Пленники рассвета

Тогда

      Память о той ночи жила в теле Финна как осколок стекла под кожей — всегда присутствующий, всегда болезненно острый. Четырнадцать лет. Возраст, когда кожа натянута на кости слишком туго, когда ты уже не ребенок, но еще не взрослый. Именно тогда он увидел, как умирают дважды.       Бегство всегда было единственной молитвой их семьи. Отец не учил его «Отче наш», но показал тысячу способов исчезнуть за тридцать секунд. Мать не пела колыбельных, но могла упаковать их существование в три рюкзака за время, пока закипает чайник. Они были как вода — всегда находили трещины, всегда просачивались сквозь пальцы тех, кто пытался их удержать. Ферма Ковальски стала первым местом, где Финн почувствовал, что значит остановиться. Три месяца — почти вечность для них. Старик с узловатыми пальцами и глазами цвета выгоревшего неба никогда не спрашивал, от кого они бегут. Просто открыл дверь флигеля, будто всю жизнь их ждал. Тот рассвет начался с сорванного дыхания. Финн проснулся за мгновение до того, как первая машина прошуршала шинами по гравию. Что-то древнее, инстинктивное внутри него закричало еще до того, как мозг осознал опасность. Инстинкт или привычка?       — Под кровать, — отец возник в дверях, держа мать за запястье. Не человек — тень человека, с глазами, в которых плескалось жидкое отчаяние. — Что бы ни происходило — молчи. Ты призрак, Финн. Призраки не издают звуков.       Финн соскользнул под кровать в одно движение, отработанное годами. Прильнул к полу, слился с деревянным лакированным покрытием. Видел, как ноги родителей исчезли за дверью. Выжидал, считая удары сердца вместо секунд. Четыре пары ботинок — черных, зеркально начищенных, с такими идеально ровными шнурками, что это казалось почти непристойным — остановились перед крыльцом дома Ковальски. Стук — не просьба, а требование. Голос старика — хриплый, но не сонный. Ковальски знал. Каким-то образом он знал.       — Доброе утро, господа. Чем могу помочь?       Они вошли в дом без приглашения. Финн слышал их голоса — гладкие, вежливые, с той особой интонацией, которая бывает у людей, привыкших, что им подчиняются. Ковальски отвечал спокойно, даже когда его голос доносился уже из глубины дома — они вели его куда-то. Финн прижался щекой к прохладному полу, закрыл глаза, пытаясь вспомнить план дома. Кухня? Гостиная? Куда лучше бежать, чтобы уйти незамеченным?       — Мы знаем, что они здесь, — голос был подчеркнуто терпеливым, как у учителя, объясняющего простую истину непонятливому ученику. — Их машина в вашем сарае. Следы на подъездной дорожке. Три тарелки на столе вчера вечером. Вы не живете один, мистер Ковальски.       — У меня бывают гости, — ответил старик. В его голосе теперь слышалась улыбка. Боже, он улыбался им. — Я старик. Мне одиноко.       Удар — тошнотворный звук, словно арбуз упал на бетон. Тишина. Потом кашель и влажное бульканье. Финн закусил костяшки пальцев, чувствуя металлический вкус собственной крови.       — Выведите его на веранду, — приказал тот же голос. — Пусть видят.       Звук волочащегося тела. Скрип половиц. Финн, как заколдованный, подполз к щели под дверью флигеля. В узкую полоску обзора попадал кусок веранды главного дома и часть двора. Он увидел, как Ковальски — его левая сторона лица превратилась в кровавое месиво — упал на колени. Над ним возвышалась фигура в безупречном костюме. Солнце било в спину этому человеку, превращая его в черный силуэт, лишенный черт. Безликий. Почти абстрактный.       — Я задам вопрос в последний раз, — сказал силуэт. — Где семья, которую вы укрываете?       Ковальски поднял голову. Казалось невозможным, что человек с таким изувеченным лицом может улыбаться. Но он улыбался — окровавленными губами, обнажая редкие сероватые зубы в десне.       — У меня ничего нет, — сказал он тихо. — Мои дети умерли молодыми. Жена ушла еще раньше. Дом разваливается. Тело болит каждое утро. Но я все еще могу выбирать, кем быть. И я выбираю не быть таким, как вы.       Человек в костюме наклонился к нему, почти интимно, словно собирался поцеловать старика в лоб.       — Что тебе эти люди? — спросил он с искренним любопытством. — Почему ты готов умереть за них?       — Не за них, — покачал головой Ковальски. Кровь из его рассеченной брови заливала глаз, но он не моргал. — За себя. За право быть человеком, который помогает другим людям. Что может быть более естественным?       Силуэт выпрямился. Финн видел, как он качает головой — почти с сожалением.       — Они используют тебя, старик. Бросили, как только запахло жареным. Бегут сейчас по лесу, даже не оглядываясь.       Ковальски рассмеялся — звук, похожий на трение металла о металл.       — Может, и так. Но это ничего не меняет.       Человек в костюме вздохнул и достал пистолет — обыденным движением, словно вынимал носовой платок. Финн хотел закрыть глаза, но не мог. Хотел отвернуться, но что-то — возможно, уважение к старику, возможно, инстинктивное понимание важности момента — не позволяло.       — Последний шанс, — сказал человек в костюме.       — Я уже сделал свой выбор, — просто ответил Ковальски.       — На прощание ты должен знать, что умираешь за преступников. За людей, которые отнимают детей у семей также, как отняли у тебя.       Ковальски улыбнулся в последний раз и, Финн был готов поклясться, посмотрел в сторону флигеля, прощаясь. Выстрел разорвал утро надвое — на до и после. Финн видел, как дернулась голова старика, как из затылка вырвалось красное облако, как тело осело на доски веранды подобно марионетке с обрезанными нитями. Кровь — яркая, неправдоподобно алая — стекала между досками веранды, капая на маргаритки, которые Ковальски посадил под окнами.       Белоснежные лепестки впитывали кровь, превращаясь в нечто новое — не белое и не красное, а какой-то третий, невозможный цвет, отсутствующий в спектре. Цвет жертвы. Цвет выбора.       Финн не помнил, сколько пролежал под кроватью, наблюдая эту медленную алхимию крови и лепестков. Время перестало существовать. Он не был уверен, что и сам еще существует — может, его тело было здесь, но часть души, самая живая часть, вытекла из него вместе с кровью старика.       Люди ходили по дому, что-то искали, переговаривались короткими, отрывистыми фразами. Финн не слышал слов — только ритм, как морской прибой: наступающий, отступающий. Наконец, машины уехали, оставив после себя тишину плотную, как бетон.       — Финн, — голос матери просочился сквозь стену, тонкий, как паутина. — Через окно. Быстро.       Он вылез из-под кровати, чувствуя себя столетним стариком. Тело не слушалось — нет, хуже: он не был уверен, что это все еще его тело. Как будто он наблюдал за собой со стороны — вот мальчик выбирается через окно, вот падает на колени, вот его рвет на траву желчью и страхом. Мать обнимала его за плечи, пока его выворачивало наизнанку. Отец стоял рядом, сжимая в руках дробовик Ковальски. Его лицо было высечено из камня — твердое, неподвижное. Только глаза выдавали бурю внутри.       — Нам нужно идти, — сказал он, когда Финн перестал дрожать. — Через лес, к шоссе. Машину придется бросить.       — Мы должны его похоронить, — слова царапали горло Финна.       Родители переглянулись — молниеносный обмен информацией, отточенный годами совместного бегства.       — Мы вернемся, — сказала мать, помогая ему подняться. — Когда будет безопасно. Ковальски бы понял.       Они шли через лес весь день. Ноги Финна двигались, но разум оставался там, на веранде, с тем невозможным третьим цветом, который не должен существовать в природе. Когда солнце начало садиться, они разбили лагерь на небольшой поляне. Отец развел костер — крошечный, почти невидимый, дающий больше дыма, чем света. Мать раскладывала их скудные пожитки — бутылка воды, несколько энергетических батончиков, смена одежды.       — Кто эти люди? — спросил наконец Финн. — Почему им так важно нас найти?       Родители снова обменялись взглядами. Потом мать села рядом с ним и взяла его руки в свои — ее пальцы были холодными, но удивительно сильными.       — Это сложно, — сказала она. — Но ты имеешь право знать. Просто сейчас не лучший момент.       Финн понимал, что этот момент не настанет никогда. Он не был пророком, но чувствовал, что так никогда и не услышит никаких объяснений.       Отец смотрел в огонь, его профиль резко очерчивался на фоне сумерек.       — Мы… сожалеем о Ковальски, — сказал он наконец, не поворачиваясь. — Он не заслужил такого конца.       — Он сделал выбор, — внезапно произнес Финн, удивляясь собственным словам. — Он знал, что может случиться. И все равно выбрал нас.       — Да, — тихо согласилась мать. — Выбрал.       В ту ночь, лежа на твердой земле, прислушиваясь к шорохам леса и тихому дыханию родителей, Финн размышлял о природе выбора. Был ли у Ковальски настоящий выбор? Или его запрограммировали быть именно таким, каким он был — добрым, бескорыстным, готовым умереть за свои принципы? Был ли сделанный выбор действительно свободным или просто неизбежным результатом того, кем он был? И что насчет него самого, Финна? Был ли у него выбор стать кем-то иным, чем вечным беглецом? Или его жизнь была предопределена задолго до его рождения, цепью причин и следствий, которую он не мог ни увидеть, ни понять? Финн смотрел в звездное небо сквозь ветви деревьев и думал о маргаритках, пропитанных кровью. О том, как белое и красное смешались в новый цвет, которому нет названия. Может быть, именно так выглядит настоящий выбор — как невозможный цвет между двумя возможностями. Не белое и не красное. Что-то иное. Что-то, что существует только потому, что кто-то решил, что оно должно существовать.       В ту ночь Финн понял, что человек может умереть дважды — физически и духовно. Тело Ковальски лежало на веранде, остывая в утреннем солнце. Но что-то другое, невидимое, сущностное, растворилось в том невозможном третьем цвете, просочилось сквозь щели веранды, впиталось в землю. И теперь жило в нем, Финне, как кровь старика жила в белых лепестках маргариток. Он почувствовал, как эта кровь пульсирует в его венах — тяжелая, обязывающая. Наследство, которое нельзя отвергнуть. Выбор, который уже сделан за него, но который ему все равно придется делать снова и снова, каждый день до конца жизни. Финн закрыл глаза и почувствовал на языке вкус свободы — металлический, как кровь, и горький, как вина. Вкус выбора, который всегда иллюзорен и всегда неизбежен одновременно.

Сейчас

      В деревянной хижине трещал огонь, выплевывая искры в закопченное нутро камина. Шестеро подростков сидели вокруг, словно древние люди, поклоняющиеся единственному источнику тепла и света посреди враждебной тьмы. Снаружи дождь барабанил по крыше с такой яростью, будто намеревался пробить старую черепицу и затопить их последнее убежище. Финн сидел ближе всех к огню, почти болезненно вытянув вперед ладони. Дождевая вода с его футболки испарялась, создавая вокруг него персональное облако влаги. Волосы свисали темными мокрыми прядями, с которых все еще капало на деревянный пол. Он поймал взгляд Гвен, сидевшей напротив, обхватив колени руками.       — Думаешь, буря скоро закончится? — спросил он, просто чтобы нарушить тишину.       Гвен слегка наклонила голову, словно производя внутренние расчеты.       — Сильный ливень, до утра продлится точно, — вяло произнесла она.       Зак фыркнул, развалившись на потрепанном диване так, словно это был трон, а не продавленная рухлядь, найденная ими в заброшенной хижине.       — Боже, давайте обсудим прогноз погоды, каки еще могут быть темы для разговора? Никто случайно не хочет подискутировать о… не знаю, трудах Ницше, концепции солипсизма? — он отбросил мокрую челку со лба жестом, в котором сквозило слишком много самоуверенности для того, кто выглядел как вытащенная из реки кошка.       — Ты когда такие слова вообще выучить успел? — парировала Кэссиди, выжимая свои длинные волосы прямо на пол, не заботясь о растекающейся луже. Её голос звучал ровно, но глаза сверкнули опасным блеском. Марта обхватила себя руками, слегка раскачиваясь вперед-назад. Ее зубы стучали, несмотря на относительное тепло от камина.       — А что, если… что, если к-крыша п-протечет? Или кто-то увидит дым? Или хозяева вернутся? — с каждым словом ее голос повышался на полтона.       — Дом заброшен, — тихо произнес Дэмиан, глядя не на Марту, а куда-то сквозь стену, словно мог видеть что-то за пределами дерева и камня. — Здесь никто не жил очень давно.       Повисла неловкая пауза.       — Да ладно, — Зак почти подскочил со своего места. — У вас что, каждый день такая хрень происходит? Нас перенесли из наших комнат, выкинули в лес с картой и чертовыми батончиками, которых не хватило бы даже мне на ужин, — он со злостью скинул пустые обертки с пыльного столика. — Вас вообще это не волнует? А что случилось с теми, кто за нами шел? Этот бедолага, которого еще и Адриан зовут, потонул где-то в болоте, сто процентов. Это ведь должно быть незаконно, да?       Подростки молча переглянулись: никто из них не хотел подступаться к этой опасной теме, что терзала их весь день.       — Мы оказались в дерьме, вот в чем мы оказались, — Зак откинул голову и закрыл глаза. — Даже мой телефон мертв. Как мы теперь будем делать селфи для истории? «Выжили в лесу, выглядим как мокрые крысы, очень атмосферно». Очень жаль, правда? А знаете, что еще очень жаль? Что мы, черт возьми, с этого острова даже в 911 позвонить не можем!       — Мы все могли бы сейчас быть на дне болота, — произнесла Гвен, не поднимая глаз. — Так что, может, меньше нытья и больше благодарности?       Пламя в камине внезапно взметнулось, осветив их лица оранжевым светом. На мгновение все замолчали, загипнотизированные танцем огня. Дэмиан медленно протянул руки к пламени, словно хотел поймать искру.       — О, да! Спасибо, великая Гвен! Если бы не вся эта история, я бы мог лежать в своей кровати и… — Зак осекся.       — И? — требовательно спросил Финн, сощурив глаза.       — И! — зло бросил парень. — Поверить не могу, что все готовы терпеть эту хрень за чертов грант! Это безумие, — он покачал головой. — Как только мы вернемся в лагерь, я свалю отсюда, ясно? Мне жизнь дороже вот этого всего.       — Когда доберемся до лагеря, тогда и решим, — рассудила Кэссиди.       — Да, мы вернемся, вы решите, что было не так уж и плохо, и останетесь здесь, пока первый труп не появится, да? Я угадал? Они нас прикончить хотят… За такие испытания должна быть статья, я уверен. Вы эти деньги на похоронные потратите?       — Не все тут ради денег, — не выдержала Гвен.       — А ради чего же? — вдруг спросил Зак, мигом отбросив праведный гнев.       — Не думаю, что это наше дело, — вмешался Финн, видя, как стушевалась девушка. — У всех свои причины быть тут.       — Нет-нет. Раз уж мы вынуждены прикрывать друг другу спины, будьте добры рассказать хоть что-то о себе, а то у меня ощущение, что все тут психопаты… Кроме нее, — он ткнул в сторону Марты, обнявшей себя за плечи. — И него, — палец метнулся в сторону Дэмиана. — Они просто психованные.       — Хватит! — резко произнесла Гвен.       Впервые она почувствовала такой прилив ярости, впервые она показала те эмоции, что бурлили в ней. Финн осторожно коснулся ее руки, однако этот жест никак не успокоил девушку.       — Хочешь знать, почему я тут? — она приподняла брови, глядя на притихшего Зака. — Смотри, — она достала из-под ворота мокрой футболки кулон. — Это единственное, что осталось мне от матери. Единственное. Ничего не напоминает?       — Логотип лагеря, — тихо произнес Дэмиан, завороженно смотря на двенадцать звезд.       — Я искала ее три года, когда все пытались убедить меня, что она просто сумасшедшая, что она умерла, видела галлюцинации… Но это не так. Я просто чувствую, что это не так, — голос срывался от подступающих слез. — И впервые за три года у меня появилось хотя бы подобие зацепки. Я не отпущу ее только потому, что меня заставили помокнуть под дождем.       — Я тут, потому что мне некуда больше идти, — тихо признался Финн, пораженный собственной искренностью.       — Родители выгнали из дома? — усмехнулся Зак.       — Нет, придурок. У меня дома никогда не было. Мы… разбежались… И не смогли встретиться снова. Лучше быть тут, чем шататься по мотелям и торговать наркотиками, чтобы заработать на еду, — бросил он.       Молчание казалось плотным, напряженным.       — Я думал… Ты… — Зак запнулся, подбирая слова. — Богатенький мальчик. Приехал сюда повыпендриваться, добавить строчку в резюме для Гарварда или еще какой-нибудь престижной мажорной конторы.       — Представь себе, психолог из тебя так себе, — он скрестил руки на груди, вжимаясь в кресло.       — Это я, наверное, «богатый мальчик», — стыдливо произнес Дэмиан. — Я сбежал из дома, чтобы приехать сюда.       — Я из приюта, — прошептала Марта.       — Отлично, — пробормотал Зак.       — Ты хотел знать про нас, — прошипела Гвен, подходя к нему все ближе. — Почему бы не рассказать о себе, а? Или ты вдруг осознал, что на фоне других ты — пустышка? Ты пришел сюда за деньгами и обвиняешь в этом нас, потому что каждый ищет свое отражение в других.       — Хватит! — резко оборвала всех Кэссиди. — Мы ссоримся. Мы сейчас в лесу без припасов, без воды, без еды. Костер потухнет через пару часов, запас дров кончился, а все, что на улице теперь непригодно для топки. У нас есть проблема поважнее, чем грызть друг друга. Тем более, сейчас оказывается, что мы не такие уж и соперники. Я здесь, чтобы забрать грант. Насколько я понимаю, остальным он не так нужен. Почему бы тогда нам не объединить усилия, чтобы дожить до конца смены? У нас есть общие враги, а мы грызем друг друга, — она достала из рюкзака сухой конверт и с шлепком кинула его на стол. — Вот. Это лежало тут. Я не хотела говорить до утра, но, пожалуй, сейчас самое время.       Гвен осторожно взяла бумагу, пробегаясь по тексту глазами. Над ней нависли остальные, она чувствовала едкий запах сырости и пота, бивший в нос.       — Мы не успели до заката, значит утром нам предстоит еще одно испытание, которое определит нашу судьбу, — произнесла она, передавая записку остальным, чтобы они могли тоже ознакомиться с содержанием.       — Класс, — простонал Зак.       — Мы друг другу не враги, — заключила Кэссиди уже тише, спокойнее. — Мы все устали, кто-то из нас не в лучшей физической форме. Меньше всего нам нужны ссоры.       Гвен кивнула, возвращаясь на свое место у камина. Огонь медленно угасал, погружая старую охотничью хижину в полумрак. — У меня осталась фляжка воды, наполнил ее дождевой, пока шли, — сказал Финн после недолгого молчания. — Немного, но хватит, чтобы каждый смог сделать пару глотков.       Он извлек из внутреннего кармана куртки металлическую фляжку и протянул её Марте. Девушка приняла ее дрожащими руками.       — Спасибо, — прошептала она, осторожно отпивая и передавая дальше.       — Смотрите-ка, кое-кто решил поделиться припасами, — хмыкнул Зак, но в его голосе уже не было прежней злости, скорее усталость. — Мог бы и раньше достать.       — Мог бы, — спокойно согласился Финн. — Но тогда я не был уверен, что мы все переночуем в одном месте.       Кэссиди снова разложила карту на столе, изучая местность.       — Если верить записке, испытание начнется на рассвете. Это примерно через шесть часов. Нам нужен хоть какой-то отдых.       — Я могу первым дежурить у костра, — предложил Дэмиан, нервно теребя рукав своего дорогого, но уже изрядно потрепанного свитера. — Все равно не усну.       — Я тоже могу подежурить, — неожиданно вызвался Зак. — После тебя. Только разбуди меня, когда решишь, что отсидел своё.       Гвен удивленно посмотрела на него, но ничего не сказала.       Снаружи раздался странный звук — то ли крик ночной птицы, то ли что-то иное, — заставивший всех замереть. Марта вздрогнула, обхватив себя за плечи еще крепче.       — Это просто сова, — успокаивающе произнес Финн, хотя в его голосе не было уверенности.       — Ты хоть раз слышал, как кричит сова? — тихо спросила Гвен.       — Нет. Но очень хочется верить, что это она, — он слабо улыбнулся, и в этот момент между ними что-то промелькнуло, какое-то едва уловимое понимание.       Кэссиди тем временем начала раскладывать найденные в хижине одеяла.       — Они пахнут плесенью, но выбирать не приходится. Может, хотя бы немного согреемся.       — Не удивлюсь, если в них живет целая колония вшей и блох, — пробурчал Зак, но всё же взял одно из одеял и накинул на плечи.       Снаружи дождь продолжал стучать по крыше, создавая странный, почти успокаивающий ритм. Внутри шестеро подростков, промокшие до костей, уставшие и замерзшие, постепенно оттаивали не только физически. В этой старой хижине, отрезанные от мира, они постепенно превращались из случайных попутчиков в нечто иное. Маленькое племя, собравшееся вокруг огня, слишком разное, чтобы быть друзьями при других обстоятельствах, но слишком связанное общим испытанием, чтобы оставаться чужими.       — Знаете, что странно? — вдруг произнес Дэмиан, нарушая возникшую тишину. — Эта записка оставлена для нас. В ней ничего не сказано о том пареньке… Адриане. Будто его и не существовало.       — Ты же не думаешь, что его действительно… — Марта не договорила, закусив губу.       — Нет, конечно нет, — быстро ответила Кэссиди, но было заметно, что она сама сомневается в своих словах. — Наверняка он вернулся в лагерь другим путем. Или… может быть, это часть испытания.       — Что за испытание такое, где людей топят в болоте? — мрачно спросил Зак.       — Такое, где все добровольно подписали согласие на участие, — напомнила Гвен. — Я перечитала контракт перед тем, как расписаться. Там было что-то о «непредвиденных ситуациях» и «высоком уровне стресса».       — Высокий уровень стресса? — фыркнул Зак. — Это немного не то, что я представлял под «летним лагерем для одаренных подростков».       — Я думаю, утром мы все поймем, — вздохнула Кэссиди, укутываясь в одеяло. — Давайте попробуем поспать. Дэмиан, разбудишь Зака через два часа?       Парень кивнул, устраиваясь поближе к угасающему огню и подбрасывая в него последние сухие щепки. Один за другим подростки погружались в тревожный сон, кроме Дэмиана, чей взгляд был устремлен в темное окно, за которым что-то двигалось, шуршало и шепталось. Что-то, что, возможно, было совсем не совой.

***

      Гвен проснулась от холода. Пламя в камине давно угасло, оставив после себя лишь едва тлеющие угли, испускающие слабое красноватое свечение. Остальные подростки спали, сбившись в кучу на дальнем краю комнаты, будто стайка щенков, инстинктивно ищущих тепло друг в друге. Кэссиди дышала глубоко и размеренно, Марта беспокойно вздрагивала во сне, а Дэмиан и Зак тихо похрапывали, повернувшись друг к другу спинами. Она потянулась, ощущая, как каждая мышца протестует против любого движения. Только сейчас она заметила, что входная дверь чуть приоткрыта, впуская в комнату тонкую полоску предрассветного света и струйку холодного воздуха. Финна нигде не было видно. Гвен поднялась, стараясь не шуметь, и набросила на плечи одно из пыльных одеял. Половицы тихо поскрипывали под её босыми ногами. Оказавшись у двери, она на мгновение замерла, прислушиваясь. Снаружи доносилось лишь щебетание утренних птиц и едва различимый шелест листьев. Девушка осторожно потянула дверь на себя и вышла на крыльцо.       Финн сидел на верхней ступеньке, вытянув длинные ноги и облокотившись на перила. В бледном свете зарождающегося утра его профиль казался вырезанным из темного камня, а обычно встрепанные волосы приобрели цвет жженой умбры. Гвен невольно задержала дыхание, внезапно осознав, как уязвимо он выглядел в этот момент — без привычной напускной небрежности, без защитного панциря сарказма. Он повернул голову на звук ее шагов, и его лицо на мгновение просветлело, будто он был рад именно её компании.       — Не спится? — тихо спросил он, подвигаясь и освобождая для нее место рядом с собой.       Гвен присела, поплотнее закутавшись в колючее жесткое одеяло.       — Замерзла, — она пожала плечами. — Сейчас твоя очередь дежурить?       — Уже где-то час, наверное. Зак разбудил меня, а потом практически мгновенно вырубился, — Финн слабо улыбнулся. — Я решил выйти, чтобы не мешать всем своим хождением. К тому же, здесь легче… дышать.       Он произнес последнее слово с такой интонацией, что Гвен сразу поняла: речь не только о затхлом воздухе хижины. Она молча кивнула, глядя на просыпающийся лес. Тонкий туман стелился между деревьями, придавая пейзажу нереальную, почти потустороннюю красоту.       — Знаешь, — начал Финн после долгой паузы, — я никогда особо не верил в совпадения. Но сегодня, когда ты показала этот кулон, со звездами… — он запнулся, будто сомневаясь, стоит ли продолжать.       — Что? — подтолкнула его Гвен.       Вместо ответа Финн залез в карман, где всегда покоился тот странный компас. На внутренней поверхности были вырезаны те же двенадцать звезд, что и на кулоне Гвен.       — Откуда это у тебя? — прошептала она, протягивая руку, чтобы коснуться амулета.       — Это единственное, что у меня осталось от отца, — тихо ответил Финн. — Мы всю жизнь провели как кочевники, пока они с мамой просто не… исчезли однажды ночью. Без объяснений, без прощания.       Гвен почувствовала, как ее сердце сжимается от странного предчувствия.       — Как его звали?       — Маркус. Маркус Харви… Я не уверен, что это имя его настоящее, но… Я даже своей фамилии не знаю, что говорить про его.       Это имя не вызвало у Гвен никаких ассоциаций, и она почувствовала одновременно разочарование и облегчение.       — После их ухода все рассыпалось, — продолжил Финн, глядя куда-то вдаль, туда, где сквозь деревья пробивались первые лучи солнца. — Я не знал, что делать, как зарабатывать, от кого убегать, кому можно доверять… Так странно рассказывать обо всем этом, потому что… Я даже не знаю, с чего начать. Для меня такая жизнь была просто нормальной, пока я не понял, что у остальных все не так.       Он говорил об этом с такой отстраненностью, будто рассказывал историю, которую прочитал в старой газете. И все же Гвен видела, как его пальцы бессознательно сжимаются в кулаки, как напряжена линия его челюсти.       — Мне жаль, — произнесла она, зная, насколько бессмысленными были эти слова. Финн только пожал плечами.       — Я выжил. Научился выкручиваться. Подрабатывал, где мог, иногда… не совсем легально, — он бросил на нее быстрый взгляд, словно проверяя её реакцию. — Когда я увидел объявление об этом лагере… О гранте… Я подумал, это шанс начать нормальную жизнь. Может, даже колледж. Но, по правде говоря, я мечтал спустить все деньги на студию на отшибе, где можно было бы остановиться и знать, что будет где помыться и согреться. Так что меня тут все устраивает.       Он замолчал, и Гвен поняла, что сейчас ее очередь говорить. Она никогда не была склонна к откровенным разговорам, предпочитая держать свои тайны при себе. Но было что-то в этом тихом утре, в этом странном мальчике с деревянным амулетом и глазами, видевшими слишком много для его возраста, что заставляло её хотеть поделиться.       — Мне было четырнадцать, когда исчезла мама, — начала она, удивляясь собственному желанию говорить. — Наверное, моя жизнь была больше похожа на твою, чем на чью-либо еще. Мы редко меняли место жительства, но… Я не выходила не улицу, ни с кем не дружила и… Не знаю точно, как это происходит. Все мои социальные навыки из книг и фильмов нулевых, а я не уверена, что это лучший пример для подражания… В тот день она приготовила мне завтрак как обычно, поцеловала на прощание и сказала, что скоро вернется. Вечером приехал отец… До этого я видела его только на фотографиях. Мамину машину нашли брошенной на обочине, недалеко от национального парка. Ее саму — нет.       Девушка машинально коснулась своего кулона, чувствуя, как металл холодит кожу.       — Они искали её неделю. Потом две. Потом объявили пропавшей без вести, предположительно мертвой. Отец быстро смирился — слишком быстро, на мой взгляд. Он твердил, что она была ментально нестабильна, что она могла специально исчезнуть или… покончить с собой. Но я знала свою мать. Она бы никогда не оставила меня просто так. Она берегла меня несмотря ни на что.       Финн внимательно слушал, не перебивая.       — Через год после ее исчезновения я начала собственное расследование. Перерыла все ее записи, компьютер, электронную почту — все, что смогла найти. И обнаружила упоминания этого места. Она никогда не говорила о нем напрямую, но кулон не мог быть просто совпадением, так?       — И ты решила приехать сюда, чтобы…       — Чтобы найти ответы, — закончила за него Гвен. — Да. Это звучит безумно, не правда ли? Приехать в какой-то лагерь посреди нигде, надеясь, что таинственный символ как-то связан с исчезновением моей матери три года назад.       К ее удивлению, Финн не усмехнулся и не покрутил пальцем у виска, как делали многие, когда она пыталась объяснить свою одержимость поисками.       — Не думаю, что это безумие, — тихо сказал он. — Я бы сделал то же самое.       Их взгляды встретились, и Гвен вдруг поняла, что никогда не видела таких глаз — серо-зеленых, как глубокая вода горного озера, с темными вкраплениями вокруг зрачков. В них читалось понимание и что-то еще, что заставило ее сердце пропустить удар.       — Знаешь, что самое странное? — спросила она, отводя взгляд. — Я была уверена, что это место мне что-то даст. Какой-то знак, подсказку. Но с того момента, как я сюда приехала, я чувствую только… тревогу. Будто что-то не так, будто мы все попали в какую-то западню.       — Я чувствую то же самое, — признался Финн. — С первого дня. Будто за нами наблюдают. Будто мы… подопытные кролики.       Он внезапно посмотрел на свой компас, затем на кулон Гвен.       — Как думаешь, это просто совпадение? Эти звезды… Твоя мать, мой отец…       — Не знаю, — честно ответила Гвен. — Но я не верю в случайности. Особенно в таком странном месте, как это. Особенно учитывая… все.       Финн кивнул, и в его взгляде появилась решимость.       — Тогда давай выяснять вместе, — сказал он, протягивая ей руку. — Два склонных к паранойе подростка с похожими амулетами против целого таинственного лагеря. По-моему, справедливая схватка.       Гвен не смогла сдержать улыбку, принимая его руку. Их пальцы переплелись, и она почувствовала странное тепло, разливающееся по телу, несмотря на утреннюю прохладу. Внезапно на кромке леса оказалась фигура в синих шортах и белом поло. Подростки тут же подскочили на ноги, глядя перед собой. Ричард шел прямо, почти маршировал сквозь сонный туман прямо к хижине.       Гвен и Финн обменялись быстрыми взглядами, в которых читалось молчаливое обещание: этот разговор не закончен, и их поиски только начинаются.       — Быстрее, разбуди остальных, — бросил Финн, нервно оглядываясь по сторонам.

***

      — Доброе утро, друзья мои, — произнес он с той особенной бодростью, которая звучит фальшиво даже в устах опытного лжеца. — Надеюсь, ночь была… познавательной.       Его взгляд скользнул по промокшим одеялам, потухшему камину, измученным лицам подростков. В глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение.       — Где Адриан и его отряд? — резко спросила Кэссиди, делая шаг вперед. — Он в порядке?       Ричард растянул губы ещё шире, обнажая слишком белые зубы.       — О, не беспокойтесь о нем. Они выбыли из игры. Такова цена неправильных решений.       Его тон был таким будничным, словно речь шла о выбывшем участнике телешоу, а не о подростке, пропавшем в болоте.       — Выбыли? — эхом отозвалась Марта, ее голос срывался. — Что значит «выбыли»?       — Это значит именно то, что я сказал, — терпеливо, как маленькому ребенку, объяснил Ричард. — Но сейчас не время для лишних вопросов. У нас новый этап испытания.       Он извлек из кармана своей безупречно чистой куртки — слишком чистой для человека, якобы прошедшего тот же путь через лес, что и они — конверт с эмблемой двенадцати звезд.       — Сегодня вам предстоит сделать выбор, — объявил он, и что-то в его интонации заставило всех замереть. — Простой, но необходимый. Один из вас должен остаться здесь, в хижине. Остальные пойдут со мной обратно, в лагерь. Это единственный шанс не провалить весь квест целиком.       Тишина, последовавшая за его словами, была абсолютной. Даже птицы за окном, казалось, перестали петь.       — И что будет с тем, кто останется? — наконец спросил Дэмиан, его голос звучал выше обычного.       Ричард пожал плечами с деланным безразличием.       — Это часть испытания. Возможно, ничего. Возможно, что-то. В любом случае, решение должно быть принято в течение трех минут, — он демонстративно взглянул на наручные часы. — Время пошло.       Подростки переглянулись, на их лицах отражались смятение и страх. Гвен инстинктивно сжала кулон, висевший на шее, чувствуя, как металл впивается в ладонь.       — Это какой-то бред, — первым нарушил молчание Зак. — Я не подписывался на такое. Почему мы должны кого-то оставлять?       — Потому что это испытание, — спокойно ответил Ричард. — Испытание, на которое вы все согласились, подписав контракт. Две минуты.       — Мы можем отказаться все вместе, — предложила Кэссиди, но в ее голосе уже не было прежней уверенности.       — Можете, — кивнул вожатый. — И тогда все вы автоматически выбываете из программы. Без гранта, без рекомендаций, без… ответов, — последнее слово он произнес, глядя прямо на Гвен.       Финн заметил этот взгляд, заметил, как побледнела Гвен, как ее пальцы ещё крепче сжали кулон.       — Мы можем потянуть жребий, — торопливо предложила она, судорожно ища вокруг себя спички или тонкие палочки — что угодно. — Надо только найти…       — Нет, нужно подойти к вопросу рационально, — отрезала Кэссиди. — Здесь нельзя полагаться на слепую удачу.       — Нужно исключить варианты, — пробормотала Гвен.       — У Кэсси нога плохо работает, а я слишком хорош, чтобы умирать тут, — тут же заявил Зак. — Между собой сами решите.       — Я останусь, — внезапно произнес Финн, делая шаг вперед.       Все головы повернулись к нему.       — Финн, нет, — начала Гвен, но он остановил её движением руки.       — Все нормально. Я справлюсь, — в его голосе звучала решимость, но глаза искали ее глаза, словно пытаясь передать какое-то сообщение.       — Благородный жест, — прокомментировал Ричард с явным удовольствием. — Итак, решение принято? Осталось меньше минуты.       — Да, — твердо ответил Финн, не отрывая взгляда от Гвен. — Я останусь.       Гвен смотрела на него, и в ее глазах постепенно проступало понимание — понимание, сменяющееся горечью. Всего полчаса назад назад они сидели на крыльце, делясь своими тайнами, планируя вместе искать ответы. Он сжимал её руку, и в той хрупкой близости, что возникла между ними, таилось обещание. Теперь же он отстранялся, уходил, оставлял ее одну в поисках правды, а сам обрекал себя на неизвестность.       — Предательство, — беззвучно произнесли ее губы, и Финн вздрогнул, словно от удара.       — Отлично, — Ричард хлопнул в ладоши. — Финн, вы остаетесь. Остальные — со мной. У вас есть пара секунд на прощание.       Финн сделал шаг к Гвен, но она отвернулась, делая вид, что поправляет лямку рюкзака. В движениях ее рук читалась такая холодная решимость, что он остановился на полпути.       — Гвен, — тихо позвал он.       — Не надо, — отрезала она, все еще не глядя на него. — Я все поняла.       Но она не поняла, не могла понять. Не сейчас, когда тени тайны сгущались вокруг них, а единственный взрослый наблюдал за их прощанием с выражением клинической заинтересованности.       — Что же… Времени не осталось, — объявил Ричард. — Выходим.       Подростки один за другим потянулись к двери, бросая на оставшегося парня виноватый или благодарственные взгляды. Последней шла Гвен. На пороге она все же не смогла побороть себя и обернулась, и Финн увидел в ее глазах не просто обиду — в них была боль, та особенная боль, которую испытываешь, когда открываешься кому-то, а затем теряешь этого человека. Боль предательства.       Дверь захлопнулась, и Финн остался один в тишине хижины, сжимая в руке деревянный амулет с двенадцатью звёздами и зная то, чего не могла знать Гвен: что иногда единственный способ защитить кого-то — это позволить ему ненавидеть тебя.