болезненная ревность колет сердце. Девушка, наверняка, и не понимает, что за сокровище оказалось у нее в руках. Насколько Илья отражает само понятие искусства. Ему эгоистично сильно хочется встретить этот наступающий год с Ильей, мамой и бабушкой в их старой, давно требующей ремонта, однушке. Забрать Яцкевича у Каролины навсегда. — Ты едешь туда только из-за нее или, ну, долг перед семьей? — спрашивает Саша.       Фрейм Теймер старается контролировать отчего-то вспыхнувшую диким пламенем в груди ярость и обиду. Кусает губу и ждет ответа. Ему хочется всковырнуть рану, отодрать так и не прижившуюся до конца корочку, узнать, что спрятано внутри: вина, стыд или он искренне и без задней мысли считает, что в его семье все хорошо?       Илья лишь растерянно пожимает плечами и, черт его побрал, виновато улыбается. — Не знаю, — так же тихо отзывается парень. — Говорят, как встретишь Новый Год так его и проведешь, верно? Возможно, однажды я сделаю выбор в пользу себя и своих интересов.       Саша поджимает губы и молчит. Фрейм Теймер прекрасно понимает, что судьба и жизнь Ильи только в его руках, но до безумия сильно хочется дать глупое и по-детски наивное обещание. Обещание, что все будет хорошо, что все обязательно наладится, и он, Саша, если нужно, будет рядом.       Они прощаются, договариваются о встрече когда-то там, в далеком размытом будущем. Ермолаев в последний раз всматривается в лицо Яцкевича. Расслабленное, с мягким изгибом губ, застывшим в полуулыбке, и грустными глазами. Он напоминает щенка, и Саше хочется забрать его к себе, в тепло и тесноту квартиры. Фрейм Теймер поджимает губы и выходит, хлопнув дверью машины. Это глупо, но ему кажется, что их отношения вышли на новый, более близкий уровень. Жаль, что нет гарантий их следующей встречи.

***

      Как только прозвенели куранты, и календарь сменился новым числом, Саня хватает покоцанный телефон и набирает Илье первое с их последней встречи сообщение. До банального простое пожелание с Новым годом. Он кусает губу и барабанит пальцами по корпусу айфона в ожидании ответа. Тот приходит через пять минут, и Саша чувствует себя невозможно счастливым.       В тот день он ложится спать в пять утра, когда Илья, видимо уснувший во время их переписки, перестает отвечать.