Etherea

«Ты же знаешь, я всегда любил.

Ты же знаешь, что всегда любил тебя одного.

Мне главное, что ты знаешь об этом

— об остальном уже можно не думать»

D.M.

5 лет назад.

      Россыпь камней под ногами не давала стоять ровно на месте. Всё время приходилось покачиваться, лишь бы удержать равновесие. Перед глазами плыло, моргать в обычном такте не получалось. Тело болело, изнывало от сильной, режущей боли, от невидимых игл, которые за раз прошивали всё тело.       Только что был полон сил. Рвался побыстрее, чтобы закончить и вернуться домой, чтобы наконец поговорить.       Сейчас же удержаться в собственном сознании не в силах. Кровь в жилах будто бы замерзла, не позволяя даже ладонь сжать в кулак. Пальцы отмерли, а сердце в моменте застыло, не давая ни одного признака жизни.       Последним увидеть получилось только каменную стену, в которой затянулся портал, откуда их и принесло. Дальше — сильная боль в спине от падения на острые камни, впившиеся в кожу.       Зрачки становились больше, меньше, больше, меньше. Бесконечный круговорот. А в голове отражались только слова, которые в данный момент были больнее всего. «— Я не держу. — А в глазах любимого Алакея слёзы, боль и до невозможности сильное терпение. — И больше не жду.»       Любимый львёнок, словно зная, куда бить именно, попадает точно в цель.       Жалуется, а ведь сам научил его стрелять.       Заслужил — не спорит.       В этом ведь столько неправильности, но и одновременно столько желания, непонятной тяги и до сжатия лёгких сильных чувств, которые не получается держать.       Им нельзя.       Хочется от собственной злости сжать челюсть до скрежета в зубах, но он даже этого не может сделать. Смотрит только наверх, находясь в мёртвом теле, и чувствует, как за его неразборчивым и обессиленным воем из одного глаза вытекает хрустальная слеза.       Чёрное небо сжалось в огромный ураган и без конца и края кружилось над ним, гипнотизируя собой. На беспощадный и громкий гул больше ни один орган чувств не реагировал.       Мозг умер, а вместе с ним отмерли и холодные уста, из которых на последнем выдохе было еле слышно: — Алакей…       Жестокий убийца, который выстрелил в него не раз, беспощадно расстреляв его алое сердце.       Его маленький львёнок.       Его Тэхён. ***       На улице холодно.       Настолько зимний холод поглотил, что добрался до самых костей. Кожа покраснела, где-то покрылась толпой мурашек, щеки зарумянились, а прозрачные сопли получалось остановить только вечным шмыганьем.       Чонгук взбирался в гору, наклонив голову вперёд и старался идти как можно быстрее. Идёт уже минут сорок — не меньше, явно. За короткий период он бы не успел так замерзнуть, а ощущения такие, что ещё такое же время в пути, и он умрёт от холода! Упадёт прямо перед домом и так не дойдёт до своей цели.       Так сказать, переплыл океан и утонул в луже.       Но он не останавливается. Сам сказал, что забирать его сегодня не нужно из-за дополнительных занятий, поэтому доберётся самостоятельно. Пожалел о своём решении он тогда, когда не обнаружил свой тёплый шарф, теперь приходится идти без него и мерзнуть.       Радует, что он почти дошёл.       Взяв лямки рюкзака покрепче, Чонгук ускорился, уже успев увидеть свою цель: гирлянда их дома так и светилась, показывая, что вот, вот она — победа!       Шарится по карманам куртки в поисках ключей и прикладывает их к двери, снимая блокировку. Бежит к дому, заходя сразу внутрь и моментально во всём теле расслабляется от окутавшего его тепла.       Дома тускло, никто не включил основной свет, оставив только тёплый. Тёплый — не тот, что такого оттенка, а тот, что греет его с самого детства своей атмосферой.       В нос сразу бросается его любимый запах приготовленного ужина. Мама с Джином наверняка приготовили что-то вкусненькое в этот особенный вечер, который они все так ждали.       Точнее, больше всех его ждал один ребёнок, который напоминал об этом каждый день абсолютно всем, узнав дату выхода своего любимого мультфильма.       Чонгук искренне улыбается, проходя в гостиную, где накрывали небольшой журнальный стол перед включенным телевизором. Мама подошла к нему, потрогала за холодные щеки, погладила, и Чонгук по-настоящему обжегся.       В прямом смысле слова обжегся тёплыми мамиными руками.       Сегодня дома все: и отец, который сидит на диване, мама, присевшая рядом, Хисын, обнимающий Джина за плечи, и Тэхён.       Маленький счастливый ребёнок, который крепко вцепился в руку дедушки, смотря неотрывно в экран телевизора, где шёл его любимый мультик.       Ещё не заметил пришедшего Чонгука.       А Чонгук, кажется, пропустил уже начало.       Так спешил, а всё равно опоздал.       Никому не мешая, обошёл диван и сел с другого края, тяжело выдыхая. Всё ещё морозит от холода; не успел ещё согреться. Засовывает руки в рукава поглубже и обнимает себя, смотря в экран.       Вторая часть «Мадагаскара».       Тэхён — фанат этого мультика с самого детства и с самой первой части. Сколько раз они его пересмотрели? Столько лет прошло с выхода, Чонгуку кажется, что омега знает его уже весь наизусть.       Долго его одного не оставляют. Тэхён слишком сильно залипает в экран, что чуть ли не падает с места, отчего и отвлекается. Но, как им всем кажется, произошло это не зря: — Чонгук! — Воскликнул радостно омега, ярко улыбаясь и сразу же отползая от дедушки, пробираясь через всех к младшему альфе.       Чонгук улыбался, наблюдая, как маленький львёнок ползёт к нему под смех старших и тянет к нему руки в ответ. Минуты не прошло, как омега обнял его за шею своими маленькими ручками, прислонившись тёплой щекой к его такой холодной. — Ты замёрз! — Ахает мальчик, резко от него отстранившись. — Всё нормально, я уже почти согрелся, — вообще нет, до сих пор пытается это сделать.       Тэхён быстро ищет плед на диване и тут же его приносит, кутая в него альфу с ног до головы. Чонгук умиляется от такой заботы своего племянника, и руку поднимает к спинке дивана, когда тот забирается под плед вместе с ним, крепко приобняв, чтобы согреть ещё и собой.       Такой маленький, а заботой полон с головы до пят.       Чонгук ухмыляется слабо и расслабляется. Рукой зарывается в светлые волосы макушки рядом и встряхивает их, вникая в мультфильм, ради которого они здесь собрались.       Конечно, собрались они здесь далеко не ради мультика, а ради маленького львёнка, но разве ему нужно об этом знать?       Тэхёну достаточно и того, что они просто все рядом.       Что его все любят.       Чонгук знает.       Прекрасно об этом знает. — Почему его тогда все называли Алексом, если его настоящее имя Алакей? — Интересуется у него омега шёпотом, отвернувшись ненадолго от телевизора.       Чонгук мычит, размышляя над ответом. — Потому что его увезли в зоопарк из родного дома, и там ему дали новое имя. — Но настоящее же Алакей?       Чонгук кивает. — Если бы у него были документы о его рождении, то да, — отшучивается. — А тебе какое больше нравится? Алекс или Алакей?       Тэхён задумывается ненадолго, кусает губу и бегает глазами по лицу Чонгука, всё же отвечая: — Алакей. — Почему? — также шёпотом. — Потому что его так назвали родители? — С сомнением отвечает, неуверенно, уложив голову на грудь парня. — В зоопарке люди его просто назвали, чтобы было имя, а его родители — с любовью.       Чонгук смотрит в его глаза, поглаживая по голове и вдруг от наплывших воспоминаний начинает смеяться. — А помнишь, почему тебя назвали львёнком? — Спрашивает, расплываясь в улыбке, видя, как Тэхён смущается. — Ну не напоминай… — тянет, прячась лицом в его кофте, закрывая себя сверху одеялом.       Чонгук хохочет, убирая плед в сторону и продолжает издеваться: — По-моему, у нас должно остаться видео… — Чонгук! — Громко восклицает. — Замолчи! — А что? — смеётся с реакции омеги, а в голове до сих пор держится тот день. — Маленький Тэхён танцует, повторяя за своим любимым львом Алексом. Маленький львёнок. — Какой же ты…       Тэхён не успевает договорить, как по всей его удаче по телевизору начинается момент с танцующим львом и песней.       А все, по понятным для них причинам, как раз в этот момент присоединяются к смеющемуся на всю катушку Чонгуку. — Где наш маленький львёнок? — Тэхён-ни, не хочешь станцевать для нас? — Подначивают родители, наблюдая, как Тэхён весь покраснел, всё больше мечтая исчезнуть. — Отстаньте… вообще забудьте об этом позоре… — хнычет в грудь Чонгука, не осмеливаясь поднять голову. — Какой позор, котёнок? — Встрепенулся Сокджин. — Мне кажется, что у нас должно быть где-то видео… — Нет! — Сразу вскрикивает Тэхён, поднимаясь с места. — Нет, не надо, пожалуйста!       К такому он не готов явно…       Чонгук, поджав губы, чтобы не смеяться с остальными, захватывает Тэхёна в плед, чтобы завернуть его в кокон, и покачивает на своих руках, чтобы отвлёкся.       Не будут ему показывать это видео, если не хочет.       Ну какой же он там…       Маленький, одет в белую большую футболку и модные штанишки — всё только привезли из Италии. Стоит в солнцезащитных очках и танцует на камеру, ярко улыбается и громко смеётся, разговаривая с ними о всяком, с придыханием. Только учится формировать свои мысли и выговаривать все буквы.       Как они могут забыть об этом? — Маленький львёнок, — Чонгук целует его в макушку, вдыхая приятный кокосовый запах и шепчет уже более нежно: — Алакей…       День был сегодня холодным, как и он сам.       Только запомнился он самым тёплым за всю его жизнь.       Грел также, как и маленький Алакей под бочком.       Тогда было холодно где угодно, кому угодно, но точно не ему и точно не здесь.       Тогда он был дома.       С ним. ***

      Очередной летний день прошёл, как и все предыдущие: утренний подъём, сборы на дополнительные занятия, выезд из дома и несколько часов пустоты, где ещё нескольким людям, помимо него, ходили по ушам.       Школьные занятия с другими привилегиями: преподаватели самого Гарварда посетили их город, прилетев из Штатов, и остались на некоторое время, чтобы дать великие знания одарённым детям за огромную плату, чтобы в будущем увидеть их в своём учебном заведении.       Чонгук ходит на них уже полтора месяца прямо перед экзаменами в школе. Пока что отличий от обычных школьных знаний, которые он получил за эти годы, он не нашёл. То же самое, только объясняют ему это на английском языке.       Мама с отцом сидят на передних сиденьях в машине и о чём-то болтают, посмеиваясь. Сам же он прислонится лбом к окну, сложив руки на рюкзаке, что уместился на его коленях.       Они так хотят отправить его учиться заграницу. Такого одарённого великим умом сына нельзя отправить в обычный национальный сеульский университет, нужен именно великий Гарвард, в котором учились успешные великие люди.       Только кому это надо?       Ему?       Ему не нужно.       Он этого не хотел, не хочет и не будет хотеть.       В его планы и мечты не входило вечное обучение. Вечное одиночество. Бесконечный поток знаний, который попросту уже некуда будет девать.       Чонгук не любит учиться. Никогда не любил.       Не его это.       Он же не виноват, что родился таким. — Чонгук? — Окликает его мама. — Что насчёт вишнёвого пирога? Отметим твои очередные тесты? — Женщина восхищённо охает. — Преподаватели говорят, что ты быстро их решаешь, а баллы всегда высокие. — Наверное, не знаю. — Тебе хоть нравится? — В разговор встревает Лин, смотря на него через зеркало с улыбкой, которая вдруг резко исчезает.       Чонгук сидит с полным безразличием, опустошённо смотря в окно. К разговору не имеет никакого интереса, как и ко всему, куда его толкают.       Он не будет говорить о том, что у него плохие родители, которые не спросили его собственного мнения, решив всё за него. Нет, вовсе нет. Просто здесь всё сложно.       Он сам не знает, чего хочет от жизни.       А может, просто боится в этом признаться. — Возможно. Там… — пытается подобрать слова. — Неплохо. — Родной, у тебя всё хорошо? — Да, мам, — натягивает на себя улыбку, слабо кивнув. — Просто устал. Каждый день подготовка к экзаменам и ещё дополнительные уроки. Хочу спать. — Мой бедный мальчик, — смотрит сожалеющим взглядом и гладит его по щеке, протянув руку. — Учёба уже подошла к концу, скоро всё наладится. — Учёба в школе, — поправляет и поджимает язык к нёбу. — Только первый этап подошёл к концу.       Альфа покидает машину, закидывая рюкзак на плечи и заходит в дом. Снимает кроссовки и идёт к лестнице, как вдруг отец его окликает: — Чонгук. — Что?       Лин перебирает в руках ключи от машины и клонит голову в сторону террасы. Не дожидается сына и идёт туда первым.       Чонгук, не понимая, что задумал отчим, идёт за ним. Выходит наружу и встаёт к прозрачным ограждениям, дожидаясь, когда тот начнёт первым.       Старший не заставляет себя долго ждать: — Не нравится ходить на дополнительные занятия? — напрямую интересуется отец.       Чонгук, убрав руки в карманы, пожимает плечами.       Он никогда ничего не скрывал от родителей. Мнение его всегда учитывают, а он не боится его высказать. Они всегда разговаривают, им ведь важно, чтобы он чувствовал себя комфортнее.       Тогда почему сейчас молчит, не зная, что и сказать?       Ему ведь не нравится. Это не то, что приносит ему удовольствие. Он не видит смысла изучать то, что уже знает вдоль и поперёк. Уехать за границу? Пожалуй, это совсем не то, о чём он желает по-настоящему. Скорее, не говорит он потому, что мама счастлива.       Счастлива от осознания того, что может сделать из сына успешного человека.       Лин поворачивается к сыну от затянувшегося молчания. Смотрит на его невозмутимое лицо и сам продолжает задавать вопросы, делая свои предположения: — Плохие учителя? — Чонгук вздыхает. — Одноклассники достают? — Нет, не это. — Складывает руки на перила и кладёт на них голову.       Думает ещё над тем, признаваться или же продолжить молчать. Хотя, в чём смысл… — Просто, — Лин наклоняет голову вбок, чтобы смотреть в его профиль. — Я не хочу этого. — Учиться? — Уезжать за границу, — всё же отвечает.       Лин открывает рот и тут же его закрывает, что-то у себя мысленно помечая. — Но… — хочет уточнить по поводу учёбы, однако Чонгук догадывается раньше: — Без «но», — отрезает. — Ни потому, что это в другой стране, а я не хочу уезжать. Я не хочу этого всего, — выдыхает. — Не вижу в этом попросту смысла… — Смысла?       Чонгук смотрит в его сторону, соглашаясь. — Мне же придётся учиться, а после я всё равно уйду на службу, где и останусь, — размышляет недолго. — Ну, или буду каким-то великим открывателем и работать в твоём центре.       Лин посмеивается. — Не хочешь служить? — Не хочу учиться, потому что всё равно придётся служить, — поправляет, вцепившись в лямки рюкзака. — А служить хочешь, получается? — Служить хочу.       Мужчина после услышанного наконец ответа задумывается. Чонгук смотрит на него выжидающе и вдруг от резко появившейся лёгкости внутри немного удивляется.       А стоило просто выговориться.       Лин возвращает к нему взгляд и долго смотрит. Чонгук ждёт, причём нервно. Отец, как назло, ни одной эмоции на лице не показывает. — Думаю… — тянет специально, а потом расплывается в улыбке. — Можно поговорить с мамой, и после школы рванёшь на службу. — Правда? — удивляется младший. Лин ему кивает, посмеиваясь. — Поговори только с мамой так, чтобы она не расстроилась, хорошо? — Сделаю, что в моих силах. Главное, чтобы тебе было комфортно.       Чонгук подходит к родителю и обнимает его крепко. — Спасибо. Осталось теперь поговорить об этом с Хисыном и Джином. — Они будут против. — Они будут очень против.       Лин отстраняется от сына и гладит его по плечу, поджимая губы. — С Тэхёном будет труднее, — они оба это понимают.       Улыбка с лица Чонгука вмиг спадает. — Да, я знаю. — Всё будет хорошо. Он поймёт, — успокаивает его мужчина и разворачивается, чтобы уже уйти.       Чонгук сжимает лямки ещё крепче и тоже делает неуверенные шаги вперёд, говоря почти шёпотом: — Но плакать будет много.       Догоняет отца и заходит с ним в дом. Через пару недель у него экзамены, потом со службы вернутся Джин и Хисын. До этого времени он никому ничего говорить не будет.       А разговор с Тэхёном придется тянуть до последнего. ***       Чонгук стоит на веранде, сложив руки вместе и вглядывается в падающие снежинки на ночном небе. Сегодня пошёл первый снег. Первый снег, который он застал, находясь на службе.       Внутри было некое ощущение пустоты. Словно чего-то не хватает.       Он никогда бы не похвастался тем, что первый снег всегда встречал с семьёй — это, если быть честным, гораздо более редкое событие, нежели он один на службе.       Но и до этого он ни разу не был один.       Постоянно маленький львёнок вытаскивал его на улицу, как только успевал увидеть что-то маленькое, белое и летающее в воздухе.       А снег это был или листик сакуры… значение никогда не имело.       Чонгука касается невесомая улыбка, полная больше грусти, чем радости от тёплых воспоминаний. Давно они не виделись, уже полгода прошло. И это так странно…       Вроде бы были всю жизнь вместе, а сейчас уже как оба словно по отдельности.       Как Тэхён вообще там? Не скучает? Чонгук искренне надеется, что нет. Всегда будет надеяться, что у него всё хорошо, что он не в плохом настроении, а улыбается. Радуется и смеётся. Счастливый и здоровый.       Ему от этого осознания самому лучше станет в тысячи раз.       Словно читая его мысли, на плечо укладывают руку, чтобы привлечь к себе внимание. Он медленно поворачивается назад и смотрит усталым взглядом на вышедшего только что из казармы Джина. Старший поднимает руку и показывает в ней телефон. — Как он? — Сразу спрашивает.       Знает, кому именно мог позвонить Сокджин.       Они больше никому, кроме него, здесь не звонят. — Скучает, — с некой грустью в голосе отвечает омега.       Чонгук отворачивается обратно к горизонту и покачивает головой.       И это «скучает» от Джина, которое ему передаёт Тэхён каждую неделю на протяжении шести месяцев, бьёт в самую сердцевину.       Тэхён с ним после того разговора не разговаривал, а Чонгук не стал пытаться его растормошить. Думал, что тогда сможет уехать без слёз, но глубоко ошибался. Мама потом сказала, что омега чуть ли не двое суток проплакал.       А он ещё вдобавок не приезжает столько времени. Будто бы оставил без единой надежды.       Просто оставил.       Джин смотрит на его профиль, поджимая губы. — Я спросил у него, что он хочет получить на Рождество, — альфа смотрит ему в глаза, внимательно слушая. — Ответил, что тебя.       Чонгук, в какой-то степени ожидавший услышать подобный ответ, отворачивается обратно, промолчав. Джин снова касается его плеча и в сотый раз за этот месяц интересуется: — Точно не хочешь поехать с нами? Поезд завтра в восемь, ещё успеешь собрать вещи. — Немного позже, — как и обычно. — Я довёл его до слёз, ему нужно привыкнуть. Я ведь уехал не на один год, а, получается, что навсегда, но с вечным обещанием вернуться на короткий период. Ему нужно привыкнуть, чтобы меньше стрессовать, ты ведь и сам так делал. — Да, но… — нервно усмехается, запуская руки в волосы. — Мне кажется, что с тобой бы он не стрессовал, если бы ты приезжал каждые три дня, — Чонгук на него косится. — Понимаешь, он ведь даже так сильно не плакал, когда я уехал, Хисын… твоя пропажа в доме для него даётся тяжелее всего. — Может быть потому, что этот дом в последние года наполняли всегда только мы с ним?       Сокджин кусает щеку изнутри, стыдясь. Всегда себя винит за то, что оставляли их дома двоих, никогда не было исключений. Наклоняется вперед, а после складывает ладони вместе, прося: — Точно не хочешь приехать? Заметь: я даже не прошу уйти со службы после окончания срока, — подмечает. Об этом он тоже постоянно просит, но в итоге их разговоры всегда приводили к ссорам. — Просто приехать на Рождество. На пару деньков!       Чонгук вглядывается в его лицо холодными и пустыми глазами. Делает шаг вперед и наклоняется к мужчине ближе, проговаривая твердо: — Нет. — Выпрямляется и, готовясь уже уйти, заканчивает: — Если вы можете проигнорировать его слезы, то я — нет.       И уходит обратно в казарму, оставляя Джина одного на улице, который, хоть и тщетно, но опять попытался его уговорить.       А Чонгук не дает никаких жестких условий. Он просит всего лишь год на тишину, чтобы дать привыкнуть к худшему уже.       И ему, и себе.       Потому что и для него дом не был пустым.       Только из-за одного маленького львенка никогда не был пустым. ***       Чонгук стоит в ванной комнате, обнаженный, только на бедрах повязал полотенце. Вышел несколько минут назад из душа, даже падающие с тела капли не успел стереть, как замер напротив зеркала, не смея отвести от себя взгляда.       Темными глазами гулял по собственному телу, разглядывая на нем затянувшиеся за несколько месяцев темные шрамы, что шли от спины до самых ушей. Будто бы огромный хищник рвал его, оставляя глубокие следы, пытаясь разорвать полностью.       Он ведь даже подумать никогда не мог, что к двадцати двум годам будет так изуродован.       Закусив губу, стирает почти что исчезнувший конденсат с зеркала и сжимает ладонь в кулак, касаясь стекла. Размахивается несильно и бьет, не рассчитав силы, разбивая то в дребезги.       Смотрит в оставшийся кусок на стене, встречаясь со своим же лицом, и покидает ванную, сжимая окровавленную руку, чтобы остановить кровь.       Находит в ящике бинты и делает тугую перевязку, устало следя за собственными действиями. Не моргает, медлит будто специально, вслушиваясь в собственное дыхание, которое слишком громким эхом разносится в голове.       Хмурится, когда монотонную тишину разрывает открывшаяся входная дверь и громкие смеющиеся голоса. Выходит из комнаты и подходит к перилам, чтобы взглянуть на первый этаж.       Отец с Хисыном вернулись с лабораторного центра, куда отправились утром по делам. Только вернулись они далеко не в трезвом состоянии, покачиваясь из стороны в сторону, гулко смеясь с чего-то.       У Чонгука желваки напрягаются.       Ненавидит, когда старший брат пьян.       Сталкиваясь взглядом с ним, Чонгук не улыбается яркой улыбкой, как делает тот. Он вообще не улыбается. Долго на месте не задерживается, сразу же уходит обратно к себе.       Переодевшись в домашнюю одежду, не находит ничего лучше, чтобы почитать. Погода на улице пасмурная, настроение стоит на нуле. С армией у него сбился режим обычной жизни, все всегда по расписанию, а дома у него свободны все двадцать четыре часа каждого отпускного дня. Делать нечего, остается убивать время за чтением книг, что уже стопками скопились около его кровати.       Однако спустя тридцать минут от чтения его за считанные секунды отвлек громкий крик.       Альфа вскочил вмиг с кровати и выбежал из комнаты с бешено бьющимся сердцем внутри. Полетел вниз по лестнице, смотря на кухню, где Хисын крепко держал плачущего навзрыд Тэхёна, который задыхался от собственного кричащего голоса, боли и слез.       Чонгук не искал никаких причин, не задавал никаких вопросов, чтобы узнать, что произошло. Вырвал Тэхёна из захвата рук брата и отвел его за свою спину, цепляясь взглядом за включенную плиту.       Тэхён стоял позади него, плакал, смотря со страхом на отца и руку свою зажимал, где только что оставили сильный ожог от плиты.       Чонгук разглядывал его руку с ужасом, и когда увидел, что на крики пришел Джин, пытаясь понять, что произошло, быстро оттолкнул Тэхёна к нему, разворачиваясь к Хисыну.       Не дожидаясь, пока омеги уйдут, Чонгук со всей силы толкнул брата в грудь, идя на него. — Ты, блять, совсем ахуел?! — кричит свирепо сквозь рвущуюся злость и тут же бьет мужчину кулаком в лицо, валя его на пол.       Хисын падает, вмиг отрезвев от удара. Тэхён прячется за Джином, уходя вместе с ним в медкабинет, а Чонгук продолжает смотреть выжидающе.       Бегает глазами по лицу старшего, сжимая челюсть. На боль в порезанной руке никак не реагирует, а вот Хисын после его размаха трогает лицо и сразу же спешит давать свои никому ненужные оправдания: — Чонгук, я сам не понял, как это произошло! — кричит, чтобы его услышали, и тут же плюется, когда в живот пинают не жалея сил. — Я не хотел! — шипит, скручиваясь напополам.       Чонгук садится на корточки и хватает его за волосы, поднимая голову. — Я тебя предупреждал, чтобы ты прекратил нажираться? Предупреждал?! — орет в голос. — Клянусь, Чонгук! Я выпил всего один стакан, а потом… потом все будто в тумане!       Чонгук вглядывается в лицо альфы и попросту не видит в нем своего брата. Качает головой в стороны и не понимает, как он может превращаться в это, как на язык только капля спиртного упадет.       Почему он становится животным, которое не видит границ, не понимая собственных поступков?       Даже сейчас весь трясется. По лицу стекают капли пота, мокрые волосы сбились вместе с отдышкой, а алая кровь вытекает из выступивших ран.       Выглядит жалко.       Генерал корейской армии лежит перед ним и выглядит жалко, строя из себя невинного, будто бы ему найдутся оправдания.       Однако Чонгуку его не жаль совсем. — Ты тронул собственного сына, — смотрит в каждый глаз по очереди. — Ни меня, ни Джина, ни родителей, а Тэхёна. Ты сжег ему руку об плиту ради своего блядского развлечения в голове и сейчас пытаешься оправдаться? — рычит сквозь зубы прямо в лицо. — Тебя остановило не то, что он твой сын, не здравый ум и даже не его крики со слезами, которые я услышал из собственной комнаты. — Прости, Чонгук, прости! Я не хотел, клянусь! — перебивает его шепотом, но Чонгук его жалобный скулеж даже не слышит. — Я даже не помню этого! — Тебя. Остановило. Только. То. Что я. Вырвал. Тэхёна. Из твоих. Рук, — с паузой произносит, чтобы ему это дошло даже до костей. — Да я хочу тебя просто на куски разорвать.       Хисын смотрит на него со страхом в лице, а Чонгук, так и ни разу не моргнув, бьет со всей силы его голову об каменную плиту.       Поднимается с места, взглянув на брата в последний раз и оглядывается по сторонам обеспокоено, тяжело выдыхая.       Идет сразу же в медкабинет, открывает двери и видит на кушетке Тэхёна, который до сих пор отходит от истерики. Омега сидит в ожидании, пока ему обработают руку, и смотрит стеклянными глазами на Чонгука, ища в нем какое-то спасение, дрожа всем телом.       Чонгук под взглядом этих глаз ломается. Смотрит на мальчика, который переживает сейчас эту боль, а внутри все переворачивается так, будто бы это его всего с ног до головы сожгли.       Совсем не знает, что сделать может, чтобы слез в этих глазах никогда не было.       Поворачивается к Джину, который уже давно должен был обработать ожог, но тот словно потерялся, не зная, за что схватиться. Руки издалека видно как трясутся, а по задержке понять можно, как он не в силах собраться. — Иди, — берет его за плечо, уводя от стола и забирает вату с перекисью из рук. — Нет, я… — теряется, сдерживая слезы, когда за спиной альфы видит своего ребенка. — Иди. — Уже гораздо строже повторяет. — Я сам ему обработаю.       Джин смотрит на него, а после — на Тэхёна. Сжимает руки в кулаки, прикрыв глаза, кивает и все же уходит.       Чонгук шарится по ящикам под громкие всхлипы и достает все, что ему может пригодиться. Идет к кушетке под взгляд племянника и вздыхает, как снова встречается с его глазами.       Тэхён держится, старается успокоиться, но боль не позволяет. И Чонгука бесит, что омега пытается сдержаться, будто бы он запрещает ему плакать.       А Тэхён по взгляду его видит, как он не хочет, чтобы он плакал, вот и сдерживается.       Не понимает просто, чего конкретно хочет альфа, но при этом делает что придет в голову.       Чонгук садится рядом с ним, подгибая колено и придвигает Тэхёна к себе, сажая его между ног. Тот моментально за его бедро хватается, вжимаясь в грудь, когда его руку крепко хватают, разворачивая локтем к себе. Чонгук протирает спиртом вокруг ожога, зажимает колпачок от шприца в зубах и колет обезболивающее. — Тш, — успокаивает, поглаживая руку, когда Тэхён поскуливает от боли, и тут же убирает шприц в сторону, покачиваясь вместе с парнем. Ждет, когда обезбол подействует, разглядывая ожог.       Третья степень, на пол руки. — Почему он это сделал? — Спрашивает, но не за тем, чтобы услышать, что такого сделал Тэхён.       Что бы он ни сделал, его вины в этом нет. — Я не знаю… — Шмыгает громко, сжимая ладони в кулаки. — Я… я с-сидел на кухне и ел ягоды. Потом он пришел, начал ругаться. П-просто т-так… — голос трясется, истерика накатывает. — Я ничего не делал, правда… а он… в-взял руку, в-включ-чил пл-литу и н-не от-тпускал. — Ублюдок.       У Чонгука внутри сердце бьется с бешеной скоростью, ярость бьет с самих ног. От ненависти готов задыхаться, когда Хисын напивается. Каждый раз обещает, что больше не будет, ни грамма в рот, а по возвращению все только и успевают видеть его в таком состоянии.       Даже ради собственного ребёнка не старается.       Постоянно доводит Тэхёна до истерик, сильного страха, а сегодня против его воли сжег кожу на половине руки.       Чонгук ощущает его ладонь на себе: как он сжимает его кожу через штаны, крепко держась и ища защиту. Чувствует его горячие слёзы, падающие на кожу, слышит каждый всхлип и тяжело сбившееся дыхание. — Я начинаю, — предупреждает, взяв в руки пинцет и локоть к себе поворачивает. — Отвернись.       Тэхён послушно отворачивается в сторону, насколько ему это только позволяет, и укладывает голову на его плечо, выдыхая и пытаясь расслабиться. Руки в кулаки сжимает от неприятных действий: все-таки мертвую кожу сдирают. Не больно из-за обезболивающего, но точно не приятно. — Теперь я точно урод. — Тэхён нарушает тишину очередным всхлипом и дрожащим голосом. — Глаза как у вампира, дышать нормально не могу, ещё и шрам на пол руки. — Не говори глупости. — Сдирает очередной кусок кожи, убирая его в железный лоток. — Это только дополняет тебя и твою красоту. Уникальные люди не могут быть без своих особенностей.       Тэхён сглатывает с тяжестью вязкую слюну и медленно поворачивает голову к альфе, вглядываясь в его профиль нечитаемым взглядом. — Не ври. — Никогда. — Не задумываясь ни на секунду, честно отвечает Чонгук, тише добавляя: — Урод здесь только я. Видел, какие у меня шрамы? Жуть ведь.       Тэхён хмурится от услышанного. Отпускает ногу альфы, поднимает ладонь выше, чтобы коснуться шеи, и ведёт теплыми пальцами по шрамам, спускаясь вниз, к горлу футболки, под которую они уходят, доходя почти что до таза.       Чонгук поворачивается к нему, закончив с избавлением мертвой кожи, и сглатывает, наблюдая за детским взглядом, чувствуя касания руки на себе. — Нет, Чонгук. — Поджимает губы, отрицательно качая головой в стороны. — Ты пожертвовал собой ради других. Мужество и смелость никогда не будут считаться уродством. — Смотрит на него стеклянными глазами, полными крови, и хмыкает. — У меня же случилось всё по глупости и моей вине. Вот это уродство.       Тэхён смотрит на бинт на чужой ладони и хмурится, пытаясь ее перехватить, но ему не позволяют.       Чонгук касается его волос этой перебинтованной рукой, убирая их за ухо и покачивает головой в стороны.       Глупый, маленький ребёнок.       Опускается ниже, подхватив его за подбородок и поднимает голову, чтобы свет попадал на красивые, яркие омуты. Рассматривает все узоры, уделяя каждому глазу все свое внимание, и просто понять не может, как такой красивый человек мог уместить в свою голову мысль о том, что он уродлив. — В этом виноват кто угодно, но точно не ты, — улыбается нежно, совсем немного приподнимая уголки губ. — Такой красивый. За твою красоту Бог простил бы тебе все твои дрянные мысли и убил бы каждого, кто заставил тебя задуматься об уродстве. — Ты не веришь в Бога… — словно с долей обиды.       Так отказывается верить в его слова.       Чонгук хмыкает. — Иногда, когда смотрю на тебя, думаю, что ты и есть он, — такой человек не может существовать, но Чонгук его видит, чувствует под своими руками. — Иначе я не могу объяснить твою невозможную красоту.       Напоследок засматривается в его глаза, замирая на месте, не в силах нормально дышать. Убирает руки от лица и в тишине доделывает начатое, закончив с перевязкой и избавив от боли окончательно.       А Тэхён так и продолжал смотреть за ним, не имея даже желания, чтобы этот момент мог закончиться. ***       Сегодняшние стрелялки из ружья вышли немного из-под контроля.       Чонгук стоит возле медпункта и смотрит прямо на вечерний закат горящего солнца, находящегося позади Тэхёна, который уже минут пятнадцать болтает с Сухо. Альфа недавно вышел с перебинтованной рукой, пострадав, получается, из-за них и их «развлечений».       Надо же им было погнаться вслед за ними и упасть с этого забора. Пострадали не из-за их рук, но точно по их вине.       Но Чонгуку, признать, до этих двоих вообще нет дела.       У него внутри сердце делает рискованные кульбиты, стучит под тысячу ударов, давая невидимые разряды по всему телу.       Что вообще сегодня произошло?       Что, черт возьми, между ними происходит?       Почему касания Тэхёна к нему даются так странно, и весь он ощущается по-другому? Нежный запах дурманит разум, не позволяет нормально вдохнуть, а при одном только взгляде этих прекрасных глаз Чонгук чувствует внутри себя атомные взрывы.       Тэхён к нему прижался — просто, лишь из собственного удобства.       Но почему это ощущалось так по-другому…       Весь омега ощущался по-другому, иначе, не так как всегда.       Словно где-то под ребрами произошло короткое замыкание, ток прошил позвоночник, заставив пальцы на мгновение онеметь. Воздух в лёгких исчез, там остался только сладкий, ласкающий изнутри кокосовый шлейф.       Каким же Тэхён стал красивым…       Всегда был особенным, отличался от других, а сейчас прям взгляд не оторвать. Его белые волосы, цветочные глаза, яркая улыбка. Как он повзрослел…       Рассуждает на многие темы, задумывается часто, смеётся бархатисто.       Находится здесь всего день, а уже сводит с ума.       Разве это нормально?       Ощущать сейчас такие чувства, глядя просто на него, думая просто о нём.       Кулаки сжимать, когда он прикасается к другому альфе, чтобы просто поправить бинт — это тоже нормально?       Ни черта это ненормально.       Думать о своем родном человеке, о своем племяннике совсем в другом плане. Не как о близком и родном человеке, а совсем иначе…       Как об омеге.       Хотя Тэхён… такой…       О нем невозможно не думать.              Дверь хлопает позади него, и из медкабинета выходит очередной пациент. Чонгук косится на вышедшего парня, смотря на его перевязку на весь живот, и отворачивается обратно.       Глазами возвращается к нему, падая в собственные мысли с головой, все не смея уклониться. — Смешные у вас развлечения, подполковник Чон-Алерамо Чонгук, — обращается к нему по званию альфа, встав рядом. — Но, если честно, больше мне не хочется в них участвовать.       Чонгук медленно оборачивается на сержанта и оглядывает его.       Чон Хосок — его одноклассник с первого класса. Человек, с которым он никогда не общался, не имел ничего общего, но очень хорошо сблизился, когда тот пришёл на службу в его отряд.       Оказывается, у них всегда было много общего: от интересов до дополнительных занятий.       Просто Чонгуку это было неинтересно: учеба, друзья. Они же все одинаковыми были.       А на службе…       Когда есть много друзей, становится не так одиноко. Даже иногда весело, он бы сказал. — Мне твои визги тоже не особо слышать хотелось, — на протяжении часа слушал, как его зашивают.       Хосок, возмущенно выдохнув, ответил не подумав: — Ты даже представить не можешь, насколько это больно!       Чонгук выгнул бровь, смотря вопросительно. — А, прости, забыл, — заприметив торчащие из-за спины шрамы, виновато отвечает альфа.       Сдержавшись от того, чтобы не закатить глаза, Чонгук в очередной раз вернулся к разглядыванию Тэхёна. Омега находится на расстоянии тридцати метров, но даже отсюда ни на каплю не отстаёт от своей красоты.       Чонгук бы вечно на него смотрел и бессовестно разглядывал.       Только с каждым разом оковы сковывают его всё сильнее, запрещая это делать. Мысленные оковы, созданные им самим, душат, не позволяют.       Жестокость для самого себя. — Знаешь, я вообще никогда бы не смог подумать, что такой, как ты, выберет службу, — вдруг ни с чего проговаривает парень. — По твоему рассуждению, я должен был стать таким же задротом, как и ты, выбрав специальность, связанную с наукой или информационными технологиями? — А разве это плохо? — хохлит брови, потому что выбрал как раз таки именно это направление. — Насколько я помню, тебе раньше подобное нравилось, и ты… — Ты когда-нибудь влюблялся?       Хосок смолкает, когда его перебивают. Смотрит на друга как-то странно, а тот не поворачивается, всё уставившись в одну точку. Спросил, а такое ощущение, что вообще не имеет никакого интереса к самому вопросу и ответу на него.       Влюблялся?       К чему он это спрашивает? — Я встречался с парочкой омег, но… — И как? — Что «как»?       Хосок не понимает — Чонгук замечает это по образовавшемуся молчанию и глупому взгляду. — Что ты чувствовал? — уточняет. — Не в отношениях, а именно к человеку. — А, — кивает альфа, тут же усмехаясь. — Ничего сверхъестественного, о чём говорят в книжках. Никаких молний и разрядов не было, а от взгляда больше минуты хотелось смеяться или закрыть глаза.       Чонгук слабо хмыкает. — Понятно.       Не это он хотел услышать.       Впрочем… у Хосока явно никогда не было подобной проблемы, чтобы помочь сейчас ему разобраться.       Чон, заметив какое-то старательно скрытое разочарование, смешанное с опустошением, почувствовал внутри ощущение неловкости. Будто у него по правде попросили нужный в данный момент совет, а он ничем не смог помочь. — Ну, как видишь, у меня никого нет, — разводит руки в стороны и морщится от боли. — Может, моё время любви, как в книжках, ещё не настало, поэтому… я не знаю, Чонгук. Оказывается, это, черт возьми, не простой вопрос, приходится хорошо подумать. Или такой любви попросту не существует.       Чонгук поднимает плечи.       Он не уверен в сложности этого вопроса, хотя сам затрудняется на него ответить. — А ты? — с недолгой паузой. — Влюблялся?       Потому что больше вариантов, к чему у него это спросили, он не видит.       Чонгуку хочется узнать, какого это — «влюбиться»? Не знает этих чувств? Никогда не влюблялся?       Но вопрос уходит в никуда.       Тэхён смеётся. Чонгук этого не слышит, но, прекрасно зная, как он смеётся, слышит этот бархатный голос даже на таком расстоянии. Омега что-то так воодушевленно рассказывает, Сухо его слушает, поддакивает в некоторые моменты и тоже гортанно хохочет, сжимая чужое плечо, всё никак его не отпуская.       Как им двоим получилось сдружиться? Чонгук его часто оставлял с остальными, и они поладили? Или он такой же, как этот Минхёк? У них схожие интересы?       Тэхён же ни с кем толком не общается, а даже если и общается, то одни сплошные альфы. Чонгуку бы радоваться, что омега не одинок и у него есть друзья, но…       Как же его всего переворачивает изнутри, когда он видит его с другими!       Ещё больше ему становится хуже от того, что он понимает, осознаёт, откуда и почему он чувствует это. — Я не могу не смотреть на него, не могу перестать думать о нём даже на жалкий час. Иногда вообще ощущаю себя параноиком. — Говорит с пониженным тоном, не спуская взгляда, чтобы ничего не упустить. — Наполняюсь дикостью, когда вижу его с другими, живу только с мыслью о том, что, вернувшись к нему, я вернусь домой. В настоящий дом. Туда, где я был счастлив абсолютно всегда, где никогда не чувствовал себя одиноким. — Заканчивает с придыханием, сталкиваясь с его взглядом на таком расстоянии: — Вернусь к нему.       Хосок хмурится и, подцепив момент, поворачивается и смотрит туда, откуда Чонгук так не сводит глаз, не отвлекаясь ни на минуту.       Сухо и сын генерала, о котором он здесь слышал много раз, но никогда не встречался лично.       Солнечный парень стоит под лучами заката и звонко смеётся. — И одновременно с этим я каждый день колю себе нож в ноги, в руки, в грудь. — Показывает пальцем на сердце. — Чтобы не болело здесь, чтобы оно просто перестало стучать, потому что нельзя. Потому что так быть не должно.       Чонгук смотрит в лицо Хосока и, полыхая от переполняющих его эмоций в данный момент, признаётся в том, что его так мучает: — Я не должен любить его, вообще что-то чувствовать, но меня разрывает от этих чувств к нему, что в какой-то момент я не смогу уже собрать себя даже по кускам. — Если сам знаешь, что это, зачем спрашиваешь? — Спокойным тоном интересуется, но в душе не понимает, в чём держится этот «запрет».       Чонгук кусает губу до крови. — Не знаю.       Чтобы опровергнуть тот самый оставшийся процент того, что это нечто другое?       Альфа садится на корточки и зарывается ладонями в свои короткие волосы, оттягивая их. Спускается ими к лицу и закрывает рот, слезно смотря на свой объект тяжести, смаргивая влагу.       Так быть не должно.       Это неправильно.       Хосок поглядывает на друга сверху. Пытается присесть рядом, но тут же стонет от боли. Подходит ближе и слегка пинает того в бок, привлекая внимание. — Мы на следующей неделе хотим в сауну, и… — Чонгук поднимает голову после его запинок, подозрительно сощурив глаза. — Если хочешь отвлечься там, то мы девчонок зовём, и в общем… — Не мельтеши! — Поднимается резко, рыкнув в лицо.       Понимает, прекрасно понимает, к чему клонят.       Воспринимать это не хочет. Самостоятельно это говорить, соглашаться… ничего не хочет.       Ему нужно услышать, чтобы ему это… предложили. — Они за деньги готовы на всё! — Хосок теряется от испуга, проговаривая всё одним разом: — Что ни скажи! Даже встречаться там, спать…       Чонгук чувствует. Чувствует, как внутри что-то срывается.       Будто бы он кого-то предает.       И… не кого-то, а его.       Зажимает челюсти до треска, крепко сжав кулаки и уходит в казарму, громко пнув перед этим мусорное ведро.       В конце концов, так будет лучше.       Для него. ***       Прохладная вода льётся из душа, скатываясь по горячему телу, смешиваясь вместе с пеной от шампуня. Чонгук зажмуривает веки, смывая с себя пыль, накопившуюся за день, и выключает воду, выходя из душа. Смотрит по сторонам в поисках полотенца, но не находит его на раковине, где обычно его оставляет.       Ступает мокрыми пятками по плитке и выходит из комнаты полностью обнажённым, направляясь к комоду под довольные возгласы девушки, которая развалилась на его кровати. — Ууу, займёмся сегодня сексом? — С любопытством спрашивает Мелани, разглядывая альфу с ног до головы голодным взглядом. И дела ей сейчас нет до своего телефона, в котором она торчит с самого утра.       Чонгук поднимает на неё голову, перевязывая бёдра полотенцем, и без эмоций отвечает: — Обойдёшься. — Разворачивается, уходя к рабочему столу, и слышит позади недовольное цоканье.       Закатывает глаза от очередного возмущения, но решает просто помолчать. Опять. С Мелани бесполезно разговаривать. Причём, о чём угодно.       Его не бывает здесь месяцами, но девушка за десять дней прибытия дома, за те жалкие часы, которые он здесь бывает после работы, умудряется вывести из себя.       Одним только присутствием.       Чонгук садится за стол, доставая тетрадь размера А4 с вставленными туда документами. Листает несколько страниц, внимательно вчитываясь в текст и выделяя в них пробелы и несходства — первоначальный черновик. — Сходим погулять? По магазинам? — Отвлекает его девушка. — Мне скучно.       Чонгук сжимает свободную руку, прикрыв глаза. — Помолчи.       Девушка хмурит брови, возмущённо надув губы, и встаёт с кровати. Подходит к мужчине и бьёт его в плечо, громко визгнув, чтобы на неё обратили внимание. — Эй!       Альфа резко поднимается со стула с звонким звуком и смотрит на неё раздражённо, поджимая желваки.       Девушка презентабельно показывает, как раздражается, злится. Нуждается в бесконечном внимании, словно он ей что-то должен и в чём-то обязан. Своим детским поведением только до ручки доводит, тупыми разговорами перед всей семьёй заставляет закрывать глаза от стыда.       Такое даже перед людьми представлять стыдно.       Чонгук идёт к своим вещам, доставая из формы портмоне. Вынимает оттуда все наличные купюры, а потом плюёт, засовывая их обратно. Хватает подошедшую девушку за щёки, надавливая на них, и прямо в губы проговаривает: — Только заткнись хотя бы на несколько часов! — И засовывает в женские руки кошелёк со всеми деньгами, отпуская омегу.       До конца своей жизни будет проклинать тот день, когда согласился на предложение Чон Хосока.       Лучше с её появления не стало.       Мелани послушно кивает, чуть ли не прыгая на месте от радости, и шлёт ему воздушные поцелуи, от которых Чонгук уворачивается. Спешит быстрее собираться, чтобы уйти на «договорённое» время и не попадаться на его глаза.       Чонгук выдыхает с тяжестью почти что весь воздух из лёгких. Потирает глаза ладонью и останавливается на месте, когда слышит в коридоре Сокджина.       Подходит к двери и немного её приоткрывает, выглядывая одним глазом, вслушиваясь. — Нет, Тэхён, больше ты никуда не пойдёшь! Всё! Я сажаю тебя на домашний арест! — Джин стоит перед Тэхёном, который опять куда-то собрался и, уже видимо не в силах терпеть, заводит скандал. — Ты постоянно пропадаешь, ни с кем не разговариваешь и возвращаешься домой под ночь! Как ты с нами, так и я с тобой! Пока ни с кем не помиришься — из дома даже не вздумай выходить! — Да и пожалуйста! — В ответ кричит Тэхён, даже не думая пойти на поводу. — Хоть вы лезть меньше будете! — И хлопает дверью прямо перед носом Джина, закрываясь в своей комнате.       Опять.       Чонгук быстро одевается и выходит из комнаты, смотря на то, как Джин продолжает стучать по двери ладонью. — Ким Тэхён! — Зовёт его громко. — Больше никаких подарков ни на один праздник!       Но на слова и уже которые попытки достучаться — тишина.       Джин смотрит на вышедшего Чонгука, сдерживая в глазах слёзы — не может уже сдерживаться от слишком долгого бунта сына. Разводит руки в стороны и, сдерживая в голосе некую надежду, шепотом проговаривает:  — Я уже не понимаю, что с ним делать! Ни в какую не идёт мне навстречу…       Чонгук вздыхает, смотря на старшего с сожалением.       Он бы с радостью подсказал, что нужно сделать, чтобы Тэхён поддался, рассказал бы, в чём причина его обиды и что конкретно его не устроило — всегда так делал. Однако в этот раз он бессилен.       В этот раз встали и против него. — Нам остаётся только ждать, — пытается успокоить, но в глазах напротив видит только огонёк, который тухнет с каждым днём.       Им всем останется только надеяться.       Джин встаёт напротив него и выпячивает нижнюю губу. — Я боюсь, что он перестанет с нами вообще общаться, — пускает одну слезу, кусая губу изнутри. — Я не переживу…       Чонгук прижимает его к себе, обнимая и хлопает по плечу, приободряя. — Такого не будет точно. Тэхён же не может так поступить только из-за одной жалкой ссоры. — Он не разговаривает со всеми уже несколько месяцев. — Значит, уже скоро мы все помиримся, — отстраняет омегу от себя и стирает с его щёк слёзы. — Не переживай, всё будет хорошо. — Как я могу? Я скоро с ума сойду, потому что со мной не разговаривает мой же ребёнок! — Зачёсывает волосы назад и даже на минуту не может перестать об этом думать. — Надо с работы уволиться, проводить больше с ним времени… — Джин. — Мы слишком отдалились… — Джин, — зовёт в очередной раз. — К чёрту я вообще вернулся на службу, когда у меня ещё маленький ребёнок?! — Старший не слышит. — Джин, прекрати! — Зовёт уже гораздо громче, встряхнув несильно за плечи. — Успокойся, ладно? Всё будет хорошо, Тэхён уже давно не ребёнок. Дай ему просто время.       Омега поджимает губы, не зная, что ответить. — Тебе помочь с чем-нибудь? — Предлагает свою помощь, желая самому отвлечься.       Джин думает недолго, вспоминая и говорит: — За продуктами съездить? Холодильник пустой. — Прикусывает кончик пальца, раздумывая, и резко дёргается. — Можешь купить все любимые сладости Тэхёна! Может, это сработает… — Куплю всё, что нужно.       Старший стоит ещё немного, всё на него поглядывая. Открывает даже рот, чтобы что-то спросить — Чонгук ждёт, но Джин так и не решается, покачав головой в стороны, и уходит в свою спальню.       Чонгук возвращается в комнату и начинает собираться. Мелани ему что-то моментами говорит, но он, если честно, не обращает внимание, думая о другом — том, кто прячется в своей комнате.       Берёт барсетку, спускаясь вниз по лестнице и накидывает в коридоре куртку. Хватает ключи от джипа, на котором ездит ежедневно, и выходит на улицу, направляясь к машине.       Доходит только до автомобиля, открыв дверь, как вдруг останавливается, успев зацепиться боковым зрением за очень интересный объект. Сомневается поначалу, не веря собственным глазам, и всё же разворачивается к дому, подняв взгляд на второй этаж, откуда из одного окна свесили перевязанные между собой узлом простыни, охотно по ним спускаясь вниз.       У Чонгука лицо вытягивается от удивления, а брови ползут на самый лоб. Но смотрит он, говоря по правде, с сильным интересом, усмехаясь.       Тэхён так рвётся убежать, что даже пошёл на такое.       Восхищённо успев насмотреться на этого сообразительного омегу, Чонгук убирает ключи в карман и как можно тише подкрадывается. Останавливается на месте — парень всё ещё его не видит — и смотрит выжидающе, пока тот спустится.       Тэхён спрыгивает, выдыхая победно и хлопает в ладоши. Радуется своему побегу недолго — ровно до того момента, пока не поворачивается и не видит перед собой Чонгука. — Далеко собрался?       Омега цокает, вздыхая возмущённо и закатывает глаза. — Отвали, — отмахивается и, не дожидаясь больше ничего в свой адрес, надеясь лишь на то, что его спокойно отпустят, проходит мимо.       Но тут же возвращается, когда Чонгук хватает его за шкирку, притягивая обратно.       Тэхён смотрит на него возмущённо. Брови сошлись у переносицы, образуя глубокую складку, а желваки на скулах заходили ходуном.       Чонгук смотрит в его глаза и теряется. Как же давно он в них не смотрел. Тэхён вообще в курсе, что одними только глазами может им спокойно манипулировать? Безжалостно пользоваться, только посмотрев.       Гуляет взглядом по его родинкам и уже готовится сдаться.       Удивительно, да?       Столько молчал, и спустя такой долгий игнор сказал ему лишь «отвали».       Куда он постоянно сбегает? Чем занимается весь день, что готов ради этого даже на то, чтобы сбежать из дома? Где этот омега пропадает, лишь бы их не видеть?       Опять со своим Минхёком? — Домой, — строго приказывает. Какие бы глаза у Тэхёна ни были, о болевой точке Чонгука, на которую нужно давить, он всё же ещё не узнал, поэтому не умеет он правильно ими пользоваться. — Ты под домашним арестом, значит, больше никаких тусовок. — Тебе какое дело вообще?! — Вырывается из твёрдой хватки, глядя запуганным котёнком в лицо альфы, находящееся в нескольких сантиметрах от его. — Быстро домой, — повторяет вновь, поддаваясь вперёд. — Да понял я! — Громко произносит и только хочет уйти, как его опять возвращают за шкирку, черт возьми. — Нет, Алакей. — Показывает ему кивком на его самодельный канат и улыбается нагло. — Как спустился, так и домой попадёшь.       Тэхён поднимает медленно голову, поражаясь внушающему размеру — спускаться было гораздо проще. Косится на Чонгука и, ничего не говоря, хватается за простынь, начиная подниматься наверх. — Сука… — еле уловимо шепчет Тэ. — Ты что-то сказал? — Прекрасно слышал, что сказал. По губам бы дал, но омеге и без того хватает сейчас проблем.       Он только может молниями из глаз стрелять, поглядывая на него через раз. Напрягается во всём теле, но всё же поднимается, почти что без труда, наоборот, очень умело и хорошо.       Чонгук его сам этому научил.       Только когда учил, никогда не думал, что омеге это и вправду пригодится в жизни. Тем более с целью не во благо для него.       Тэхён забирается на подоконник, залазя в комнату и поворачивается к нему, смотря в ожидании.       А Чонгук с места не уходит, смотря в ответ на него одним глазом, прикрыв второй, чтобы было лучше видно. Смотрит до тех пор, пока его не окликает Хисын: — Чонгук, ты где там? Мелани попросила её отвезти в центр, а Джин отправил меня с тобой за продуктами. — Альфа смотрит на Чонгука, не понимая, что тот делает под окнами. — Ты идёшь?       Чон поворачивается к брату, оглядывая его вместе с Мелани и вновь возвращаются к окну.       Выбор слишком очевиден. — Езжайте без меня! У меня появились дела.       Хисын просто поднимает плечи и вместе с Мелани идёт к своей машине, решив не расспрашивать о внезапных планах.       Тэхён же, услышав весь диалог, молча смотрел из окна за Чонгуком, который ушёл за дом и вернулся к нему уже с шезлонгом, поставив его прямо перед окном и сев на него поудобнее.       Последним, что видел Чонгук в окне — средний палец в свой адрес и красивые глаза, которые закатили в миллионный раз.       Пожалуй, это забавно. По крайней мере Чонгук искренне улыбнулся своей победе.       Долго он так сможет продержаться? Не уверен, но, скорее, не в собственной выдержке, а в своей работе, которая рано или поздно всё же заставит вернуться его на пост. Но зато сегодня он точно не позволил своему племяннику сбежать.       Хотя бы потому, что просидит он под этими окнами столько, сколько ему только понадобится, и пока Тэхён не выключит свет.       Всё-таки… какой же он упертый.       С характером.       Никого не слушает и делает всё по-своему, строя вокруг себя уже на протяжении стольких времени сплошной хаос. Все бегают вокруг него, а он бунтарит, ведя себя так, как ему только захочется.       Как это может не поражать?       Чонгук восхищается.       Не бесится, не раздражается, а именно восхищается.       И, если честно, внутри всё же желает, чтобы омега провернул что-нибудь ещё, чтобы ему пришлось спуститься и опять оказаться пойманным.       Потому что им, походу, можно встретиться и поговорить только так.              Невыносим…       Но так восхищает. ***       В машине стоит глухая, напряжённая тишина. Чонгук едет за рулём авто, напрягая скулы, а пальцы одной руки крепко сжимает, пытаясь расслабиться — те напряглись от злости. Рядом с ним сидит Тэхён — надутый, сцепив руки на груди, в его сторону не поворачивается, не говоря ни слова.       На дворе ночь, а Чонгук везёт его домой из какого-то клуба.       Бунтарство и психи омеги уже перешли все границы. Чонгук ещё мог терпеть то, что омега с ними не разговаривает, что закрывается в комнате, что, черт возьми, даже несколько раз пытался из дома сбежать. Чонгук закрывал глаза на всё и слушался Джина, который говорил, что это пройдёт со временем. Он сам ему твердил, что все скоро устаканится.       Но когда альфа зашёл в комнату, чтобы наконец поговорить, то всё, что он увидел, — это открытое окно, шторы которого сбивал буйный декабрьский ветер.       Сбежал.       Чонгук спустился на парковку, где был доступ к камерам, и увидел, как Тэхён сбежал из дома. Посмотрел ближайшие доступы, наблюдая за белой макушкой и тем, куда Ким так старательно пытается убежать.       Если сначала мысли о том, что Тэхён гуляет с Минхёком, его просто раздражали, но хоть как-то успокаивали, то когда Чонгук, быстро собравшись, поехал вслед и увидел, куда Тэхён всё время сбегал и, скорее всего, проводил постоянно время, нервная система ушла под ключ.       Внутри здания, скитаясь среди толкающейся толпы студентов, Чонгуку понадобилось не много времени, чтобы найти определённый объект. Всего немного наблюдательности, чуйки на определённый запах и его внимание, которое этот омега всегда умело приковывал к себе.       Тэхён не находился возле бара и того же танцпола среди каких-то компаний. Он стоял прямо на сцене, в белой маске, закрыв глаза своими блондинистыми волосами, чтобы лицо не было видно. В руках он держал электрогитару, умело владея струнами и качая головой под бит, пока люди, стоящие вокруг него, хлопали в ладоши и кричали, срывая голоса.       Чонгук стоял на месте и не шевелился. Музыка на него не давила, посторонние своими толканиями ему никак не мешали. Он замер, уперев взор в одного парня, и не смел даже моргать.       Тэхён, оказывается, даже на гитаре умеет играть. Состоит в какой-то группе и имеет фанатов, раз некоторые стоят с плакатами, где изображено его закрытое лицо.       И когда Чонгук упустил этот момент?       Когда успел пропустить то, чему Тэхён посвятил явно не один месяц?       Он ведь упустил то, от чего Тэхён получает удовольствие.       Люди живут удовольствием. Если того нет в жизни, то что тогда это за жизнь?       И, стоя прямо сейчас в центре зала, до Чонгука вдруг дошло, что он и вправду в последнее время будто бы исчез из жизни парня.       Так стоит ли ему сейчас стоять здесь или лучше уйти, чтобы сделать наконец так, как будет правильнее?       Как должно быть поистине.       Он бы смело развернулся сейчас, только вот не один Тэхён может отличаться от всех. Их взгляды встретились на слишком долгую и непрерывную минуту. Когда омега закончил с песней, а Чонгук сверкнул разъярённым оскалом, разворачиваясь и спокойным шагом покидая это место, Тэхён не остался, а спрыгнул со сцены, пробираясь сквозь людей, что не пускали его из-за своего плена сплетённых рук.       Чонгук ждал его на улице.       Облокотился на дверь машины, закурив сигарету, и даже в глаза не смотрел. Пепел тлел, дым растворялся в вечернем воздухе, кружа над ним, смешиваясь с нежным запахом, у которого нотки стали тяжелее из-за сменившихся эмоций.       Тэхён стоял перед ним так, словно готов был сжаться в комок. Кулаки сжимал, будто его кто-то заставлял идти в эту машину.       Чонгук не заставлял. Ничего не говорил вообще, он просто ушёл.       Омега сделал всё сам.       Последовал за ним, потому что не мог остаться, когда за ним пришли.       Парень молча развернулся и, не сказав так и ни слова, обошел машину и сел на переднее сиденье.       Чонгук, закусив щеку изнутри, сел следом, заводя авто.       Поначалу корил самого себя, потому что внутри отчего-то ощущал в этом всем свою вину. Тэхён ведь раньше таким не был. Он же маленький, спокойный ребёнок, который сидел в своей комнате и никуда не выходил. Дружил всегда с одним альфой, черт бы его побрал, был любимым ребёнком, который присутствовал на всех семейных праздниках, всегда ставя в приоритет семью.       Но Чонгук никогда не смотрел на другую сторону — на ту, где Тэхён уже не маленький ребёнок.       Тэхён ведь уже взрослый омега, у которого явно сменились интересы. Он даже этого не знал. Свои желания, свои увлечения и новые знакомые. Рок-группа, мать вашу, где он гитарист. Ему нужно выходить из золотой клетки, чтобы стать той самой индивидуальной личностью, особенным и таким непохожим на других человеком.       Найти в будущем другого, такого же, как и он, человека, влюбиться, воссоздать с ним самые счастливые воспоминания, семью.       А как же ему его найти, найти себя, если он так закрыт? И в себе, и дома.       Только стал раскрываться, а они сами посадили его в клетку.       Чонгук сжимал кожаный руль, сцепив крепко зубы. Прикрывал глаза, чтобы успокоиться и оставаться с ровным взглядом, но чувства и эмоции на всё это в данный момент, словно змея, обвились вокруг его шеи, сильно давя и не давая вздохнуть. — Ты поступаешь безрассудно, — шипит строго. — Ведешь себя как маленький ребёнок. Что в твоей голове было, когда ты решил ночью сбежать из дома и уйти в какой-то подпольный клуб? Ты понимаешь, что это опасно!       В ответ — ожидаемое молчание.       Чонгук взглянул в сторону Кима, но тот к нему не повернулся, смотря всё это время в окно. Даже отвечать не хотел.       Это постоянное молчание… оно тоже душит его. Тэхён душит, убивает его своим вечным игнором, что невозможно терпеть.       А ведь виноват в этом он сам.       Ещё и смеет жаловаться.       Это всё так давит. Чонгук бесится, раздражается. Гнев поглощает, что аж желваки от напряжения скоро разорвутся.       И какого хрена он даже сейчас молчит, лишь вздыхая, и даже никак не причитает?! — Домой приедем, будешь разговаривать со всеми. С каждым по отдельности, чтобы в комнате не закрываться, — сквозь зубы. Его будто бы самого трясёт от злости. — На арест в этот раз я тебя сам посажу, и завтра же вызову работников, которые поставят решётку тебе на окно.       Какого вообще черта!       Тэхён вообще понимает, что с ним могли сделать в том месте, где была толпа пьяных студентов? Тем более ночью!       Не разговаривает с ними, тусуется непонятно с кем, общается наверняка с компаниями этого сранного назойливого утырка Минхёка!       Да Чонгука просто сейчас разрывает! — Будешь ездить только в школу, со школы сразу домой. Ни на минуту позже, ни на минуту раньше.       А от Тэхёна по-прежнему ничего.       Чонгук опять поворачивается в его сторону.       Будто со стеной разговаривает.       Тому хоть бы хны. — Телефон, ноутбук, планшет — всё пойдёт в мой сейф, — вздыхает тяжело. Всё ещё остаётся без внимания. Тычет пальцем в лобовое стекло и со всей злостью проговаривает: — И я запрещаю тебе общаться с этим Минхёком!       А Тэхён упёртый, всё ещё продолжает молчать.       У Чонгука терпение комом поднялось к горлу. Уже и не знает, что сказать, чтобы Тэхён с ним заговорил.       Ничего из сказанного он бы в жизни не сделал: ничего бы не забрал, ни с кем бы не запретил общаться, не закрыл на арест, не составлял бы минутное расписание.       Ему не нужен замкнутый Тэхён, который бы прятался от них, молча находясь где-то поблизости. Ему не нужно, чтобы он существовал как просто «племянник», который у него есть для галочки.       Ему нужен его Тэхён.       Его мальчик, который любит жить, танцевать. Его львёнок. Его Алакей. Его самый живой цветочек среди всех, который каждый день приходил к нему и делился всем, что происходит в жизни. Чтобы доверял, бегал за ним, как хвостик, куда бы он ни пошёл. Советовался, рассказывал секреты. Смеялся рядом.       Что ему ещё нужно сделать, чтобы он заговорил?!       Точно не орать сейчас как резанный, вываливая всю злость, будто виноват в этом омега.       Будто Тэхён виноват в том, что они закрыли его дома, доводя до того, что пришлось сбегать. Будто это не из-за них он стал бунтарить, сменив это сранное окружение и интересы.       Но как он красиво играет. Какой он сам красивый, когда стоит на этой сцене. Как он сам светится, хоть и прячет себя за маской.       Чонгук знает, что счастлив. Хоть где-то он увидел его счастливым спустя четыре месяца пустоты в самых прекрасных глазах, которыми на него даже не смотрели.       И он ещё имеет право его отчитывать?       Идиот!       Как он вообще смеет поступать так с ним из-за собственных накопившихся чувств внутри?       Какое право он вообще имеет на него?       Он же… никто.       А Тэхён, спустя все сказанные в его адрес слова, спустя всё, что между ними происходило за эти года, ни разу не говорил ему подобного.       Даже сейчас… …ведёт себя как человек, показывая свою человечность, и не делает в ответ ничего плохого, несмотря на то, что с ним поступают совсем иначе.       Им нужно поговорить. Завтра. Поговорить обо всём, Чонгук извинится, и… всё должно стать как прежде, верно?       Мужчина только успел себя заверить, немного расслабиться, как его из колеи вытащил прорвавшийся спустя всё гнетущее время голос.       До души раздирающий, но такой родной голос, который бил ножом прямо в сердце, проговаривая: — Верни открытку, которую я тебе подарил, — просит он, водя пальцем по стеклу машины. — Я передумал.       Чонгук медленно поворачивает голову в его сторону, замирая на месте.       Их совместный полароид, который Тэхён подарил ему на день рождения, на обороте которого написано всего пару предложений:       «Тому, без кого я не смогу. С днём рождения, Чонгук!»       Пара предложений, которые въелись в его голову навечно.       Чонгук расстроился, когда Тэхён ушёл из-за стола, бросив до боли в груди обидную фразу. Остался не изменчив в лице, но внутри его всего поедало.       В комнате смог вдохнуть полной грудью, когда открыл подарок.       Небольшая открытка и сделанный собственными руками браслет с их инициалами, который с того дня до сих пор находится на его руке.       Ничего не стоящий для многих подарок, для которого, наверное, даже не потратились, но для Чонгука это было самым дорогим, что у него могло только быть.       Ни один сберегательный счёт в мире не покрыл бы этот подарок. Ни за один цент он бы его не продал.       Потому что его. Потому что было сделано для него, специально для него и именно от него.       В этом подарке было гораздо больше, нежели в тех же бездушных часах за несколько миллиардов вон.       Они были сделаны с любовью.       Да, Тэхён никогда не проигрывал в подарках, и для него никогда не будет исключений.       Но сейчас омега просит вернуть открытку, потому что… …передумал?       Чонгук не чувствует сил во всем теле. Ему не было так больно, как сейчас, даже когда рядом с ним подорвалась бомба. Ему не было больно, когда в него стреляли. Ему никогда не было больно, если сравнить с той болью, которую он почувствовал сейчас.       Глупо, да?       Чонгуку бы хотелось посмеяться, только вот… его внутри всего сковало.       Оказывается, маленький омега умеет делать больнее в тысячи раз, нежели кто-либо.       Альфа кусает губу и возвращается к дороге. Держит лицо неизменным и, максимально стараясь сдержаться, произносит в своем обыденном тоне: — Потерял.       Лжет. Нагло лжет.       Будто бы тот не находится в его портмоне, что спрятан во внутреннем кармане пальто в районе груди.       Тэхён кусает губу, чтобы сдержаться. Всего трясёт от слез, которые льются из его глаз. Сдерживает себя всю поездку, стараясь не издавать и звука, а Чонгук вовсе не видит этого. Заплакал ещё тогда, когда сел в машину. Даже если бы хотел что-то сказать, ничего бы из него не вышло, кроме громкого вопля.       Складывает руки на груди и вбирает воздух в лёгкие, чтобы без дрожи ответить: — Как и мое доверие.       Чонгук после сказанного ещё больше сжимается. Старается не поворачиваться в сторону парня и заезжает во двор дома, останавливая машину возле входа.       Тэхён быстро из неё вылазит и забегает в дом.       Чонгук смотрит на его скрывающуюся спину и думает только об одном:       Может, так будет лучше?       Нет, не лучше.       Что угодно, но точно не лучше.       Так просто будет правильнее.       Поистине будет правильно. По природе будет правильно.       Он закусывает губу, чувствуя нарастающую пелену слез в глазах. Откидывается на спинку сзади и выдыхает.       Не суждено ведь в этом мире так, чтобы дядя был влюблён в собственного племянника.       Не по-семейному влюблён…       А больно… больно будет всегда.       Только он один должен сейчас страдать, а не омега, который ревет взахлеб в подушку уже не первый месяц и год, сильно ранясь от чужих слов.       Чонгук в последнее время словами не щадит. Будто ножами ударяет, не давая ранам зажить.       А делая это, ничего не понимает.       Не понимает того, что влюблён здесь не он один. ***       Вид за окном автомобиля окончательно погрузился в сумерки. Небо бы, как и обычно, потемнело и покрылось полотном звёзд, но сегодня — ни звездочки. Снег валит, причём так красиво, что невозможно не заглядеться.       Очередной декабрьский день радует теплом, а Чонгук во время своего отпуска вовсе забывает выйти на улицу, чтобы просто подышать, не говоря уже о прогулках.       Раньше, как только шел первый снег, они с Тэхёном постоянно выходили, гуляли, проводили вместе время, а сейчас… …сейчас ему только остается скучать по тому, оказывается, сильно важному времени. — Ты сегодня рано, — нарушает тишину спустя весь путь их дороги до дома Чен.       Чонгук продолжает смотреть завороженно в окно и не торопится с ответом. В последнее время они долго сидят в центре, работают до поздней ночи и возвращаются к полуночи. Сегодня ему захотелось приехать пораньше, отдохнуть, включить в гостиной «Мадагаскар» и…       Попробовать помириться с Тэхёном?       Да.       В очередной раз.       Не может просто всё оставить так. Не хочет, чтобы всё оставалось так.       Каждый день о нём думает, абсолютно каждый: и день, и месяц, и час. Из головы не выходит, каждую ночь и день в голове рядом с ним.       Постоянно думает о нём все четыре месяца, что прошли с его дня рождения, а помириться решил только два раза, второй из которых произошёл сегодня.       Как бы ни пытался избавиться от мыслей, как бы ни хотел сделать лучше — не получается.       Тэхён под кожу въелся.       Он не будет пытаться сделать больше, не будет просить и умолять о большем. Ему нужно, чтобы он просто был рядом, просто разговаривал с ним, чтобы всё было как раньше…       Чтобы между ними не было какой-то вражды и стены, из-за которой они даже не видятся друг с другом. — Тэхён дома? — Игнорирует вопрос альфы, спрашивает то, что его интересует больше.       Чен молчит. Чонгук смотрит на него через зеркало, ожидая ответа.       Старший пожимает плечами. — Ты же знаешь, он ни с кем не общается. Сегодняшний день не исключение из предыдущих.       Очередной день молчания.       Очередной день бойкота.       Чонгук не сдерживается, зажимая бедро ладонью.       Невыносимо.       Когда машина заезжает на границу дома, Чонгук не засиживается и сразу же выходит из неё, оглядываясь вокруг.       Всё покрылось белым снегом. И давно? Слой не маленький, уже конец декабря.       Держа руки в кармане, тяжело выдыхает. В последний раз, когда они встречали первый снег с Тэхёном, он ни разу не задумывался, что он мог быть последним и что они когда-то перестанут общаться, да и вообще просто разговаривать.       Заходя домой, Чонгук останавливается на месте от шлейфа незнакомого ему запаха, думая, что ему показалось, и тут же забивает. Снимает с себя куртку, вешая её в коридоре, и хмурится от непривычно нарушаемой тишины и выключенного почти что во всём доме света.       Подкрадывается медленно и прислоняется к стене спиной, прикрыв глаза, вслушиваясь в голоса.       Тэхён ругается с Мелани.       Снова. — Что, серьёзно думаешь, что можно полюбить эту безчувственную глыбу льда? Боже, ты реально по уши в него влюбился? В это безэмоциональное лицо и уродливое тело со шрамами?       Чонгук резко распахивает веки, напрягаясь во всём теле.       Тэхён влюбился?       В кого? — Оно не уродливое! — яростно кричит Тэхён. — Он спас своих солдат, пожертвовав собой и своим телом. Его шрамы — это смелость и мужество, но никогда не уродство. Ты смотришь на его внешность, а не на поступки. Ты не знаешь то, через что он прошёл и сколько боли и усталости находится в его глазах, — тычет ей в лицо, стихая. — Так что даже никогда не смей упоминать его имя и называть его уродливым. Ты — яркая ковровая дорожка, на которую многие желают наступить, но, попадая на неё, начинают топтаться. Ты — никто и стоишь ты ровным счётом ничего. На нашу семью можешь даже не засматриваться, тупую рыбу у нас только накрывают на столе.              Чонгук отрывается от стены, чтобы наконец остановить этот кошмар. Очередная ссора. Тэхён никак не может найти общий язык с Мелани, постоянно с ней ссорится. Только и говорит о том, какая она ужасная, оскорбляет, а разговоры с ним по этому поводу — пустота в воздухе. — Да как ты!       И когда Чонгук видит, как Мелани замахивается на омегу, почему-то слова Тэхёна о ней больше не кажутся чем-то преувеличенным из-за непонятной ненависти с первого взгляда. — Что здесь происходит? — Складывает руки на груди и требовательно ждёт ответа.       Альфа скользит взглядом: не по Мелани, не по её почти что обнажённому телу, не по её лицу, а по парню, стоящему напротив неё, который смотрит на него в ответ. Впервые за эти четыре месяца смотрит так, как и раньше.       Без обид и злости.       Смотрит в самую душу своими стеклянными глазами, разглядывая.       А Чонгук словно не видел его несколько лет. Словно омега не прятался за стеной его комнаты, а уехал на другой конец света.       Как же он по нему скучал… — Она тебе изменяет, ты в курсе? — Начинает первый Тэхён, не нарушая их зрительный контакт.       Чонгук после услышанного переводит взгляд на девушку, которая продолжает молчать. Раздражается только от одного взгляда на омегу.       Они при первой же встрече обговорили с ней все условия. Он даёт ей деньги, покупает все хотелки, разрешает спать с другими, прося в ответ всего две вещи: 1. Не лезть в его семью. 2. Не трогать Тэхёна.       Она даже с элементарным справиться не может.       Тупая рыба.       И смотрит без всякого стыда, словно ничего такого не произошло. Словно это нормально: приводить не в свой дом других мужиков, когда тебя приняли в свою семью.       Изменять на глазах человека, которого Чонгук строго-настрого запретил трогать. Думать, разговаривать, прикасаться.       Ни один пункт не был соблюден.       И почему из-за этой тупой рыбы должен страдать именно он?       Очередной день и очередной раз, когда их примирение придётся перенести. — Мелани, поднимись в комнату, — приказывает и вместе с ней разворачивается, уходя.       Только ступить ему даже на первую ступень лестницы не позволяют. Громкий голос по всему телу прошёлся сильным разрядом, доходя до кончиков пальцев: — Да что с тобой, чёрт возьми, стало! — Слышит он из-за спины.       Чонгук замирает на месте, опуская ступившую ногу вниз. Сжимает перила крепко и, не решаясь посмотреть, неуверенно уточняет: — Что со мной стало?       А Тэхён, словно читая все его волнующие на протяжении нескольких месяцев вопросы, проговаривает. С криком души, смело, без единой мысли закончить.       Словно он тоже устал от собственного молчания. — Тебе настолько на меня наплевать?!       Чонгук глаза раскрывает, изумляясь, и тут же к омеге поворачивается, показывая на себя пальцем.       Это ему стало на него наплевать?       Ему стало наплевать на Тэхёна? — Это мне стало на тебя наплевать? — Сразу с криков начинает.       Ему было наплевать на кого угодно, но никогда на него. — Да, тебе!       Тэхён не делает шаг назад, когда Чонгук к нему подходит слишком быстро. Смотрит выжидающе, громко дыша и бегает глазами за зрачками альфы.       Чонгук так и хочет схватить его за грудки, встряхнуть не жалея, чтобы все дурные мысли из головы выкинуть. — А не ты ли дома не появляешься, не ты ли трубки ни от кого не берёшь, ни с кем не разговаривая?! — Голос грубый, холодный. — Закрываешься в своей комнате, никого не пуская, а вокруг все виноватые, да? Это мне будет правильнее спросить, что с тобой стало!       Высказывает всё, что его так мучило. — Что со мной стало? — Также переспрашивает, нервно улыбаясь. — Это я дома не появляюсь? Я? — Делает шаг вперёд, чтобы встать ближе, и говорит ещё более громко, чтобы его точно услышали. — Это вы дома не появляетесь! Я ухожу в школу — дома пустота, ни души! Я возвращаюсь из школы — дома вновь никого!       Чонгук уже готовится дать ответ, перебить, но Тэхён делает это гораздо раньше.       У него тоже накипело. — Я трубки не беру?! А ты мне хоть раз звонил? Звонил? — Никогда не звонил. Всегда боялся услышать, как ты плачешь. — Мне только папа раз в неделю звонит на пять минут, от тебя же — опять ни слова, — Чонгук смыкает губы и выпрямляется, смотря на него, не моргая. Всегда во время звонка стоял рядом с Джином. — Не разговариваю я с вами? — Кусает губу, и взгляд Чонгука моментально на них падает. — А ты мне в свой день рождения хоть слово сказал?       Ничего он ему не сказал.       В глаза смотреть боялся. Бесстыдно разглядывал только, когда омега смотрел куда угодно, но только не на него.              Бесстыдно разглядывал его — такого красивого, нежного, чарующего своим видом. Но не говорил, не смотрел в ответ, потому что боялся.       Давно уже пора признать, что он боится.       Не Тэхёна боится, а свои неправильные чувства к нему внутри себя.       Тэхён сжимает кулаки, пытаясь себя сдерживать, а слёзы текут, не позволяя себя контролировать.       Чонгук следит за каждым его движением. — Ты пообещал. Поклялся мне, что ты будешь со мной танцевать на выпускном балу, а сам отрепетировал всего один раз, и больше я тебя не видел.       Один раз танцевали.       Так неуклюже было.       Он ведь совсем танцевать не умеет, с первого раза ничего запомнить не мог, а Тэхён смеялся и показывал всё на повторе.       В отличие от него танцевал красиво: с чувством, нежностью, проникая и головой, и телом в музыку. Не оторвать взгляда. Завораживал собой, что Чонгуку казалось, что он пришёл не на репетицию выпускного, а на разглядывание омеги.       По личному приглашению. — До твоего выпускного ещё четыре года.       Всего четыре года…       Когда он успел так вырасти?       Когда успел таким красивым стать… — Да? — Горько усмехается. — А дома сколько раз ты появляешься? Тоже четыре раза за четыре года?       Четыре раза? Чонгуку кажется, что он вообще дома не появляется.       Если смотреть именно по его понятиям, что такое «дом» для него. Там он, кажется, был год назад. Тогда там было хорошо, без ссор и обид. — Я вас жду как собака каждые три месяца. Или вообще каждые полгода, — Чонгук видит, как ему плохо. Без его слов знает, какие они ужасные и как Тэхён одинок. — А ты приезжаешь с какой-то… — сдерживается. — Говоришь, что вы встречаетесь уже восемь месяцев. Я доверял тебе всё, о ней ты мне не сказал ничего. Притом что о вас знала вся семья. Все. Кроме меня, естественно. — Я просил всех, чтобы они тебе сказали, — противоречит, переходя на громкий шёпот. Кулак к груди жмёт в знак того, что говорит правду. — Я всегда тебе доверял и всё рассказывал. Никогда бы не утаил от тебя что-либо, потому что для меня ты дорогой мне человек, — сквозь зубы говорит, чтобы не скандалить и чтобы Тэхён перестал вести себя как ребёнок. — Я уже за это извинился. — Перед кем ты извинился, Чонгук?! — Тэхён тона не понижает.       Чонгук сжимает челюсть, щуря взгляд, словно и сам не может вспомнить подобного. С Тэхёном он не разговаривал уже давно, только кричал на него из-за собственной же злости.       А извинялся ли он перед ним вообще или повёл себя как мудак?  — Передо мной ты извинился? Да не перед кем ты не извинялся, Чонгук. Ты просто привел какую-то тупую девку в наш дом и сказал всем, что вы с ней встречаетесь. Но знаешь, чем я отличаюсь от всей семьи?       Чонгук задыхается от их близости, дышит в губы, на собственных дыхание его ощущает. В слова даже не вслушивается, только голос его слушает, пытаясь им насытиться, даже если они сейчас ругаются. Запах омеги дурманит разум, что внутри паника нарастает от того, что рядом нет никакой стены, чтобы за нее схватиться во время падения. — Я не идиот, Чонгук. Я знаю тебя всего с головы до пят, и я никогда в своей жизни не поверю в то, что ты мог влюбиться в эту тупую, пустоголовую, искусственную дуру. Рыбу фугу, на которую даже смотреть мерзко.       Очередная несдержанность.        Кто его научил так разговорить?       Опять этот Минхёк? Какого хрена они вообще до сих пор дружат! — Прекрати так выражаться! — А то что? — Рыпается в лицо без страха. — Ну что, Чонгук? Я что-то не так сказал? Или ты сейчас хочешь сказать, что полюбил ее за красивые глазки? Так их, блять, даже не видно из-за наклеенных ресниц! — Сейчас же прекрати так высказываться! — Повторяет вновь. Внутри все прям так и накаляется, а нецензурная брань омеги только добивает. — Мелани старше тебя, во-первых, во-вторых, она все же моя…        Глотает слово и сам этому удивляется. Кто ему Мелани?       Почему он не может ничего сказать перед ним!       Тэхён нервно смеется.  — Ну кто, кто? Твоя… — провоцирует. — Дура личная?   — Закрой свой рот!       Тэхён затыкается резко и глаза его страхом наполняются. Таким, когда Хисын на него кричал в пьяном бреду.       Чонгук моментально жалеет о повышенных тонах. Почему он на нём постоянно срывается?! — Да пошёл ты… к своей Мелани! — Толкает его в плечо принципиально, на зло, но когда это делает, то из кармана худи прямо на пол громким и отчётливым звуком что-то падает.       Чонгук реагирует на звук и взглядом цепляется за упавший предмет. Когда омега наклоняется и тянет к нему руки, быстро закрывает его ботинком, чуть не прижав ладони парня.       Сталкивается с омегой взглядом, наклоняется за вещью и сначала даже в замешательство впадает, не веря в то, что держит в руках под.       Прижимает язык к небу, зажимая кулак и сжимает челюсть. Закрывает глаза и требовательно спрашивает: — Это что?  — Это…. — Тэхён даже сообразить не успевает, как Чонгук его перебивает своим ором: — Это, блять, что такое, Тэхён?!       Не дает омеге украсть под из рук и хватает его за воротник кофты при попытке сбежать, возвращая на место. Зажимает ткань сильнее, притягивая как можно ближе к себе и давит, пытливо спрашивая: — Ты куришь?       Тэхён смотрит на него слезно и никак не отвечает. Отворачивает голову, чтобы не смотреть, а Чонгук его опять дергает, чтобы смотрел на него, и со всей силы кидает под на пол. Иксрос ломается, разлетаясь по всей гостиной по частям, а Тэхёну только и остаётся смотреть на него, зажмурив глаза.         Мужчина его за грудки берёт, встряхивая и орёт прямо в лицо:  — Ты чем вообще думал, когда начинал это делать?! Тебе фраза «курение убивает» — ни о чём не говорит?!   — Ты сам куришь! — В протест орёт, пытаясь вырваться.   — У меня нет хронической астмы, из-за которой можно умереть в любой момент!       Тэхён вновь вырывается, но его никто отпускать не собирается.   — Да отвали ты от меня!         Чонгук отпускает, но уйти не даёт.   — Кто тебя этому научил? — Требовательно спрашивает. — Я сейчас же ноги все переломаю!   — Никто!   — А, наверное, полоумный Минхёк! — Сам догадывается. — Как же он меня уже достал. Я запрещаю тебе с ним общаться, чтобы больше вы даже на расстоянии метра не стояли!        Раздражается. Только от имени этого парня раздражается, о представление этого альфы рядом с Тэхёном, даже говорить не стоит как он бесится. — Полоумный? Бесит тебя? Да ты на свою рыбу тупую посмотри! — Хамит в ответ и опять про Мелани говорит. — Как бы Минхёк тебя ни бесил, он единственный, кто всегда со мной рядом и доверяет мне, в отличие от некоторых! Ты не имеешь никакого права запрещать мне с ним общаться! И научил он меня курить, чтобы мне легче стало! — Да что ты! Чтобы легче стало? — Альфа хлопает в ладони. — А от чего тебе плохо-то было?! Что я не сказал тебе, что у меня теперь есть девушка?       И Тэхён будто бы от его слов прямо на глазах ломается. Слёзы текут, и он больше не пытается: ни сдержать их, ни продолжать этот разговор, споря без конца.       Руки трясутся, всё лицо покраснело.       Чонгуку хочется прижать его к себе, успокоить, а не доводить до истерик, а он будто бы по-другому не умеет, делая постоянно одно и то же. — А если бы папа ждал отца дома все эти полгода, а он бы приехал с другим омегой, ему было бы не плохо? — Что ты несёшь? — Чонгук водит ладонями по своему лицу, всё ещё не догоняя.       Тэхён хнычет, проливая слёзы. Усмехается, стирая влагу с лица. — Ты реально такой тупой и ничего не видишь?…       Чонгук хмурится, задумываясь.       «Что, серьёзно думаешь, что можно полюбить эту безчувственную глыбу льда? Боже, ты реально по уши в него влюбился? В это безэмоциональное лицо и уродливое тело со шрамами? — Оно не уродливое! Он спас своих солдат, пожертвовав собой и своим телом. Его шрамы — это смелость и мужество, но никогда не уродство. Ты смотришь на его внешность, а не на поступки. Ты не знаешь то, через что он прошёл и сколько боли и усталости находится в его глазах. Так что даже никогда не смей упоминать его имя и называть его уродливым. Ты — яркая ковровая дорожка, на которую многие желают наступить, но, попадая на неё, начинают топтаться. Ты — никто и стоишь ты ровным счётом ничего. На нашу семью можешь даже не засматриваться, тупую рыбу у нас только накрывают на столе.»       По уши влюбился?       В бесчувственную глыбу льда? В безэмоциональное лицо и уродливое тело со шрамами?       Он влюбился в него?       Когда до него доходит суть, Тэхён уже сбегает, закрыв своё лицо рукавами кофты, пытаясь спрятаться.       А Чонгук не позволяет, хватая его через несколько шагов. — Отпусти! — Что ты только что сказал? — Чонгук дергает его за руку на себя, чтобы смотреть прямо в лицо своим неверующим взглядом. — У Мелани своей спроси! Пусти!       Мелани?       Он поэтому так бесился и молчал?       Чонгук не чувствует внутри собственное сердце — то будто бы навсегда остановилось.       Тэхён…       Омега прекращает брыкаться, когда Чонгук не отводит от него взгляд, рассматривая всего и тяжело сглатывая.       Притягивает к себе, заводя руки за спину, чтобы было удобнее держать. Касается тела и не верит. Лицо его в моменте меняется настолько, что он вовсе забывает о том, что только что кричал на него как не в себя.       Хотя думал всё время об одном и том же.       О нём.       Наклоняется к шее, вдыхая нежный запах без стыда и губами касается мочки. — Повтори, — просит, словно приказывает, шепча в ухо. — Повтори то, что ты сказал.       Тэхён молчит, не говорит ни слова. Чонгук только под своими руками чувствует, как он расслабляется, не имея больше сил ни на что.       Медленно опускает ладонь и нерешительно, с сильным сомнением внутри, с полными противоречиями, заводит руку под кофту, пальцами касаясь горячей кожи.       Будто бы ему кто-то дал на это разрешение.       Зачем Тэхён ему позволяет? Почему ничего не говорит?       Так быть не должно.       Это ненормально.       Чонгук отстраняется, чтобы смотреть в лицо, но расстояние в двух сантиметрах от него удерживает старательно. Не хочет отстраняться, хоть и половина в нём так и кричит об этом. Вторая же просит за губами смотреть и повторять каждое слово вместе с ним: «— Что ты хочешь услышать от меня, Чонгук? — Произносит одними губами, но с очень услышанным "Гук" на конце. — Что я люблю тебя?»       «Люблю тебя»       Чонгуку этих двух слов всегда будет достаточно.       Тэхён в его руках сейчас совсем по-другому ощущается: чем-то незаконным, что он не вправе трогать, а ему почему-то никто не запрещает.       Он тянется к нему, продолжает тянуться. Тянет время, ждёт, когда его отвергнут, а его не отвергают.       Мысленно тянут невидимыми верёвками к себе.       Тэхён закрывает глаза, чувствуя на губах его дыхание. Чонгук сжимает руки на его спине сильнее, невесомо касается тёплых губ своими, но резко отстраняется из-за поступившего звонка, уходя от омеги, словно обжигаясь об горячий металл.       Отвечает на звонок, хмурясь, и никак глаза от Тэхёна отвести не может. — Чонгук, мы едем сейчас в национальный университет. Давление слишком высокое, на границе было землетрясение. Срочно выезжай.       Чонгук сглатывает вязкую слюну и прикрывает глаза. — Я понял. Сейчас буду.       Отключается, убирая телефон от уха. Смотрит на еле сдерживающего себя Тэхёна и говорит, сожалея: — Мне пора.       Тэхён, словно ожидал подобного, отвечает: — Я не держу. — С паузой. С такой давящей на сердце паузой. — И больше не жду.       Больше не жду.       Его львёнок его больше не ждёт.       И показывает это своим уходом. Идёт в комнату, чтобы вновь там спрятаться, а Чонгуку нужно отпустить.       Забыть всё, что произошло сегодня, и перестать пытаться помириться. Им не нужно мириться, им вообще не нужно быть вместе.       В любых смыслах.       Им нужно оставить всё так, как есть — с невыносимым молчанием и игнором. Нужно просто пережить это, а что будет потом — увидят.       Только…       Разве это возможно?       Снова остаться без него?       Чонгук изнывал все эти месяцы, а ведь лишился всего нескольких недель совместных разговоров.       Только когда лишился их, понял, что на самом деле лишился всего.       Лишился собственной жизни.       Мотаясь в собственных противоречиях, всё не решаясь сделать шаг в одну из сторон, Чонгук понимал, что дышит он сейчас одним — Тэхёном.       А без воздуха, как это было понятно всегда, люди жить не могут.       Срывается с места, догоняя Тэхёна, хватает его за руку и опять не даёт уйти: — Не ложись спать, пока я не приду. Кажется, нам надо поговорить.       Им слишком давно нужно поговорить.       Тэхён никак не отвечает, лишь кивнув, а Чонгуку и этого вполне будет достаточно. Отпускает руку, когда её охотно вытягивают из его крепкого захвата. Смотрит, как омега поднимается, чтобы уйти, и всё никак сам не может уйти.       Будто смотрит на него в последний раз.       Омега останавливается на месте и всё же разворачивается к нему, сталкиваясь взглядами.       Чонгук смотрит в ответ. Беспрерывно, всего рассматривает, чтобы запомнить его таким на всю жизнь: красивым и заплаканным.       Больше он не позволит ему плакать.       Не наглеет больше — он и так позволил себе сегодня слишком много. Уходит из дома, не обернувшись.       Выбегает на улицу, но машины с Ченом не видит. Возвращается на парковку и быстро выгоняет оттуда Джип, несясь со всей скорости в университет.       Как же это не вовремя.       Нужно сделать всё как можно быстрее, чтобы вернуться домой. Тэхён должен его дождаться, они просто обязаны поговорить.       Сегодня точно должны.       Чонгук пытается восстановить дыхание, но то ему словно не даётся. Теряется в чувстве дереализации, когда заезжает в нужное ему место и пытается удержать себя на месте.       Вылазит из машины и берёт себя в руки, быстрым шагом направляясь в здание. Забегает внутрь и бежит в указанную аудиторию, пробегая мимо поста охраны.       Слишком странно, но… на губах оседает мягкая улыбка.       Тэхён… как же он хочет к нему!       Он ведь, получается, тоже был влюблён в него всё это время, а он, дурак, не замечал.       И злился он не на то, что он не сказал ему про Мелани, а потому что ревновал.       Потому что Чонгук выбрал не его.       Какой же он… всё-таки маленький глупый ребенок.       Чонгук никогда не выберет другого, когда в его выборе есть он.       Но… что им делать сейчас? Как решать проблему?       Он уже столько сотворил, пытаясь решить это самостоятельно…       Это ведь по-прежнему остаётся неправильным.       Сжимая ладони, Чонгук плюёт на всё. Они обязательно во всём разберутся.       Им нужно просто поговорить.       Сейчас он приедет, и они наконец-то поговорят.       Открывая двери, откуда были слышны крики, с губ Чонгука моментально ушла улыбка. Его брат держал рычаги, но позади него открывался портал. Рядом стоял Алек — друг отца, который делал всё ровно наоборот, желая продолжить.       Желая открыть портал. — Чонгук! — голос брата отдавался эхом в ушах, когда он к нему бежал на помощь. — Беги отсюда! — Что? — Не понимал совершенно он, чувствуя, как его уже против собственной воли тянет к стене, где портал становился всё больше. — Тэхён и Джин, они… беги!       Но Чонгук уже не мог.       Он только успел повернуться назад, где увидел в дверях бежавшего к ним отца, который тянул руку, что-то невнятно крича.       Опоздал.       Дальше — давящая боль и напряжение, которому не получалось сопротивляться.       Дальше — пустота.       Он снова оставил его одного.       Снова причинил боль.       Его львёнок… его Алакей.       Сколько ещё ему придётся пережить боли из-за любви к нему?       Вечность — именно столько им отведено.       Потому что влюблены они вдвоём, а по такому принципу суждено всегда страдать обоим.