Нужный ракурс

      В какой момент он стал частью этой компании, Саша не знает.       Наверное, к этому приложил руку Илья, который одним вечером предложил Ермолаеву присоединиться к их посиделкам в Инвейжене. Тот от нечего делать согласился. Да и как сказала Кира, висевшая с ним на трубке все время, пока он собирался, нужно завоевать доверие друзей парня, к которому собираешься яйца катить. Сане иногда кажется, что подруга просто издевается над ним. Знакомство Ильи с Кисей Фрама мысленно отложил на еще один неопределенный промежуток времени. Не то чтобы он его в принципе планировал.       Через две таких пятничных встречи, Гориллыч предложил тренироваться вместе, потому что друзья между ним и теннисом выбрали второе. Кроме Парадеева, который был везде и сразу. Легкий на подъем, веселый и добрый, они быстро нашли общий язык друг с другом. Только в отличие от такого же отзывчивого Ильи в Саше сразу чувствовался внутренний стержень. Он мог отстоять себя резко и уверенно, в то время как Яцкевич частенько забивал на себя и свой комфорт в каких-то мелких и незначительных ситуациях. Ермолаева, к слову, это жутко раздражает, но он отчего-то не решается сказать об этом Эксайлу. Странное чувство в груди, что не стоит отвлекать друга по пустякам, пока тот решает более значимые проблемы своей жизни, останавливает его каждый раз. Поэтому Фрама выбрал быть рядом незримым защитником и теперь старается пресекать подобные ситуации на корню. Он не знает, заметил это Илья или нет, но другие точно обратили внимание.       Это заметно по хищному оскалу Кости и задорному взгляду Леши, которые в присутствии Ермолаева как с цепи срываются. Докопаться до какой-то мелочи, задолбать с тупой просьбой. Яцкевич, судя по хмурому взгляду на последней такой посиделке, начал догадываться, что дело просто-напросто в Саниной реакции. В тот вечер он закатывал глаза и молча наблюдал за развернувшимся цирком, пока Кокошка дергал за рукав футболки и что-то шептал другу на ухо.       В любом случае с ними весело. Влад, живущий по принципу «ухожу и прихожу, когда захочу», в шутку называет их «Хазяевами», и Саша впервые чувствует себя нужным и необходимым. Точки соприкосновения нашлись с каждым из ребят. Иногда они выбираются все вместе куда-то помимо Инвейжена и зовут с собой девушек или еще каких-то друзей, которых Саша плохо знает. Соблазн пригласить в следующий раз с ними Киру становится все больше и больше.       Сейчас рядом с ним стоят Парадеевич и Кая и о чем-то тихо переговариваются. Девушка недовольно хмурит брови, словно чем-то расстроена, и быстро печатает кому-то в телефоне. Саша успокаивающе поглаживает ее плечо и прижимает к себе ближе. Ермолаев, на удивление, не чувствуют дискомфорта рядом с парочкой. Все происходящее ощущается органично и не заставляет смущенно отводить взгляд в сторону и зажиматься.       Теймер расфокусировано смотрит себе под ноги, размышляя о чем-то неважном. Они стоят у черного входа в клуб и ждут Леню, убежавшего в ближайшую табачку. На улице безумно хорошо, середина весны, и торчать в душном помещении не очень хочется. Особенно когда они по большей части мешаются и путаются под ногами у организаторов и работников клуба.       Местами виднеется редкая и совсем маленькая травка и черный, еще не растаявший до конца снег. Ермолаев подставляет под теплые весенние лучи лицо, подносит ладонь ко лбу и делает ее «козырьком». Солнце клонится к горизонту, и небо приобретает характерные розовые полосы. Хочется сфотографировать, запечатлеть момент, но с собой только мыльница, да и та валяется в гримерке, и телефон в кармане, который доставать лень. Саша щурится и успокаивает себя тем, что «нужно жить сегодняшним днем». Так во всех книжках написано, да из каждого утюга твердят. Не то чтобы Фрама с этим не согласен.       Он задумчиво хмурится, откидывает голову назад, опирается спиной на обшарпанную стену и расслабленно прикрывает глаза. Сегодня хороший день, несмотря на пожирающее внутренности приятное волнение. Илья первый раз выступает на разогреве у крупного артиста. До этого Яцкевич баловался подработками в клубах, и по искрящимся янтарным глазам Саша видел, какое удовольствие это приносит Илье. Тот горит этим делом, пока Ермолаев благодарен за возможность просто быть рядом и поддерживать. Их музыкальные вкусы немного отличаются, но это не означает, что Теймер не может оценить, как профессионально Эксайл работает.       Кореш из табачки возвращается отчего-то не один, а с Бустером. Тот приветственно машет ладонью и сразу втягивает Каю в какой-то разговор о собаках. Саня видел Славу только два раза и дураком не является, чтобы не понять, что тот его отчего-то недолюбливает. Слишком колкие шутки, пропитанные тщательно скрываемой неприязнью, колючие взгляды и ехидные улыбочки. Ермолаев взял такое поведение Славы на заметку и согласился играть по чужим правилам. Притворяться в общей компании, что вражды нет, легко. Тем более, сначала нужно выяснить истоки, а потом уже действовать. Поэтому Саша проглатывает все подъебки и молча наблюдает и изучает.       Фрама специально замедляет шаг и входит в клуб последним. В их случае дистанция важна и помогает избегать открытого конфликта. Слава идет впереди и о чем-то, размахивая руками, бурно рассказывает Леше. Кая, идущая чуть поодаль, задумчиво вслушивается в диалог парней. Парадеевич специально отстает от них и дожидается Ермолаева. Теймер вопросительно смотрит на него и успокаивающе улыбается, мол, все в порядке, я все еще привыкаю к вам. — Лешка растрепался? — спрашивает Саныч, и Фрама недоуменно замирает.       О чем? О том, что, по его скромному мнению, они с Ильей должны были переспать уже как минимум пять раз? И неважно, что видятся они только в общей компании «Хазяев». Или о том, что Костя почти переехал к Владу по вполне очевидным причинам? А может рассказал очень личную сплетню про кого-то, чье имя Саня благополучно забыл через три секунды? — О чем? — выдает первый пришедший на ум вопрос Ермолаев, останавливая своего собеседника за руку.       Саня впивается внимательным взглядом в чужое веснушчатое лицо, на котором на секунду мелькает беспокойство. Однако Парадеев тут же берет себя в руки и тянет Ермолаева в сторону от уходящих друзей. Он закусывает губу, а его кудряшки смешно подпрыгивают, когда тот запускает в них ладонь, чтобы поправить. Фрама кидает взгляд в сторону троицы и замечает переглядки Саши и Леши. Кореш едва заметно кивает, закидывает руку на плечо Славы и ускоряет шаг, уводя его подальше от Саш. Абсолютное взаимопонимание. Ермолаеву иногда интересно, сможет ли он построить с каким-нибудь человеком настолько глубокую связь как у этого дуэта. Он вовсе не завидует, а искренне восхищается чужой дружбой. — О Бустере и Илье, — понизив голос, поясняет Парадеев.       Сердце Теймера на секунду замирает, а потом пускается в пляс, разгоняя по венам тревогу и опасения. В ушах противно пищит, а тело парализует, и Сане требуется приложить усилие, чтобы отрицательно мотнуть головой. Его основная теория такого поведения Леонтьева заключается в том, что тому просто сложно принять нового человека в компанию. А как вставить в это уравнение Яцкевича, он не понимает. — Да ладно, — усмехается Саша и кидает неверящий взгляд туда, где совсем недавно стоял Леша. — Я, наверное, не должен этого говорить… Слава ухлестывал за Ильей около года назад, но тот старательно делал вид, что ничего не замечает. — Поэтому Бустер так бесится при виде меня? — не выдерживает гнетущую и наполненную вопросами без ответов паузу Теймер. — Наверное, — по-доброму усмехается Саныч и задумчиво склоняет голову набок. — Все-таки не ради него Илюха Каролину бросил.       Теймер сдается и отводит взгляд в сторону, чувствуя, как противно теплеют щеки. Они не обсуждают это с Ильей, старательно обходя данную тему, отчего складывается ощущение, что они две глупые малолетки. Яцкевич всегда рядом. Пишет каждый день, интересуется, что нового, и заботится. Саша по-глупому счастливо улыбается, получая очередное сообщение Эксайла, рассказывает ему все с самыми мельчайшими подробностями, делится мыслями, волнуется и поддерживает парня в его начинаниях. При каждой встрече их объятия чуть дольше, чем с остальными, чужая ладонь касается Саниного колена слишком часто, и Ермолаев не остается в стороне. Садится ближе, вжимаясь своим бедром в Илюхино, поправляет вечно спадающую на лоб друга русую прядь. Саша не дурак, понимает, что шансов на взаимность у него с каждым днем все больше и больше. Просто страшно до сбившегося дыхания, шума в голове и трясущихся ног.       Мама поймет, общество становится толерантней, но Саша все еще боится. Он знает, что это глупо, что любые чувства нормальны и имеют право на существование, но это все не то. Жуткая тревога разъедает кости, плавит мозг, становится второй кожей. Саша никогда не боялся осуждения от других. Если надо, он вступится и за себя, и за Илью. И плевать, что опытней в драках всегда будет Яцкевич со своим черным поясом. Только тот скорее замрет и откажется применять физическую силу, да и в принципе защищать себя.       Все так странно. Наверное, причина его торможения в том, что свыкнуться с новой расстановкой фигур на шахматной доске безумно сложно. Ермолаев теперь часть тех, кто не защищен законом и социально ниже других. Дискомфортней скорее от этого факта, чем от самих новых переменных в его жизни. А еще очень непонятно. Чем отличаются отношения с парнем от отношений с девушкой? Незаметными мелочами и большая часть различий будет зависеть от характера партнера? Или это все же кардинально разное? У Ермолаева так много вопросов, а человека, которой мог бы ответить, нет. — Ты чего так загрузился? Ревнуешь, что ли? — Саша бьет кулаком в плечо, и Теймер вздрагивает, выныривая из пучины своих мыслей.       Задумчиво смотрит на собеседника и прислушивается к себе. Нет, не ревнует, просто в ступоре. Ему так открыто говорят, что Илья выбрал его. Это означает, что следующий шаг за ним? Боже, Саня определенно не готов к этому. — Нет, просто… — он нервно прочищает горло и, пересилив себя, снова смотрит на Парадеева. Мотает головой, отгоняя тревожные мысли. — Мне ждать какой-то подставы от Бустера? — Ну крупной прям не думаю, — Саша задумчиво кусает губу и чешет нос. — Но мелкую может. Тут скорее уже, что ты оказался в чужих глазах круче, чем он. Скорее всего перебесится и успокоится. Тем более, что рассказывает он в последнее время о какой-то девчонке слишком часто.       Ермолаев кивает, мол, спасибо, принял к сведению, и ставит в мысленном блокноте пометку «поговорить о Славе с Ильей».       С Яцкевичем же они сталкиваются в коридоре через пару минут после того, как Парадеевич убежал куда-то вперед, чтобы догнать Лешу и Каю. Эксайл дергает уголками губ в слабой улыбке, заправляет светлую прядь за ухо, рвано выдыхает и держит с Фрейм Теймером зрительный контакт. Ермолаеву это приятно, ведь в начале общения, тот часто отводил глаза в сторону, смущаясь и заламывая пальцы.       Нервозность Ильи заметна невооруженным глазом. Саша поджимает губы, подходит ближе и сжимает чужое предплечье в знак поддержки. Эксайл замирает как олененок в свете фар, смотрит огромными карими глазами на Ермолаева, покачивается на месте и делает шаг вперед, утыкаясь лбом в Санино плечо. От такого доверия сердце в груди щемит болезненно нежно. Фрама осторожно опускает ладони на лопатки Ильи, старается через прикосновение передать свое спокойствие другу, так остро в этот момент в нем нуждающемуся. — Мы рядом, — тихо говорит Ермолаев, прекрасно понимая, что поддержка друзей чувствуется и без слов.       Яцкевич сминает пальцами Сашину рубашку, утыкается носом в шею и жмется ближе, чем нужно. Теймер же зарывается рукой в золотистые локоны, массирует кожу головы. Волосы Ильи пахнут сладкой вишней и еще чем-то неуловимо вкусным. — Я рад, что ты пришел, — шепчет Илья на грани слышимости. — Как я мог такое пропустить? Ты пока что не каждый вечер выступаешь на такую большую публику, — Саша нехотя отстраняется от друга и треплет того по плечу.       Илья фыркает, закатывает глаза и улыбается так тепло, что согревает внутри Фрамы что-то большее и важное. Они возвращаются к остальным, пихаясь плечами и обмениваясь дурацкими шутками. В гримерке куча народа, но Илья всегда где-то рядом, на периферии зрения. То ненавязчиво коснется пальцами запястья, то позволит за локоть притянуть себя ближе, то спросит, будет ли Саня газировку, разлитую по бумажным стаканчикам. В руках у Ермолаева маленькая мыльница, на которую он изредка щелкает гостей и, конечно же, Илью. Эксайл действительно его муза. Человек, которого запечатлеть на камеру приятно, а подловить нужный момент легко.       Вот он поправляет волосы, вот смеется с дурацкой шутки Ярика, вот они с Гориллычем подъебывают Лешу с какой-то демкой, которую тот однажды кинул в общую беседу, вот Костя ободряюще что-то втолковывает смущенному Яцкевичу около столиков с едой. С каждым снимком Илья на Сашиной пленке становится все многогранней. С каждым щелчком затвора Фрейм Теймер влюбляется в Илью всю больше.       Это уже не яркая колыхающаяся в душе симпатия и неоформившийся интерес, это спокойные и стабильные чувства. Саша знает сильные и слабые стороны парня и принимает их. Он готов быть рядом в сложный момент, поддержать, когда силы оставят. И все эти чувства подпитывает ответная теплая и заботливая реакция Ильи.       Эксайл сверкает широкой улыбкой, когда Фрама ободряюще хлопает его по спине и желает удачи, и выбегает под крики толпы на сцену. — Ты нервничаешь больше, чем Яцкич, — беспечно озвучивает свою мысль, отчего-то звучащую как приговор, Леша и тянет из трубочки ред булл.       Саша игнорирует комментарий, закатывает глаза и по ступенькам сбегает вниз, в зал, чтобы не упустить ни секунды выступления. Если у него дрожат руки и в тревожном ритме заходится сердце, это не значит, что Кореш прав. Ермолаев занимает место сбоку от сцены, быстрым и точным движением включает на телефоне камеру и нажимает на красную кнопку записи. «В семейный архив», — мелькает в голове дурацкая мысль.       Илья взволнованно улыбается и машет залу. Говорит несколько слов в своей дурацкой манере, путается от нервов в них же и смеется, смущенно прикрыв ладонями лицо. Его движения ловкие и быстрые, он уверенно работает с диджейским пультом, и Саня невольно залипает. Музыка идет фоном и проходит мимо сознания Фрейм Теймера. Ему важен лишь Илья в красивых неоновых голубых и зеленых лучах прожектора. Яцкевич отдается залу на все двести процентов, заряжает людей на танцполе энергией и очаровывает Саню все больше.        Гориллыч возникает из ниоткуда. Он выше, шире в плечах и по нему сразу видно, что работал охранником. Данила молча смотрит на него, прищурившись, долгое мгновение прежде, чем протянуть ладонь и по-доброму усмехнуться. — Давай мне телефон, а сам на эту поснимай, — указывает подбородком на висящую на чужой груди мыльницу.       Саша благодарно кивает и отдает другу айфон, перехватывает фотоаппарат и наводит его на сцену. Это новая камера, купленная недавно Саней на Авито. Фотографии получаются как старые снимки его родителей, и Ермолаев невероятно кайфует с этого. Блики света красиво смазываются и придают еще большего эффекта «нулевых». Фрейм Теймера переполняет эйфория и восторг, а в голове мелькает мысль, что стоит предложить Яцкевичу еще одну фотосессию тет-а-тет.       Разогрев кончается, Илья поднимает сцепленные в замок ладони вверх и кричит залу благодарности. Саша закусывает губу, чувствуя, как ураган взвинченности в душе, наконец, успокаивается, и показывает Фурцеву жестом, что идет за сцену. Там рядом с Эксайлом уже стоят довольный Влад и радостный Андрей. Последний ободряюще похлопывает по плечу Яцкевича и звонко смеется с какой-то шутки Куертова, который встречает Фраму с хитрой улыбочкой.       Ермолаев старается тормозить себя, чтобы не выглядеть совсем уж помешанным дураком. Сбавляет шаг, впивается ногтями в ладони, кусает губы и отчаянно пытается найти подходящие слова, но в голове звеняще пусто. Илья буквально сияет при виде Саши и даже сам делает пару шагов навстречу. Теймер не может отказать себе в удовольствии крепко обнять Эксайла, впиться пальцами во влажную от пота футболку, уткнуться носом в шею и сжать того в своих руках до хруста. — Это было ахуенно, — восклицает Саша, чувствуя, как Яцкевич обнимает его в ответ. — Спасибо, — смущенно смеется Илья и мягко отстраняется. Он выглядит счастливым и безумно довольным Сашиной похвалой.       Фрама краем глаза замечает, как Кокошка оттаскивает Влада за рукав к Вишенке и Ире, стоявшим на другом конце коридора, и думает, что безумно глупо, что они с Ильей все еще не вместе, ведь всем все так очевидно и понятно. Им нужно обсудить многое, но сейчас будто не время и не место. Сейчас хочется насладиться триумфом и легкой атмосферой вокруг. Повеселиться с друзьями и подурачиться.       Ну и совсем немножко поцеловать обветренные губы напротив. — Давай встретимся в субботу? — предлагает Саша, чувствуя, как резко пересохло у него во рту от волнения.       Илья мгновенно считывает чужую смену настроения, склоняет голову набок, поджимает губы и встревоженно хмурится. Приоткрывает рот, словно хочет что-то сказать, но тут же передумывает. Облизывает губы, покачивается на мысках и заглядывает Саше в глаза с безмолвным вопросом: «между нами все в порядке?». Сердце Ермолаева падает куда-то вниз, а в голове сиреной воет паника. Он дергает рукой слишком резко, чтобы потом замедлиться и аккуратно коснуться кончиками пальцев чужой ладони. Плечи Ильи расслабленно опускаются, и появляется слабая и неуверенная улыбка. Эксайл сжимает Сашины пальцы, и тот облегченно улыбается в ответ. — Может, во вторник? В субботу с Коффи должен встретиться, — извиняюще отзывается Эксайл. — Окей, без проблем, — Саня нервно смеется, стараясь успокоить всю ту бурю эмоций и чувств внутри себя. — Может, сделаем твою последнюю прощальную съемку, раз ты уходишь из моделинга?       Илья фыркает и закатывает глаза. На прошлой неделе он расторг контракт, который подписывал с каким-то агентством, в котором числилось большинство их ребят во избежание проблем, и ушел в свободное плаванье. Отец, на удивление, стойко воспринял новость о смене деятельности сына, в отличие от матери, которая долго охала и ахала, но в итоге тоже смирилась. Про расставание с Каролиной Яцкевич-младший наплел родителям какую-то чушь, но было заметно, что эту новость они восприняли чуть хуже, чем ту, что про диджеинг. — Окей, но теперь тема съемки за мной. Я скину адрес, — хитро щурится Илья, показывает Саше язык, сжимает напоследок чужие пальцы и быстро, опустив голову, чтобы не было видно красных щек, сбегает к Леше, пристально следившему за ними и изредка комментирующему что-то Косте.       Фрама остается стоять посреди коридора как дурак. Зато очень счастливый и воодушевленный дурак. Он качает головой, отрывает взгляд от Эксайла и сбегает по ступеням вниз, чтобы вновь нырнуть в возбужденную концертом толпу. «Нужно найти Гориллыча и забрать у него телефон», — решает Саша в попытках отвлечься от мыслей об Илье.

***

      Попасть в арендованную студию — целый квест. Сначала Саша застрял на семнадцать минут в очереди к вахтерше, решившей, видимо, что охраняет объект государственного назначения, а не бывший завод со множеством арендуемых помещений. Потом Саша, в принципе неплохо ориентирующийся на местности, потерялся в этом самом заводе. Побродив по нужному этажу около десяти минут, он все-таки добрался до точки своего назначения.       Большая просторная студия с белыми стенами и диванчиками у одной из них была украшена в японском стиле. Пара кашпо с искусственными сакурами, часть пола застелена татами, в одном углу в ряд лежит еще какой-то тематический реквизит, в котором Ермолаев опознает только катану. Там же Саша замечает нужное ему, как фотографу, оборудование. Играет расслабляющая музыка с азиатским мотивом, создавая легкую и успокаивающую атмосферу.       Фрейм Теймер обводит взглядом помещение и осторожно опускает рюкзак с техникой и всякой мелочовкой на пол. Эксайла все еще нет, хотя тот не писал, что опоздает. В груди поселяется червячок сомнения, что он правильно все понял, что на тот адрес приехал, что его не наебали. Ступает осторожно, чтобы случайно не скрипнуть половицей, словно это жизненно необходимо — быть бесшумным. Проверяет чат с Яцкевичем, но там все еще пусто, кусает губу и отчего-то не может решиться написать, спросить, где тот. Есть ощущение, что сообщением можно спугнуть что-то легкое и едва заметное в воздухе. Возможно, это волнение от предстоящей встречи и ее томительное ожидание.       Саня решает, что если Эксайл не явится через двадцать минут, то все же ему напишет, а лучше позвонит, но пока можно разобраться с техникой, понять, где и как лучше падает свет, привыкнуть к помещению.       То, что Илья захотел фотосессию, напрямую связанную с его увлечениями, это понятно как дважды два. Ермолаев, если честно, теряется в догадках, как тот хочет это все обыграть, но предполагает, что съемка будет связана с аниме или мангой. Однако он еще не знает, что Яцкевич не просто переиграл его, но и собирается добить чужую тонкую душевную организацию.       Илья появляется бесшумно в то время как Саша, сидя на корточках, пытается уравновесить криво стоящий фотозонт. Теймер понимает, что больше не один, когда слышит характерный глухой стук скинутого на пол рюкзака. Фрама мелко вздрагивает от неожиданности, поворачивает голову и замирает. В голове проносится ураган, сметающий все мысли и оставляющий глухую пустоту после себя, сердце и легкие в грудной клетке дают сбой, а во рту сухо-сухо.       Илья Александрович Яцкевич, по скромному мнению Александра Анатольевича Ермолаева, должен быть запрещен. Это незаконно быть настолько горячим и милым одновременно. Шелк белого кимоно с бледно-голубым узором изящными волнами скользит по стройному телу, подчеркивает нежно-розовый подтон кожи. Легкие кудряшки, смущенный взгляд из-под челки, нервное дергание рукава и неуверенная поза.       Боже, у Саши ни одной приличной мысли насчет происходящего.       Тишина оглушающая, но напряжение между ними не неловкое. В нем сочится нечто бóльшее. Нечто, что сожжет их обоих, разрушит до основания. Ермолаев встает медленно, как в замедленной съемке, гулко сглатывает и тупо молчит. А он, вообще-то, готовился сегодня к решающему для них разговору. — Привет, — хрипло здоровается Теймер и тут же прочищает горло. Отвести глаза хочется также сильно, как продолжать рассматривать. — Привет, прости, что так долго. Пришлось в туалете переодеваться, а там не очень удобно, — начинает быстро и нервно тараторить Эксайл, оправдываясь.       Саня заторможенно кивает и все же заставляет себя отвести пожирающий чужое тело взгляд в сторону. — Все нормально, — Фрама слишком резко дергает фотозонт, и тот с протяжным жалобным скрипом скользит по полу. Саша морщится от противного звука, выдыхает, стараясь успокоиться и обуздать свое смущение. Бросает короткий взгляд на Илью, неловко мнущегося у стены. — Ты выглядишь… Пиздец горячо.       От комплимента Эксайл словно расцветает, шкодливо щурится и улыбается как-то нехорошо. У Ермолаева от этой улыбки мурашки по спине пробегают, а внутренности скручивает в узел. Саша старается совладать со сбившимся и слишком частым дыханием, зачесывает волосы назад и перевязывает хвостик. Нервные, дерганные и ненужные движения лишь бы занять руки. — Спасибо, — Илья стягивает кроссовки с носками, ступает на татами и мягкой походкой направляется к кашпо с сакурой. Осматривается, по-деловому уперев руки в бока, и размышляет об организации пространства вокруг.       Саша на автомате зачем-то кивает и больше не может выдавить из себя и слова. Яцкевич почти сразу втягивает Фрейм Теймера в работу, и тому наконец удается отвлечься. Они вешают какой-то цветастый платок с журавлями на стену в качестве фона, кладут поблизости катану и хигасу как реквизит. Теймер дистанцируется, убеждает себя в том, что это обычная съемка, в которой отсутствует что-то незримо электрическое в воздухе между фотографом и моделью.       Завязывается легкий разговор о Сашиных походах в зал с Данилой и Парадеевым и о каких-то нелепых ситуациях в детстве. Саша, с подачи Ильи тоже босой, подлавливает нужные кадры и ракурсы, задыхается чужой красотой и фотогеничностью. Фрама замирает лишь на недолгое мгновение, чтобы быстро отсмотреть снятый материал, и тогда Яцкевич делает это.       Подходит к своей сумке, валяющейся около подоконника, и чем-то шуршит. Возвращается на место, и первое, что бросается в глаза поднявшему голову Саше, это тонкие нити жемчуга, красиво обвивающие чужую аккуратную шею. Кимоно игриво спадает с одного плеча, и взгляд Теймера цепляется за темно-розовый ореол соска. Илья опускается на татами, опирается на отведенные назад руки и откидывает голову, открывая взору шею с молочной кожей.       Боже, Илью бы потянуть за эти бусы, припасть губами к выемке между шеей и плечом, сжать в ладонях его талию и…       Саша щипает себя за предплечье, кусает внутреннюю сторону щеки. Он не спит, а значит пора перестать думать об этом. Ермолаев незаметно поправляет неприятно давящие джинсы около паха и заставляет себя вернуться к съемке. Старается сосредоточиться, выбросить из головы весь этот мусор, чтобы не устроить им с Яцкевичем неловкую ситуацию.       Илья, впрочем, абсолютно иного мнения. Через восемнадцать сделанных фотографий, он ловко сбрасывает с себя верхнее кимоно, оставаясь в штанах и шелковой подпоясанной рубашке. Смотрит прямо Саше в глаза, и тот не собирается уступать и прерывать их гляделки первым. Взгляд Эксайла бегающий и шаловливый, но Саня теперь знает его слишком хорошо, чтобы прочитать затаенную на дне зрачка неуверенность. Поддерживать зрительный контакт удобно не только потому, что так считать эмоции друга проще, но и потому, что взгляд не цепляется за падающую на пол рубашку.       Ни стыда, ни совести у этого Яцкевича.       Штаны отправляются к рубашке следом, а на плечи вновь мягко опускается кимоно. Илья не улыбается, а скалится. Он дразнит, манит, знает, что Саша так просто не поддастся, а потому можно поиграться. Яцкевич поворачивается к Ермолаеву спиной и приспускает ткань с плеч, оголяя тем самым себя до талии. Фрейм Теймер впивается жадным взглядом в чужие изгибы, изучает хаотичное расположение родинок. Отчего-то кажется, что пока Саня укрощает кадр, Илья играючи укрощает его.       Работать с таким Эксайлом сложно до безумия. Он выгибается в кадре кошкой, оголяет бедра как бы случайно, облизывает лезвие катаны, смотря прямо в объектив, заигрывая, прикрывается хигасой, принимает такие позы, от которых дыхание перехватывает. Илье хочется поклоняться, Ильей хочется восхищаться, Илью хочется трогать осторожно и нежно, словно фарфоровую куклу. Саша ненавидит, что медлит перед каждый новым щелчком затвора, стараясь запомнить больше деталей, вбить себе в голову эту картинку еще сильнее и глубже. Ему жизненно необходимо поцеловать чужие губы, попробовать на вкус нежную кожу, слиться в порыве страсти в единое целое. — Снято, — хрипло говорит Саня и впивается взглядом в Илью.       Это — филигранная пытка, длящаяся четвертый час, и только Яцкевич может ее прекратить.       Тот изящно наклоняется за поясом и подвязывает им кимоно. Теймер задумывается над тем, как Эксайлу удается совмещать грацию и утонченность в кадре и юношескую неловкость в жизни. — Ну так уж и быть, — Илья щурится и даже не пытается скрыть веселья в голосе. Подбирает остальную одежду с пола и, покачивая бедрами, идет к своей сумке. — Подождешь меня, пока я переоденусь? — Да, конечно, — Ермолаев прикрывает глаза и отворачивается от Эксайла.       Нужно успокоиться, привести себя в порядок и все же поговорить. Игра с неизвестными переменными, безусловно, интересна, но в этой партии он знает почти все. Остается только томящая неопределенность, которая давит, отталкивает и вызывает желание завершить даже самое светлое и хорошее в жизни.       Фрама неспешно убирает оборудование, приводит помещение в порядок и даже успевает себя накрутить. Кажется, осенью Кира говорила, что для таких успешных и известных красавцев как Илья Саша может быть просто очередной забавой? Ермолаев поджимает губы и обрывает сам себя. Яцкевич уже не раз доказывал обратное. Чуткий, наблюдательный и совершенно незаинтересованный в чужом внимании, если это не касается оценки его творчества. Таких открытых и добрых людей мало, и Саня устроит самую мучительную смерть тому человеку, кто сломает эти качества в Илье.       Фрейм Теймер прислоняется поясницей к подоконнику, впивается взглядом в дверь и в нервном ожидании сдирает остатки черного лака на ногтях. Ставит мысленную пометку накрасить их заново на днях и резко вскидывает голову, когда раздается характерный дверной скрип, извещая о возвращении Эксайла. Тот сразу чувствует смену настроения друга и встревоженно хмурится. — Что случилось? — интересуется Яцкевич, подходит ближе и замирает около противоположного конца подоконника. — Нам нужно поговорить, — Сашины слова тяжелым грузом оседают в воздухе, придавливают их обоих к полу, словно они две бабочки в руках коллекционера. — О чем?       Ермолаев замечает, как Илья сжимает до побелевших костяшек подоконник, как весь подбирается. Теймер старается держаться ровно, хотя хочется обнять себя руками и от кома в горле разрыдаться. Он пытается подобрать необходимые слова и вспомнить все то многое, что писали в книгах по психологии. Нужно быть осторожным, хотя проще просто вылить на Яцкевича все одним беспрерывным потоком сознания. — Ты же не любил Каролину не столько из-за того, какой она человек, сколько из-за кое-чего другого? — осторожно начинает Саня, подталкивая друга очевидными намеками.       Ермолаеву хочется, чтобы Илья сказал ему это в лицо. Признался, сделал каминг-аут, и Теймер тогда сможет задать волнующие его вопросы. И, может быть, они потом смогут вместе во всем разобраться. Яцкевич лишь поджимает губы и отводит взгляд в сторону. Он напряжен и явно на что-то решается. — Ну, знаешь, я всегда понимал, что со мной что-то не так. Пока мои друзья обсуждали выросшую грудь одноклассниц, я на уроках физкультуры засматривался на них самих, — Илья тушуется, нервно поправляет русые локоны, а его голос окрашивается старой глухой болью. — И когда уехал учиться в Америку, то… Знаешь, сокурсник-гей, квир-компании, дух свободы. Никакой любви, просто… Изучение. Но между свободой в постели и желанием быть в кругу семьи и друзей без пожирающего душу одиночества, я выбрал второе, — Яцкевич замолкает и шмыгает носом, но никто из них не сокращает расстояния. — Однако дома тоже было сложно. Всегда соответствовать ожиданиям отца и матери, делать, как они хотят, и не разочаровывать. Каролина и Олег мне тогда очень помогли, и, я думаю, она просто оказалась рядом. Безопасный вариант, в котором можно спрятаться.       Саша задумчиво кивает, принимая все к сведению. В голове становится меньше и больше вопросов одновременно, и парень не знает за какой из них схватиться. — Ты Каролине рассказал, почему вы расстались? — глухо интересуется Ермолаев. — Да. Ей было обидно, но она не была удивлена. Сказала, что всегда это чувствовала, — усмехается грустно Яцкевич, отрывает взгляд от пола и смотрит Саше в глаза. В карей радужке поразительные, смешанные с болью спокойствие и принятие. — А «Хазяева» в курсе? — тихо, словно интересуется о чем-то запретном, спрашивает Фрейм Теймер. В груди глухая обида и непонимание. Почему Илья с ним заигрывал, его друзья кидали в их сторону гейские шутки, но Саше никто так ничего и не рассказал?       Илья покрывается красными пятнами смущения, заламывает пальцы и вновь отводит взгляд в сторону. — Так получилось, — оправдывается Яцкевич непонятно перед кем. — Бустер слишком активно лез ко мне, — он бросает на Фраму неуверенный и вопросительный взгляд, на что последний кивает, мол, да, я слышал об этом, продолжай. Илья прочищает горло и дергает уголками губ. — А я тогда так себя загнал со всеми этими ожиданиями и стандартами красоты, что это стало последней каплей в море. Ужас, знаешь, такой животный, что проебался в еще одном пункте «идеального» человека. И как следствие истерика, которую застал Леша. А дальше психолог и по «секрету всему свету» — улыбка из неловкой и робкой становится мягкой и теплой. — Я не злюсь. Знаешь, даже дышать легче стало. Леня, конечно, трепло последнее, но ненужным людям эта информация все же не дошла. — То есть, Слава был отшит из-за страха? Или что-то еще? — уточняет Фрама, задумчиво теребя серьгу в ухе. Не грозит ли ему стать Бустером 2.0? — Отчасти да. Но я думаю, мы все равно не смогли бы построить хороших отношений. Бустер слишком дурак, — тихо смеется Илья и садится на подоконник.       Атмосфера неуловимо меняется. Наполняется чем-то легким, дурашливым и живым, тревожность сходит на нет, а интимность момента красиво вплетает чужую боль в происходящее. — А что насчет тебя? — наносит ответный удар Илья. Он весело щурится, хотя уголки губ изогнуты печально, и бросает озорные взгляды из-под пшеничной челки. — Все до банального просто, — Саня тихо смеется, разворачивается лицом к окну, кладет локти на подоконник и опирается на них. Теперь смотрит на Эксайла, сидящего рядом, снизу вверх. Тот с такого ракурса особенно красив. — Напился, потрахался, оказалось, не только по девочкам. — Получается, на трезвую не было? — поджимает как-то недовольно губы Илья. Волнуется, может, что несерьезно все происходящее между ними? — Нет. Да и пьяный раз я почти не помню, — Ермолаев мажет задумчивым взглядом по промзоне за окном и снова смотрит в медовые глаза собеседника. — Но тебя люблю я уж точно на трезвую.       Слова звучат просто и лаконично, словно это фраза: «возьми зонт, милый, передавали дождь». Это не гром среди ясного неба, их мир не разрушился от этих слов, не треснул пополам. За окном все так же кричат дворники и смеются подростки, а в их стерильной белой студии играет незатейливая японская песенка. Это констатация факта, известного им обоим уже давно. В груди расплывается пятно тепла, медленно и нежно заполняя собой каждую клеточку тела. Уголки губ истерически счастливо тянутся вверх, и Ермолаеву с трудом удается это контролировать потому, что Илья до сих пор молчит. Чисто теоретически он все еще может сказать ему «нет».       Яцкевич снова смотрит себе под ноги и ковыряет ногтем белую краску подоконника. — Тебе не страшно? — тихо спрашивает он и тут же поясняет. — Ну. Попробовать что-то серьезное. — Нет, — задумчиво отзывается Саня. Ему волнительно, интересно и радостно, но точно не страшно, как было пару дней назад. — Я нашел человека, с кем хочу попробовать пройти этот долгий путь и набить синяки. Я не очень понимаю, как работают романтические отношения между парнями, но сомневаюсь, что они сильно отличаются от гетеро. В любом случае каждые отношения — это прежде всего работа, и итог всегда будет зависеть от нас и наших решений.       Ермолаев старается быть спокойным и рассудительным, хотя внутри все ноет и сжимается в тревоге и беспокойстве. Саша не боится чужого мнения и чего-то нового, но он боится получить отказ и разбитое сердце в подарок. Боится, что Илья отвергнет и скажет, что все-таки, наверное, не готов, и найдет себе новую девушку для прикрытия. Иррационально, но Фрама боится не за себя и свои потенциально растоптанные чувства, а за Яцкевича и его иллюзорно-правильный выбор. — Ты такой уверенный, — со смешком тянет Илья и кусает губу. — Тебе хочется верить.       Саша накрывает чужие нервно скребущие краску пальцы своей ладонью и сжимает их в знак поддержки. Это привлекает внимание Яцкевича, и Теймеру удается перехватить неуверенный взгляд светло-карих в лучах заходящего солнца глаз. — Ты же знаешь, что главное начать, а со всем остальным можно разобраться потом? — Фрама косится на их сцепленные ладони и на пробу проводит большим пальцем по чужому запястью, поглаживая. — А твой психолог нам в этом поможет. — Не-а. Он же не семейный, — с потаенным весельем отзывается Илья. Он переворачивает ладонь внутренней стороной вверх и переплетает свои пальцы с Сашиными. — Но я готов попробовать.       Фрейм Теймер вскидывает удивленно брови и больше не может сдерживать по-дурацки счастливую улыбку. Он подается вперед и замирает в паре сантиметров от чужого лица. Их сбитое дыхание смешивается вместе и обжигает губы, пока сердца пускаются в лихорадочный пляс. Все идет слишком хорошо, и Саше кажется, что он вот-вот проснется. — Можно? — тихо интересуется Ермолаев и нервно облизывает нижнюю губу. — Ты мне тоже нравишься, — вместо этого говорит Эксайл и сам сокращает оставшееся между ними расстояние.       Его губы мягкие и со вкусом приторной ванильной гигиенички. Ермолаев, не разрывая поцелуй, делает маленький шажок вперед, опирается руками по разные стороны Илюшиных бедер и на пробу мягко кусает чужую губу. Илья кладет ладони на Сашины щеки, оглаживает их пальцами и тихо смеется в невинный и нежный поцелуй.       Этот момент в снятой до вечера студии в здании бывшего завода Фрейм Теймер точно запомнит до конца жизни. Даже если у них не получится, даже если они натворят такое, что простить и забыть не смогут, сейчас у них есть настоящее и будущее, которое нужно долго и кропотливо строить. И Саня костьми ляжет, чтобы у них с Ильей было заслуженное «долго и счастливо».