Etherea

«Тебя просто невозможно не любить.

Не знаю, чем происходит это «люблю»,

но как бы ни пытался, я тебя постоянно

люблю, люблю, люблю»

D.M.

      Белый туман поглощал в себе всё.       Не было видно ни одного здания поблизости — одна пугающая муть, спустившаяся к ним из черного, как бездна, неба без единого луча света. Солнце здесь не светит: только лишь дождь иногда марает их дороги, обливая каждый переулок.       Город внизу напоминал безупречно отлаженный, пугающий механизм. Здесь не было случайных прохожих или праздных разговоров, здесь вообще никто не имел права говорить. По широким проспектам, выложенным холодным обсидианом, двигались бесконечные колонны солдат. Люди — если их еще можно было так назвать — шли ровным армейским строем, шаг в шаг, превращаясь в единую пульсирующую массу, прорезающую туман.       Ритмичный, тяжелый гул тысяч кованых сапог о камень был единственным звуком, разрезавшим тишину. Каждый взгляд был устремлен в затылок идущего впереди, каждый вдох — санкционирован свыше. Каждая рота солдат мочила ноги в лужах, продолжая свой ровный шаг с оружием у груди.       Никто не смел поднимать голову, кроме впереди ведущего. Черные мантии скрывали за собой каждый шаг, кроваво-красные маски — лица, налитые черной кровью, с мертвым взглядом внутри.       Ночной обход под взглядом смотрящего.       Под взглядом Бога, возвышенного в темном дворце, с черным скипетром в руке, позволяющим стоять ровно на месте. Угольные глаза прорезались через белую маску и внимательно, без единого моргания, непрерывно смотрели вниз — следили за каждым действием своей армии.       В тишине зала, где каждый звук тонул в тяжелых гобеленах, послышались шаги. Они отличались от мерного строя солдат снаружи — в них была человеческая неуверенность и застарелый страх.       Мужчина в деловом костюме-тройке не двинулся с места. Не повернулся к своему гостю, который с собственными намерениями ворвался в его мир с очевидным страхом в лице.       С целью получить то, что никогда не отдадут в чужие руки. — Господин… — голос предателя дрожал, срываясь на хрип. — Рабочие приступили к работе.       Альфа выдохнул тяжелый воздух, который так долго таился в груди. Температура в зале мгновенно похолодела на несколько градусов. От одного его шага, приближенного к окну, омега позади вздрогнул. — Начинайте, — в приказном тоне произнесли холодные, мертвые губы, заставляя холод пробежать по спине.       Пришедший человек, больше не дождавшись ничего, поклонился перед своим господином и, молча развернувшись, покинул огромный зал с неживым воздухом внутри, что душил его с каждой проведенной в нем минутой.       Темные омуты сверкнули в темноте, голову подняли выше — к черному небу, что прорезали длинные змеиные хвосты. Оттуда ровно в эту же секунду пало большое белое нечто с ангельскими крыльями и ребристой кожей рептилии.       Голубые, почти прозрачные глаза с разводами внутри горели светом; существо встало перед мужчиной в своей фирменной позе убийцы, каковым являлся хищник. Альфа не отвел взгляд от кожаной морды, сжав челюсть посильнее.       Ганстомия одним грозным толчком оторвалась от балкона своего хозяина и взлетела, огромным рывком устремившись ввысь к своим сородичам.       Сегодня ему была велена свобода — дарование во время проливного ливня в смертоносную грозу.       Бог Эфирии не двинул ни одним мускулом на лице, спрятанным за белой маской, но поддался головой вперед.       Он дает слишком много свободы тем, кто ее не достоин.       Дает ее просто так тем, кто должен ходить под его ногами.       Скоро каждый сбежавший ответит за свой поступок.       Мучительно, с горечью, с болью и невыносимой тяжестью.       Заплатят в ответ слишком высокую цену.       Ценой в целый мир.       Другой мир. ***       Не было ни звука будильника, ни яркого света, ни какого-то там пения птичек, о которых так часто пишут в книгах, говоря про то самое «лучшее утро».        Оно и без этого самое прекрасное.       Тэхён не хотел просыпаться: не потому, что не мог открыть глаза. Нет, точно нет. Его крепко зажимали сильные руки на протяжении всей ночи, словно боялись, что он убежит. Оставляли поцелуи — на плечах, шее, за ухом, во всех доступных местах.       Любили всю ночь и продолжают это делать сейчас, когда за окном еще не успело подняться солнце.        Под одеялом было тепло, даже слишком: два обнаженных тела прижимались друг к другу, согревая, одаривая любовью, теплом и нежностью. Не хотелось отпускать, вставать и оставлять.       Впервые он проснулся не один, впервые его согревали так долго, впервые его любили настолько сильно…       Медленно ведет своей рукой к большой ладони и влезает в нее своей, переплетая пальцы. Подносит к своим губам и оставляет на них поцелуй, пока его шею, словно отражая его же действия, долго целуют.  — Доброе утро, — слабо ухмыляясь, хрипловато шепчет Тэ, все не отпуская ладонь мужчины. — Почему так рано проснулся? — прижимает его к себе сильнее, вдыхая кокосовый запах. — Поспал бы еще.       Тэхён поджимает плечи, чтобы просочиться сквозь крепкий захват, и переворачивается к родному лицу. — Скоро все приедут, мне нужно приготовить завтрак, — игриво кусает за подбородок, уперто смотря в закрытые веки. — Заботливый омега.        Парень кусает щеку изнутри. — Твой, — добавляет. — Мой. Мой заботливый омега.       Как же он давно хотел это услышать.       Залипает на альфе, пока тот продолжает лежать расслабленно, и водит пальцем по его груди. — Будешь водить меня на свидания? — спрашивает с интересом. — Свидания? — хмыкает.        Тэхён мычит согласно. — Я ни разу на них не ходил… — Но столько мечтал.       И только с ним. С одним мужчиной, с одним альфой. Со своим Чонгуком.        Альфа подхватывает его за талию и резко перекидывает на себя, прижимая к груди. Оглаживает ладонями пышные ягодицы и поднимается выше, наконец открывая глаза.       Рассматривает его во всей естественной красоте: сонного, с взъерошенными во все стороны волосами, опухшими от стольких поцелуев губами и еле заметными красными отметинами на ключицах. Особенно глаза…       Его любимые цветочные глаза.  — Какой ты красивый, — гладит его по волосам, касаясь щеки. — Самый прекрасный.       Притягивает к себе за подбородок и целует рвано.        Не может им насытиться.        Ведет руками в сжатое пространство меж их телами и цепляется за горошины сосков, нежно их массируя. Ловит тихие стоны, сдерживает в себе просящийся рык и наслаждается их смешанным воедино запахом. — Я в душ, — еле отрываясь от мужчины, говорит Тэ, прижав указательный палец к его рту. Выбирается из их постели, пока его не схватили покрепче и идет в ванную комнату полностью голым, соблазнительно виляя бедрами.       Как только двери ванной захлопываются, Чонгук приподнимается с постели на локтях. Ищет взглядом пульт от настенных жалюзи и поднимается с кровати, вставая прямо напротив.       Одно нажатие, как перед ним уже виднеется вся ванная комната и обнаженный омега, стоящий напротив зеркала.       Тэхён, видя черные глаза через отражение, ощущает пробежавшуюся толпу мурашек на коже. Смотрит на него в ответ, прикусывая язык и также всего разглядывает.       Не проходит и минуты, как Чонгук заходит к нему и заталкивает в душевую кабину, включая теплую воду. Прижимает его спиной к стене, закидывает руки над головой и целует настырно, желая поглотить всего, пометить каждый участок тела, жадно проглотить, не оставив и косточки. Забрасывает ноги себе на торс и продолжает, продолжает, продолжает.       Тэхён в ответ не может им насытиться.         Хочет всего себе, не понимая только одной мысли:       Альфа и так теперь весь его.        Как и он.       Стоили ли десять лет ожидания этого?        Определено.       Определенно стоили того, чтобы ночью спать с ним вместе, делить кровать по утрам, принимать душ, сплетаясь под струями воды и просто наслаждаться.       Наслаждаться друг другом.        Использовать весь лимит, вернуть упущенное время, потратить каждую минуту…       Определено стоило.        Во время утренней рутины Тэхён стоял возле раковины, уже переодевшись: широкая белая майка с тенями пальм на груди висела на нем, пока талию обтягивала резинка широких серых трико. Сегодня он «на домашнем», особых планов куда-то идти нет.       Чонгук подошел к нему сзади. На бедрах висело лишь одно полотенце. Он следил за тем, как омега тянется к цветным линзам, и перехватил контейнер быстрее Тэхёна, моментально отправляя его в мусорку.       Ким взглянул на него вопросительно, нахохлившись.       Альфа не остановился: достал еще две спрятанные коробки в одном из ящиков и даже распаковал их, сразу отправляя вслед за первой парой. Не поленился зайти даже в его ванную, чтобы обшарить каждый ящик и забрать оставшиеся упаковки, сделав с ними то же самое, пока цветочные глаза следили за каждым его действием. — Чонгук, — Тэхён сложил руки на груди, облокотившись плечом о стену.       Он застыл в понятном для них обоих ожидании, требовательно оглядывая альфу. — Я запрещаю тебе их носить, — ответ не мог быть каким-то другим.       И смотрит так… строго. Потому что не просит, не уговаривает, не пытается отговорить или хотя бы обсудить. Прямо дает приказ, не желая слышать возражения.       А Тэхён попросту не хочет начинать ругаться с самого утра. Отталкивается от стены и, не взглянув на мужчину напоследок, проходит мимо, уходя на кухню.       Подготавливает все к готовке, как ему и поручил папа. Включает свет, закидывает рис в рисоварку, устанавливая таймер, и залезает в холодильник за овощами, чтобы их потушить.       За плитой все кипит, жарится и готовится, пока он стоит и медленно перемешивает все лопаткой. Внутри какое-то опустошение. На лице нет желанной улыбки, хотя вокруг столько поводов для нее.       Но даже это не может перекрыть слова Чонгука.       С чего он вообще решил, что может ему все запрещать? В первый день они поругались из-за того, что он вернулся в двенадцать ночи, позже — из-за того, что не уехал из университета, когда он приказал это сделать.       Вспомнить случай пятилетней давности, когда тот запрещал ему видеться с Минхёком?       Постоянно запрещает, но никогда не обосновывает причину.       И самое главное: то, что более опасно, он ведь всегда разрешал.       Стрелять в людей? Пожалуйста, львенок, все для тебя. Бегать с хронической астмой? Бегай. Хочешь пользоваться кастетами? Я сам тебе их подарю.       Они ведь столько всего творили, когда родители думали, что Тэхён спокойно проводит с ним время, убиваясь от скуки.       Только нужно учесть: он разрешал ему абсолютно все, потому что всегда был рядом.       Когда Чонгук спускается вниз, садясь за стол с какими-то картами и документами, Тэхён уже начал накрывать. Поставил перед ним готовый суп, чашу с рисом, жареные овощи с мясом, холодное кимчи и стакан любимого кофе мужчины — напиток, от которого, как бы он ни любил Чонгука и его предпочтения, всегда воротил нос.       Пришлось даже открыть двери на террасу, чтобы подул свежий утренний ветер.       Тэхён отдергивается, сделав шаг назад, чтобы развернуться, но замирает отчего-то на месте, уставившись вдаль. Они, получается, опять поссорились? Нет, скорее, Чонгук упрямый. Его характер… и самое ужасное, что Тэхён не хочет его ослушаться и бежать покупать линзы. А с другой стороны — хочет, даже очень, чтобы специально сделать все по-другому. Чтобы позлить.       Хотя куда уж больше…       На щеках оседает нежный и почти незаметный румянец, стоит взглянуть на уличную кровать, где у него впервые случился секс. И не просто секс, а секс с мужчиной его мечты. С его любимым человеком. По-другому он на эту кровать без этих прекрасных воспоминаний больше смотреть не сможет.       Тэхён складывает руки на груди, чувствуя, как его обнимают за талию и притягивают к себе, прижимая крепко к груди. Горячее дыхание ласкает светлые волосы, Чонгук своим телом закрывает его спину, которую прожигал все это время глазами. — Почему ты такой вредный? — произносит хрипловато. — Я вредный? — с ноткой возмущения и жалкой попыткой обернуться. Не дают. — Самый вредный омега, — он спускается ниже, оставляя произвольные поцелуи на шее, и ладонями забирается под майку, оглаживая кожу. — С детства.       Тэхён хмыкает. — Говорит мне это упрямый альфа.       Чонгук ухмыляется, прикрыв ненадолго глаза. Разворачивает резко омегу к себе и вжимает его в столешницу, заглядывая в цветочные глаза. — Даже сейчас продолжаешь вредничать. — Потому что кто-то душит своим упрямством, — Тэхён придвигается к его лицу, рыпается, чуть ли не скалясь. — Львенок, я ведь еще даже не начинал душить, — Чонгук зарывается рукой в его волосы, путая пряди между собой. — С каких пор ты стал их носить? А точнее, кто сказал тебе их надеть?       Он ставит ладони по бокам от омеги и не перестает смотреть в глаза. Тэхён сглатывает, разглядывая мужчину в ответ. Опирается о его плечи руками и садится на остров, притягивая мужчину к себе, обняв его ногами за торс. — Меня бесит, что в университете на меня пялятся. С линзами внимания во много раз меньше.       Чонгук клонит голову вбок. — Тебе ли не все равно?       Но Тэхён поджимает губы, поднимая плечи. Он и сам не может дать на это точный ответ и привести обоснования своим действиям. Все равно ли ему на всех студентов в университете? Определенно да. И они все это знают. — Мне нет до них дела, честно. Но когда весь университет только о тебе и говорит, обсуждая в каждом углу и чате — это бесит, — Чонгук кусает его за подбородок и сразу же зацеловывает, поднимаясь губами выше. Тэхён чмокает его и заканчивает: — Слишком огромная мигрень. Кому-то одному можно навтыкать, но когда их тысячи… кастеты ведь могут поломаться, разве нет?       Мужчина на эту усмешку в конце реагирует: тоже слегка улыбается в ответ, продолжая целовать.       Как он его манит. — Разобраться? — С тысячей студентов? — Тэхён не так уж и страдает. — Тем более сейчас лето, и после того, что произошло… не думаю, что кому-то будет до меня дело.       Чонгук сжимает его бедра, наклоняясь к уху, опаляя своим дыханием. — Даже если настанет конец света, мне будет достаточно одного звонка или всего одной своей руки, — Тэхён выгибается в пояснице, ощущая мурашки по всему телу. — Только попроси.       Тэхён грубо хватает его за шею и возвращает к себе, облизнувшись. — А не проще будет мне просто перестать их носить? Без всяких проблем для других. — Я тоже не вижу проблем в твоей вредности.       Омега уводит взгляд в сторону и моментально возвращается к альфе, ненасытно целуя его. Чонгук охотно углубляет поцелуй, вжимаясь в парня всем телом, и даже на секунду никто из них не думает остановиться.       Пожалуй, они бы даже продолжили дальше, может, переместились куда-нибудь в место поудобнее, потому что внутри все горело огненным пожаром, только вот прервать их успели до этого. Причем так громко, с криками и счастливым свистом.       Друзья вернулись домой очень вовремя.       Чонгук отстраняется от омеги и вместе с ним поворачивается к выходу, откуда уже летят эфирийцы и с недавнего времени их новые соседи. Каждый награждает их своей улыбкой и хитрым взглядом, что-то говоря. Разобрать не получается — голоса смешиваются. — Ну наконец-то! — вот это точно сказал каждый.       Какие же все-таки… — Тэхё-ён, — растягивает Чимин, когда Ким неохотно выбирается из захвата рук в другие — те, чьи сжимают его с ненормальной для омеги силой в своих объятиях. — Никогда бы не подумал, что такое произойдет, но этой ночью я не мог уснуть от предвкушения! Боже! Я хочу услышать все ровно с того момента, как я уехал!       Тэхён жмурится и медленно отворачивается от друга в сторону Чонгука, который смотрит на него с таким же лицом, явно выслушивая что-то подобное от своих друзей.       Все будто ждали этого больше, чем они сами.        Точно нет. Даже на один процент не близко.       Услышать столько лет ожидания — одно, прожить эти годы…       Тэхён сталкивается взглядами с Хосоком, который стоит в сторонке, смотрит на него не отрываясь и отчего-то поднимает плечи, сдерживая в себе рвущуюся улыбку. Альфа кусает губу и улыбается ему в ответ, кивнув головой.       Молчаливый диалог наподобие:       «Извини»       «Ты не чувствуешь себя виноватым»       «Сделал это ради приличия»       Хосок это по взгляду видит. Вернее, прекрасно об этом знает.        Черт, именно поэтому он в него и влюбился.       Все присаживаются за стол, который Тэхён накрывает заново, раскладывая все по своим местам. Уточняет у каждого предпочтения в напитках, угождает всем и сам садится, приступая к завтраку.       И впервые в жизни он сидит рядом с Чонгуком. Все беседуют за столом, что-то бурно обсуждая, Чонгук же молчит, делая отметки на карте карандашом. Другой рукой гладит его по ноге, спрятанной под столом, и к себе на бедро перебрасывает, чтобы было удобно вести по внутренней части ноги.        Тэхён оторваться от него не может. Все еще думает, что ему кажется.       Раньше они постоянно сидели друг напротив друга, почти никогда рядом. А сейчас прижимаются плечами и слушают только свое молчание.        Такое комфортное для них двоих молчание.       Ни разговоры, ни беседы, ни людей рядом, а только друг друга.       Им достаточно и этого.        То, чего так долго не хватало.       Но даже здесь их успевают отвлечь, словно никто не хочет позволить им побыть в своем мире. Тэхён достает из кармана штанов вибрирующий телефон и хмурится. В Корее сейчас утро, значит, в Италии глубокая ночь.       Почему папа звонит так рано?       Тэхён берет трубку, прикладывает телефон к уху и вслушивается в каждое слово Сокджина. Эмоции на лице меняются каждую секунду, вопрос следует за вопросом. Чонгук смотрит на него выжидающе, все в моменте замолкают. Омега прощается и, оглядывая каждого, взирая на Чонгука, проговаривает: — Отец вернулся. — Смотрит на телефон, хмурясь, и возвращается обратно к альфе, что сильнее сжимает его пальцами. — Он в больнице с тяжелыми ранениями.       Чонгук молчит. Смотрит задумчиво и поворачивается к парням за столом, заостряя внимание на Хосоке.       Карандаш в его руках ломается. ***       Дом ближе к обеду незаметно пустеет — если можно это так назвать. Охранники ходят по всей территории, Юнги и Намджун высыпаются в своих комнатах, Хосок бродит по улице возле фонтана и курит. Чонгук после завтрака собрался и уехал на базу, пообещав, что вернется пораньше, и поцеловал Тэхёна перед уходом.       Тэхён лежит на спине на теплом полу в своей танцевальной комнате и несильно качает коленями, делая «бабочку». Глаза прикрыты, тело расслаблено. Чимин лежит рядом с ним, толком ничего не делает, но очень-очень много болтает обо всем на свете. Они планировали потанцевать сегодня, как делали все время, чтобы с пользой потратить день, но Тэхён попросил просто размяться и позаниматься йогой.       Для энергичных танцев у него немного зудит от непривычки. — Зато теперь ты знаешь, что такое секс. Точнее, как он применяется на практике, — комментирует Чимин, перекатываясь на живот и подползая ближе к другу, который смеется с его слов.  — Замолчи, прошу. — Тэхён не смущается, но продолжать беседу на эту тему не очень хочет.       Чимин и так сегодня спросил слишком много. — Черт, Тэ, считай меня ненормальным, но я рад, что у вас получилось. Правда. Я серьезно. — Пак раскидывает руки в стороны, и глаза его становятся похожи на две луны. — Столько лет любить… Ты сейчас светишься ярче солнца и улыбаешься постоянно. С тех пор, как он вернулся, твое поведение объясняет многое.        Тэхён переворачивается набок, глядя на профиль Пака и… да, улыбается.       Разве он так очевиден?       Предательство. Улыбка предает его, ее не получается сдержать в себе.  — Чимин, — зовет друга и поджимает губы. — Не говори только никому, что мы с Чонгуком вместе. Пожалуйста. — Переживаешь? — Пытается прочесть ответ по глазам, но попытка остается тщетной.       Ким кусает щеку, смотрит на друга не отрываясь. Сам не очень уверен в ответе, но, скорее, да, чем нет. Он даже представить не может, как папа, бабушка, дедушка… Как они все отреагируют на это? Хотя… наверное, их реакцию он может предсказать точно, вот только не уверен, что хочет видеть ее на самом деле. — Не уверен, что… — закрывает ладонями лицо и мычит в них. — Черт, я даже не знаю, что может быть.  — Тэ, — Чимин берет его за руку, чтобы посмотреть в лицо, следит за реакцией — Тэхён в самом деле переживает. — У тебя понимающая семья: твой папа, бабушка. Они ведь замечательные люди, разве нет? Думаю, что они поймут вас. Тем более вы же не родные дядя с племянником, которые решили потрахаться. Вы два человека, которые любят друг друга столько лет. У вас даже нет ни капли родства.       Тэхён знает. Все эти годы знал, всегда говорил это и себе, и ему, но что, если…       Это ведь и вправду была одна из основных причин, которая их останавливала. Самое первое, о чем они думали оба.       Они не родственники.        И считали так, к сожалению, только они вдвоем.        Все вокруг только и твердили, как они близки, прям как родные люди. Никто и подумать не мог, что их семья когда-то воссоздалась из других семей, что они, по факту, друг другу никто.       Все слишком сложно.  — Это… другое. Совсем другое. С этим будет гораздо сложнее. — Не переживай, все будет нормально. Я буду держать свой рот на замке столько, сколько понадобится. — Спасибо.       Друг обнимает его крепко, уложившись сверху, но сразу отстраняется, поднимаясь с удивленной гримасой: — Погоди, ты теперь постоянно со своим мужчинкой будешь находиться? Без меня?!       Тэхён начинает смеяться.       И как только этому Чимину удается… — Мужчинкой? — переспрашивает, продолжая хохотать. Этот Чимин…       Но да. С его мужчиной. — С чего ты взял, что мы будем постоянно вместе? — а сам вздыхает, когда глаза-бусины на него заглядываются. — Сейчас, может, Чонгук и возвращается с армии, но раньше… Я видел свою семью, наверное, всего тридцать дней из трехсот шестидесяти пяти возможных. Несколько раз в несколько месяцев. Не думаю, что сейчас может толком что-то измениться. Только если встречаться по ночам, на завтраке и в какой-то период, когда он выходит из кабинета? — Сводит руки вместе. — Я бы хотел проводить с ним много времени, ходить на свидания, как это делают все, но… есть это чертово «но». Я уже благодарен, что вижу его, что мы… теперь вместе. Остальное, скорее, будет зависеть от данных нам возможностей.       Чимин подкладывает ладони под голову и с сожалением смотрит. — Ты постоянно был один?       Тэхён делает вид, что размышляет над ответом, но по итогу отвечает без утайки: — Да. Постоянно. — Ложится как Чимин и кивает. — Но у меня был Чонгук. — Тридцать дней? — Тридцать дней из трехсот шестидесяти пяти возможных. Да. — И этого было достаточно, чтобы полюбить его?       Ким приподнимает уголки губ, уводя взгляд вниз. — Вполне.        Тридцать дней отпуска в год, в которых он работал в лабораторном центре. Около четырех часов в день. Суммированные тысяча двести часов с Чонгуком, принадлежащие полностью Тэхёну.       Да, ему было достаточно именно столько времени, чтобы из состояния «влюбиться» перейти в «полюбить на всю жизнь».       1200 часов… — Ои, — Чимин прямо щебечет от всего услышанного, что у него получилось вытянуть из Тэхёна за эти дни. — Как все романтично! Боже, я будто читаю какой-то шикарный роман, который нашел среди тонн бессмыслицы! — Не преувеличивай.        Это не роман, ни история, ни сказка и не рассказ.       Тэхён просто однажды полюбил.       Полюбил того, о ком даже не стоило думать.       Но он подумал. Он слишком долго и много думал о нем. Все данные ему тысяча двести часов.       Каждую секунду жизни посвятил ему. — Но, Тэ, прости, конечно, как бы я рад за тебя не был, но он мне не очень нравится.  — Мне все равно. — Даже слушать не хочет, почему.       Ему нет дела до мнения других.        Для него Чонгук другой. Перед ним он настоящий, его Чонгук. Он не может не нравиться ему.       Но Чимин все равно не унимается: — Он моего брата отправил на верную смерть! Не будь Хосок идиотом, я бы так не переживал, но это Хосок! Он идиот! А Чонгук сто процентов знал, что он идиот и может подохнуть, но все равно его отправил!  — Он и не сильно сопротивлялся, — мог ведь отказаться, но не стал. Тэхён же тоже там был.  — Еще и тебя взял с собой! Господи! Я ведь чуть двух своих самых дорогих людей не лишился из-за него! — Чимин, мы сами с Хосоком на это согласились и сами туда пошли. Нас никто не заставлял. Мы вдвоем владеем оружием, — поясняет он, потому что никаких проблем и причин для злобы тут не видит. — Чонгук бы никогда не позвал Хосока, будь он на самом деле идиотом, как ты выразился. И Чонгук бы никогда не взял меня с собой, даже если бы я был самым лучшим стрелком. Никогда. И тогда бы тоже, если бы я не попросил. — Ты тоже идиот… — он сам чуть не умер от страха в тот день. — Как можно было самому согласиться? — Любовь к одному человеку заставляет делать безумства. — А Хосока как оправдать?        Тэхён водит глазами по сторонам, дуя щеки. — Ну… — Он просто идиот, — заключает Чимин с выдохом.       Тэхён не собирается спорить.       Итог все равно всегда остается один, даже если это совсем не так.       Молчание снова заполняет просторный зал. От открытого окна исходит прохладный летний ветер, он касается открытых участков кожи, и Тэхён вздыхает, сложив ладони на груди и уставившись в потолок. — Чонгук закрыл своим телом свой взвод, и тогда у него на всей спине появились первые шрамы, — нарушает он тишину, но к Чимину, который удивленно на него уставился, не поворачивается. — В две тысячи девятом году, когда на одну из школ Сеула напали, Чонгук спасал учащихся, вытаскивал их из здания, отвлекал нападавших. Тогда домой он вернулся с пулей в ноге. — К чему ты клонишь? — спрашивает Чимин, а внутри всё замирает от сказанного.       Разве Чонгук не слишком молод для всего того, что он пережил? И Чимин ведь даже не знает и половины его жизни.       Тэхён вновь смотрит на него, расплываясь в этой влюблённой улыбке. — К тому, что он спас гораздо больше жизней, чем отнял. И делает это до сих пор: спасает весь мир ценой собственной жизни.       Поэтому я его и люблю. — Ладно, все равно не мне с ним семью строить. Хороший, хороший, — Тэхён закатывает глаза. Рассказывал он не с той целью, не пытался как-то оправдать, просто…       Опять говорит о своей бесконечной любви к нему. — Кстати, сколько Чонгуку лет? Он не слишком молод для генерала? Я думал, что такое звание дают прям, ну… взросленьким дедулям? — Не всегда. Моему отцу было тридцать пять, когда он получил звание генерала. Это зависит ещё и от того, что ты сделал, — а Чонгук сделал для этого слишком много, даже если люди этого не знают. — Чонгук был подполковником, а сейчас… помнишь, они ездили на переговоры с президентом? — Да. — Ну, в общем, там Чонгука назначили. До этого они с отцом были как пропавшие без вести.       Чимин садится резко, выпрямляясь, и хватается руками за голову. — У меня сейчас мозг сломается. Как ты с этим живёшь? — Всю жизнь? — Тэхён садится поудобнее, морщась. — Не люблю вникать в их работу, и меня не особо в это просвещают. — Понятно, — Пак ползет к окну и цокает, смотря на грустного брата, который до сих пор ходит под окнами дома и выкуривает уже неизвестно какую сигарету по счету. — Долго он ещё страдать будет? Достал. Глаза мозолит! — Сжалься над ним хоть немного, — посмеивается негромко Тэхён и садится рядом.       Прекрасно понимает, что виновником такого настроения является именно он, но поделать ничего не может и особо не собирается.       Он Хосоку сказал уже все тогда.       Альфе остается только принять это и забыть. Ждать, когда Тэхён вдруг разлюбит Чонгука, придётся долго.       Примерно никогда.       Тэхён ещё недолго следит за меняющимися эмоциями на лице друга, а потом опять начинает улыбаться. Берет его за плечо, привлекая к себе внимание, и заинтересованно спрашивает: — А как там Намджун?       И Чимин покрывается багровым цветом с головы до пят. — Там такое! — чуть ли не кричит довольно омега, подпрыгивая с места. — Мне кажется, что мы с ним должны начать встречаться. Он прямо мой идеальный альфа. — Тот самый неуклюжий и сильный? По мне, он не тупой, как ты хотел. — Он в сто раз лучше! — мечтательно проговаривает Чимин, падая обратно на пол. Расплывается на нем, как яичница на сковороде. — Хочу за него замуж…       Тэхён охает от такого. — Я так полагаю, что уже много всего произошло? — Мы с ним часто встречаемся вдвоём, и он постоянно мне что-то говорит. Мне нравится его внимание. Но самое главное…       И больше Чимину рта не закрыть на ближайшее время.       И, пожалуй, Тэхён готов признать тот факт, что болтовня Чимина стала чем-то привычным.       Да, определенно.       Без этого теперь жизнь не будет казаться прежней.       Причём для них обоих.       Слишком многое изменилось.       Слишком много Тэхёну теперь нравится.       Да, определенно нравится. ***       Хосок ступает голыми пятками по мягкой зеленой траве, что приятно щекочет кожу, обдавая своей прохладой. Смотрит под ноги, пока широкие белые штаны болтаются между собой, а десяток с лишним, если не больше, охранников вовсе не смущают. Все стоят почти что неподвижно, как статуи, держат при себе автоматы. Никогда бы в жизни не подумал, что встретится с подобным.       Разве в этом мире и вправду есть вероятность, что будущее попросту не настанет?        По крайней мере, для тебя.       Затягивается дымом, гуляя по террасе, и изучает все владения семьи Алерамо. Дома сидеть не хочется — стены непривычно душат, на лице застыла печаль. Привез из квартиры свой ноутбук, но даже за работу сесть не может: через тридцать минут плечо начинает ныть. Свежий воздух расслабляет, дает какую-то надежду на что-то.       Он будто в клетке заточения. Заняться совершенно нечем.       И поговорить почти не с кем.       Чен иногда приезжает, и они вдвоем пересекаются, разговаривая о всяком. Вспоминают времена службы, интересуются нынешними делами. Намджун с Юнги тоже довольно интересные личности: рассказывают о многом, с легкостью вовлекают в интересные для всех беседы, делятся историями жизни в другом мире.       Точнее, об ужасной жестокости.       Но и тем, что так невозможно было представить.       Эфирия — то самое ужасное место для жизни, мучение для их народа. Жизнь, наполненная великим будущим, но стоящая под запретом для народа, который держат в кулаке. Разве человечество способно на такое? Хосок услышал слишком много невообразимых вещей.       Стоит только вдуматься в то, что это просто параллельная вселенная — та же, в которой живут они сами, но с другими принципами, режимом жизни и власти, — становится не по себе.       Они воссоздали то, что могли бы и они, но не сделали, потому что живут совсем другими рамками.       Живут в другом мире…       Мужчина поворачивает голову вбок, когда к нему кто-то подходит.       Тэхён.       И как он только не почувствовал его? Неужели так сильно ушел в свои мысли…       Омега молча стоит и на вопросительный кивок никак не отвечает. Сам клонит голову в сторону, указывая, чтобы Хосок шел за ним, и уходит, не дожидаясь, также шлепая босыми пятками по прохладной траве.       Хосок следует за ним, не задает никаких вопросов, но ничего не понимает, когда они подходят к какой-то теплице.       Почему Тэхён не с Чимином? Разве они не проводят время постоянно вместе? Или брат вновь спит?       Впрочем, Хосок был бы несильно удивлен. — Куда мы?        Тэхён поворачивается к нему через плечо и закрывает один глаз, продолжая идти. — Ты ходишь с не очень приятной для всех гримасой, — начинает издалека, комментируя это выражение лица. Печаль на нем, грусть ли, апатия — не понятно. Но Тэхён согласится с Чимином: не очень хочет на это смотреть. — Решил поднять тебе настроение тем, что всегда поднимает мне.       Показывает небольшое пластмассовое ведерко, с которым все это время шел, давая не очень понятный намек.       Хосок хмыкает: — Чонгук часто ходит с таким лицом. Ни разу не видел, чтобы ты ему поднимал настроение. — Зачем-то подмечает, останавливаясь вместе с парнем около двери.       Тэхён щурит глаза. С каким подтекстом он это сказал ему только что? — Чонгук не всегда с таким лицом. — Нет, он всегда с каменным лицом. — Передо мной — никогда, с другими — постоянно. Это скорее черта его характера, нежели эмоции, что он показывает. Он ни перед кем почти что их не демонстрирует.  — Вечный покер фейс?        Какой же глупый разговор. — Вечный покер фейс, — соглашается все же Ким.       Он открывает дверцу и впускает Хосока в свое клубничное царство. На улице слишком душно, поэтому он открывает окна, включает кондиционер и с гордостью показывает свой урожай. — Угощайся, пока я не пожадничал и пока ее здесь много.             Быть клубничной жадиной он здесь имеет полное право.        Здесь ему это позволяют.  — Ого, — альфа ахает от большой площади и количества ягод внутри. Ярко-красный цвет слепит глаза. — У вас и такое есть?       Тэхён усмехается, срывая одну ягоду и отправляя ее себе в рот.  — А что, разве клубнику не в каждом доме выращивают? — смеется. — Ешь, она вкусная, я ее сам выращивал. Мне она очень поднимает настроение.        Хосок слушается. Как самый вредный критик всматривается в кустики, выискивая между ними самую большую, яркую и вкусную ягоду. Срывает, откусывает, не помыв, как это делает омега, и мычит от столь сладкого вкуса, срывая следом еще. — Вкусная, да? — довольно спрашивает Тэхён, также съедая ягоду за ягодой, пока ничего не складывая в ведерко. — Я до сих пор поражен тому, что Чимин мне не прожужжал про это царство все уши.       Тэхён хохочет. — Чимин просто здесь ни разу не был, — не доводилось как-то его сюда привести. — Он решил поспать крепким сном, придет сюда в следующий раз. Так что ешь, пока кто-то другой ее не съел. — Зная Чимина… — Хосок срывает сразу же две ягоды.       С Чимином бы здесь опустели все грядки.        И так было бы на самом деле, не знай он то, что охотник на свою любимую сладость здесь далеко не Чимин. Король ягод находится слишком близко, чем он мог бы представить.       Тэхён бережно собирает ягоды в свое ведерко, через раз укладывая одну себе в рот. Он ходит вместе с тонким и небольшим секатором, подрезает кустики в некоторых местах и распыляет на них воду из пульверизатора. И впрямь улыбается от каждого укуса.       Покидают они теплицу не совсем скоро. Солнце уже начинает садиться, когда животы наполняются. Тэхён выходит с полным ведерком, закрывает двери и вместе с ним идет к фонтану, на край которого оба присаживаются, все еще не заходя в дом.       Альфа, если честно, смотреть на ягоду больше не может. Ее оказалось слишком много, и она была настолько вкусной, что желудок хочет треснуть. Тэхён лично не прекращает ее есть, хоть Хосок и не сомневается, что съели они одинаковое количество.       А вот на парня не смотреть не получается. Он правда пытается, но…        Это огромное, длинное «но».       Тэхён сидит перед ним, весь такой домашний, с взъерошенными волосами, немного припухшими губами и естественным румянцем. Сок от клубники скопился в уголках губ, заставляя парня облизнуться. Неожиданно для себя Хосок цепляется взглядом за его глаза и подмечает некоторую необычность. — Это линзы? — интересуется он, всё их разглядывая.       Впервые видит подобное… Черные глаза с кроваво-красными цветами внутри.  — Нет, сегодня как раз без них, — сознается Тэхён в своем секрете.       Прятать все равно больше не получится. У него ведь даже ни одной пары линз не осталось.       У Хосока глаза расширяются. Он наклоняется, чтобы взглянуть на них повнимательнее, наблюдая усмешку на чужих губах. — Нет, ты меня обманываешь, — отстраняется он резко, не уводя взгляда. — Такого быть не может. — Я не собираюсь тебе что-то доказывать, если ты на это надеешься. — Такого ведь не может быть… — но, зная Тэхёна, он понимает, что парень точно не будет шутить. — У тебя… — Хосок не знает даже, удобно ли такое спрашивать, — давно так? — С детства. Я очень часто был в лабораторном центре у дедушки. За мной не уследили.  — Не больно? — Хосок покачивает головой, когда омега продолжает улыбаться с его слов. — Я вижу такое впервые, имей совесть и сдержись хоть на чуть-чуть!       Но это ведь и вправду забавно. — Нет, не больно. Тогда было, сейчас нет.       Хосок в них опять вглядывается. Рассматривает внимательнее, наклоняя голову ближе, и Тэхён ему немного помогает, подаваясь вперед и раскрывая веки шире.        Впервые не прячет их перед кем-то чужим. — Зачем ты носил их вообще? Они же… — Хосок глотает слово, — красивые.       Тэхён от него отодвигается. — Красивые для некоторых, уродливы для других. — Для самого себя. — Не слышал, что говорят про меня в университете? С такими глазами меня называли бы вампиром или кровавым убийцей? — Сам усмехается. С подобной фантазией и выдумками его как только не называли. — И так для меня излишне внимания.       Хосок было хотел уже задать еще вопросы, как их обоих отвлек звук открытия ворот и въезжающий на территорию дома черный джип.       Чонгук выходит из машины, смотрит на них двоих бегло и подходит к одному из охранников, что-то ему говоря.       Хосок поворачивается обратно к Тэхёну, но его внимание уже захватил совершенно другой человек.       Альфа от такой очевидности ухмыляется, чуть клоня голову вперед.       Без шансов. — Значит, все-таки выбрал его.       Тэхён медленно уводит взгляд от Чонгука и кусает нижнюю губу, взирая на альфу рядом.       Слишком очевидно. — Всегда буду выбирать его.        Без единого исключения.       Хосок не может не попытаться опять: — Крутой программист с пробитым плечом вообще не прокатит?        Тэхён тсыкает, подавляя в себе рвущийся смех. Машет головой в стороны. — Никогда.       Когда существует он, ни один альфа в поле зрения не попадет. — Даже в другой жизни? — Надежда-то есть в глазах. Даже если сам не верит в какие-либо перерождения. — Ни в единой вселенной. — Без раздумий.       В каждой он отдаст себя Чонгуку. В каждой будет любить только этого мужчину. — Ладно, я пытался. — Поднимает ладони, морщась от боли.        Теперь точно исчерпал все попытки. — Я говорил, что не нужно. Предупреждал. — Встает с места, когда видит, что Чонгук идет к ним медленным шагом, не сводя с него глаз.       Хосок поджимает губы. Да, сам виноват, что влюбился в него. Его ведь предупреждали. Но разве это можно было контролировать?       Следит за тем, как Тэхён встречается с Чонгуком, подходя друг к другу слишком близко. Алерамо целует омегу в висок, смотря на Хосока строго, со злостью. Точнее — с огоньками ревности.       Чон поднимает руки. Сдается сразу, потому что такой взгляд его пугает.       Чонгук за спиной Тэхёна показывает имитацию пистолета пальцами и пускает Хосоку в голову невидимую пулю.        И они оба понимают, что к чему. — Ты правда вернулся сегодня рано, — подмечает Тэхён, любуясь мужчиной. Своим мужчиной. — Я обещал. Ты же просил. — Всегда просил…       Чонгук заводит руку, обнимая омегу за талию, когда тот прижимается к его груди. Показывает ведерко со своим урожаем. — Малиновый мальчик перешел на другую ягоду? — Целует в уголки губ, собирая с них клубничный сок, но от самой ягоды отказывается, когда ту так охотно тянут к нему.       Тэхён пожимает плечами, откусывая ягоду. — Ты же знаешь, в Корее она невкусная.        Одна из самых вкусных ягод, которую он только пробовал в жизни, но такая невкусная в стране, где он живет. Не это ли жестокость? Клубника оказалась прекрасным заменителем, но все равно не то. — Чем сегодня займемся? — Останавливается перед входом в дом и берет альфу за руку, переплетая с ним пальцы.       Они проведут сегодня весь вечер вместе.       Впервые проведут его, встречаясь.       Как омега со своим альфой.       Тэхён ощущает, как по лицу разливается нежный румянец.       Чонгук своим простым присутствием заставляет его быть счастливым. — Планировал забрать тебя на свидание, — выдает он задумчиво, поднимая руку Тэхёна к лицу, чтобы оставить поцелуй на каждом пальце.       Тэхён весь светится. — Правда? — Чонгук кивает ему согласно, когда видит свою любимую квадратную улыбку. — А куда мы пойдем? — Просто в парк? Куда обычно ходят на первых свиданиях? — спрашивает он, давая сделать выбор. — В людные места не пойдем: слишком много любопытных глаз и видеосъемки. — Я согласен на парк.       Хоть куда. Главное — с ним.       Их первое свидание. — Тогда иди собирайся или хотя бы надень обувь.       Тэхён смотрит на свои босые ноги и шевелит пальчиками. Ставит ведерко с ягодами на пол и потягивается на носочках, чтобы поцеловать альфу.       Чонгук ему отвечает, углубляя поцелуй; он не может им надышаться.       Их запахи перемешались после проведенной вдвоем ночи, въелись в тела. Оба пахнут одинаково: кокосом с шоколадом.       Оба пахнут любовью. — Все, пошли быстрее, у меня сегодня первое в жизни свидание! — Тэхён отрывается от него неохотно, хватает ягоды и тянет Чонгука за собой в дом.       Под его взглядом он быстро уходит к себе в комнату и уже думает, в чем ему пойти.       Все-таки первое свидание.       Первое свидание с ним.       Как он и мечтал.       Мечты сбываются, да?       Тэхён не хочет останавливаться в своих мечтаниях.       Особенно когда они — с его участием.       Особенно когда — с ним. ***       Тэхён смотрит на открывающийся вид города с высоты, сложив руки на перилах балкона и выгнувшись в спине. Немного покачивается из стороны в сторону и мычит себе что-то под нос.       Решили все же перенести прогулку в парке ближе к ночи, когда точно никого не будет и света станет совсем мало. Солнце уже садится, расплывается в красивом закате, и провести парочку часов за ужином оказалось неплохой идеей.       На кухне, где их могли отвлечь в любой момент, оставаться не стали. Вышли на балкон из спальни Сокджина и накрыли маленький стеклянный столик заказанной из ресторана едой. — Я взял эту бутылку из шкафа Джина, — Чонгук возвращается на балкон с вином в руках и показывает старую этикетку. — Думаю, он не будет против.       Тэхён бегает глазами по названию. — Шато Леовиль Пуафере 1990 года… — только начинает он, как Чонгук уже штопором открывает бутылку. — …коллекционное вино.       Чонгук разливает содержимое по бокалам. — Ничего страшного. — Уже все равно не упаковать обратно. — Она стоит несколько тысяч долларов, — выдыхает Тэхён, но протянутый в руки бокал все равно берет. — Папа нас убьет. — Скажем ему, что он сам его выпил, — Чонгук не видит ни одной проблемы.       Тэхён посмеивается.       Ладно, они и вправду уже ничего не смогут исправить.       Протягивают друг другу бокалы, звонко чокаясь, и поднимают их вверх. — За тебя. — Нет, за нас, — исправляет его омега, и Чонгук не смеет противиться.       Вино с каждым глотком спускается по горлу, обдавая своим жаром, согревает изнутри. Оставляет за собой небольшую сладость, бархат и насыщенный вкус пряностей.       Тэхён ставит бокал на стол и делает небольшой шаг в сторону Чонгука. Как только мужчина ставит свой бокал, укладывает свои ладони на его холодные щеки и притягивает к себе, чтобы впиться в губы.       Чонгук гладит его за подбородок, притягивая ближе к себе, вылизывая неба, чувствуя весь его вкус. От лакричных ноток, слабого градуса алкоголя, до своего любимого нежного кокоса. Гладит по щеке, разрывая поцелуй тоненькой нитью слюны и смотрит в цветочные глаза, непрерывно их разглядывая.       А на лице ни одной эмоции.        У Тэхёна замешательство насчёт его мыслей в данную секунду, предположения того, что он хочет в нем увидеть. Чонгук олицетворяет слово сложность, он является его смыслом.       Но Тэхён все равно всегда пытается. Всегда хочет узнать, что он хочет, что делает и о чем думает на самом деле.       Еще один поцелуй оставляют у него возле глаза, а потом притягивает к себе, крепко обнимая. С заботой укладывают голову на плечо и зарываются носом в волосы, не прекращая им дышать.       Тэхён хватается пальцами за грудки, сжимая ткань ветровки, словно боясь того, что от него убегут. Сам до сих пор не может насытиться: ведет носом по холодной шее и дышит им, ища свой покой именно в нем. — Пообещай, что выберешь меня. — Нарушает молчание Тэхён, смотря в его глаза.       И Чонгук знает, о чем его просят.       Сколько на самом деле причин, вопросов, и преград стоит за этими словами, за этой просьбой. — Я всегда выбираю тебя.        Всегда в приоритете.       Тэхён кусает задумчиво губу, рассматривая Чонгука так, словно видит его впервые. Клонит голову немного вбок, а в глазах стоит неуверенность.        Неуверенность не в том, что он сомневается в чужих словах, а в вопросах и словах, которые он хочет ему сказать.       Рот открывается в немом стоне, не получается вымолвить и слова. Чонгук все ждёт, стоит в ожидании, следит за его губами, пытается прочесть в них то, что мучает изнутри, но все прекрасно читает по глазам.       Они ему все рассказывают.       Они владеют им полностью.       Касается губами мочки уха, оставляя мокрый след на щеке и негромко говорит наперед, не выпытывая из омеги то, что ему так страшно сказать вслух: — Я хочу подарить тебе вечность, но не уверен, что мы проснемся завтра.       Тэхён дышит рвано.        Пугается. Пугается того, что данное им время и возможность наконец быть вместе, может и вправду оборваться в любой момент.  — Но ты же попытаешься сделать так, чтобы мы проснулись?  — Каждый день. — Хрипло, с тоном тех самых обещаний. — Этой ночью я просто предложу не ложиться.       Тэхён готов провести с ним тысячи бессонных ночей. — Люби меня каждой ночью и не ищи больше причин тому, что нам не суждено. — Касается холодной щеки, ощущая скопление слез в глазах.        Все же произнес вслух. — Я люблю тебя каждой ночью вне зависимости от того, могу ли я проснуться. В этом мире не может больше появиться причина, по которой я бы смог отдать тебя кому-то.        Он уже почувствовал то, о чем грезил страшными ночами. — Не отдавай… — с мольбой.       Чонгук убирает светлые пряди с глаз и приподнимает уголки губ. — Я не собирался.       Только мне принадлежишь.       Только для меня был рожден.       Только ему ему ему ему ему.       У Тэхёна в этот момент тяжесть спадает с плеч. Чонгук его вновь притягивает за подбородок, нежно целует, а после сажает за стол, поставив свой стул рядом. Доливает вино в бокалы, но омега почти к нему не прикасается. Его внимание захвачено тарелкой вымытой клубники, которую он сам сюда принес.       Темы обсуждения менялись. Все шло привычным ходом, как и раньше: Тэхён рассказывает, а Чонгук его слушает. За пять лет столько всего произошло, много разных моментов, но, если вдуматься…       Каждый день был однотипным. Пропитанным болью, слезами, вечным ожиданием.       Нескончаемый круговорот. — Как тебе Чимин? — Тэхён скидывает с ног тапочки и забрасывает их на бедра Чонгука, который их сразу подхватывает. Следит за ним выжидающе, поглядывая через бокал.       У Чимина по поводу альфы он мнение уже узнал, а что насчет самого Чонгука? Они толком не пересекались даже, но живут в одном доме.       С Минхёком была подобная ситуация: его Чонгук даже при самом минимуме встреч смог оскорбить с ног до головы. — Лучше предыдущих, — все же отвечает он.       Тэхён цокает. — У меня до него был всего один друг.       Чонгук кивает. Он знает. — И Чимин — лучший из всех твоих бывших друзей. — Ты даже с ним ни разу не разговаривал, — но Чонгук своего мнения не меняет и на сказанное не реагирует. — И Минхёк не бывший друг. Мы с ним дружим до сих пор, просто он переехал учиться в Штаты, и мы с ним редко видимся.       Чонгук оглядывает Тэхёна хмурым взглядом и отворачивается. — Когда он уже сдохнет? — Чонгук! — глаза Тэхёна становятся в несколько раз больше. — Если вы уже столько общаетесь, то это единственный способ, чтобы он исчез. По-другому ты не понимаешь.       Тэхён погружается в воспоминания. Чонгук больше сотни раз просил, заставлял, категорически запрещал с ним общаться. — Прекрати, он и вправду хороший друг. — Чонгук лишь усмехается на эти слова. Знает он эту «дружбу» между альфой и омегой. — Он всегда меня слушал и проводил со мной время. Мне с ним было весело. — Я ему все уши и ноги оторву, если он еще раз появится рядом с тобой ближе чем на метр.       Ким кусает щеку изнутри и вертит головой в стороны. — Нет, не оторвешь.       Чонгук усмехается. — Уверен?       Он даже глазом не моргнет. Ни на один писк не отреагирует.       Тэхён обнимает его за руку, прижимаясь щекой к плечу, и говорит свое «нет», которое для Чонгука навсегда останется преградой: — Если я попрошу, то ты его даже пальцем не тронешь.       В наступившей тишине Тэхён поднимает голову выше, чтобы посмотреть на лицо альфы. Тот смотрит на него, не произнося ни слова.       Подносит ладонь к губам и оставляет на ней холодный след. — Если он тронет тебя пальцем, то ни одна твоя просьба меня не остановит.       Пальцы сжимают кожу на лодыжках и через секунду возобновляют движение, нежно поглаживая, заводя ладонь все дальше. — Нарываешься? — резко дергается к чужому лицу Тэхён, но Чонгук не отстраняется ни на сантиметр. — Хочешь проверить? — на выдохе.       Тэхён хмурится, поджимая губы. — Это Минхёк, он меня не тронет. — Ему же лучше.       Чонгук массирует его ноги, разминая каждый палец. Водит ладонями по гладкой коже, доводя её до мурашек. Каждое движение расслабляет; умеренное и всё ещё тяжёлое дыхание успокаивает, заставляя закрыть глаза окончательно.       Тишина не душит. Заводит больше. Во всём теле ощущается скопившееся тепло.       Каждой клеточкой тела он реагирует на него.       Ближе к ночи начинает холодать. Чонгук не даёт ему человеческого тепла, но всеми силами пытается согреть.       Тэхён греется его присутствием.       Не знает даже, когда успел вырубиться на долгие тридцать минут. Проснулся от того, что Чонгук начал гладить его по лицу, не прекращая целовать. Предложил ему пойти лечь спать и остаться дома, перенести прогулку на другой раз, но в ответ получил недовольное сонное мычание.       Тэхён схватил с собой лишь сумку с курткой; Чонгук предпочёл остаться в том же самом. Подхватил парня за руку и повёл его поздним вечером по склону вниз.       Холод не заставил себя долго ждать: ветер уже через несколько минут пробрался сквозь одежду. Фонари начали освещать путь ближе к парку, на границу которого они зашли.       Один из самых безлюдных: родители с колясками сидят уже дома, а бегуны не обращают на них никакого внимания, сосредоточившись на себе. Никому нет сейчас дела до пары людей, один из которых полон чёрной крови с ног до головы. — Как ты познакомился с Юнги и Намджуном?       Тэхён покачивает их сплетенные руки в воздухе и смотрит с любопытством. — Они помогли нам сбежать и спрятали в своём укрытии, — спокойно отвечает Чонгук, но в подробности не вдается. — Почти пять лет назад. — Расскажешь? — с заметным любопытством.       Чонгук слабо ухмыляется. — Что именно? — Где ты был?        Как ты там был, что с тобой происходило, страшно ли было? Как часто думал обо мне? Скучал ли?       Алерамо отпускает его ладонь, делая шаг вперед. Останавливает его на месте и медленно приближается, вставая слишком близко. Дыхание смешивается, Тэхён следит за каждым его движением.       Между ними словно ровная, очень тонкая, кристально-прозрачная стена, которая не даёт прикоснуться. Ощутить присутствие. Через Чонгука проходит ветер, будто он сам испаряется.       Его ладонь находится в двух сантиметрах от лица. Лежит на невидимой поверхности. — Здесь, — по-прежнему держит руку на расстоянии, опуская её ниже, проводя перед собственным лицом. — Всегда был здесь, но с другой стороны.       Тэхён поднимает свою ладонь к его, ощущая между ними слабое квантовое поле, которое не даёт соприкоснуться. — За моей спиной?       Чонгук сжимает их руки сквозь силу, переплетая пальцы. — Прямо перед твоим лицом.       Существовал, но был невидим.       Слишком далеко, но абсолютно всегда рядом.       Прямо перед его лицом. — И как я только не заметил? — А в глазах появилась пелена.       Все было доступно прямо перед его глазами. — Мяч исчезает в стене, если сильно бросить, — ведёт большим пальцем от уголков глаз к щеке. — Я столько раз пытался…       Бросал, бросал, бросал, бросал.       Желал, грезил тем, чтобы его увидеть. — Даже спустя тысячу бросков он бы отскакивал обратно в руки. Один шанс на триллион. — Я бы использовал все шансы.        Кидал бы мяч в стену триллион раз. Сделал бы всё, чтобы вернуть тебя к себе как можно раньше. — В следующий раз просто включи радио и измени частоту на одну десятую, — улыбается нежно, зарываясь рукой в белые волосы. — Мяч, который пройдет сквозь стену, будет ошибкой реальности. Когда-то я стал этой ошибкой. — Давай без следующих разов, прошу… — выпячивает нижнюю губу, смотря с мольбой. — Не оставляй меня больше, я же без тебя не смогу. — Никогда, — притягивает в свои руки, обнимая. — Больше никогда не оставлю.       Ты вплёлся в каждую вену. — Алакей, — зовёт он его спустя минуты тишины. — Хочешь проплакать всё наше первое свидание?       Заглядывает в цветочные омуты и не может не улыбаться. Как же он в него влюблён. — Я не плачу.       Врёт отчасти. Чонгук же видит эти слёзы, смахивает их собственными руками. — Всегда ненавидел, когда ты плачешь, — а на лице лишь сожаление и горькая правда.       Их последний год почти каждый день сопровождался его слезами. Каждый разговор… — Но постоянно доводил меня до слез.       Кричал при любом случае. Ругался с поводом и без. — Постоянно.       Самый ужасный человек. Самый мерзкий, отвратительный, не достойный даже одного его внимания.       Но в руках держит всю его жизнь. — А я все равно продолжаю любить тебя больше собственной жизни.       Чонгук целует его неторопливо, нежно, со всей своей бесконечной любовью. — За это я готов уничтожить все миры, лишь бы тебя не коснулось ни одно существо. — Лишь бы ты хранил нашу любовь в себе до разрыва последнего атома во Вселенной.       Чонгук тянет Тэхёна за собой, чтобы тот не стоял на месте и не мерз. Внутри всё распирает от того, что он не может дать ему то, в чем тот так нуждается — дать тепло.       Обнимает за плечи, проводя успокаивающе по руке, и выводит вопросами на диалог, чтобы Тэхён перестал чувствовать себя разбитым. Весь он через время становится мягким, ластится к ладоням, поддается поцелуям и вовсе забывает о плохом, живя тем самым «сейчас».       Без мысли о том, что завтра может не настать.       В конце парка, в конце их пути, под большой аркой на скамейке сидит женщина среднего возраста, а возле ее ног стоят три больших ведра с цветами. Почти что полные, несмотря на то, что уже ночь. Женщина явно выбрала неподходящее место для торговли, встав там, где никого нет. Бегуны на нее даже не смотрят.       Тэхён поглядывает на нее с жалостью. Та ведь не уйдет, если не распродаст все цветы, или же их придется выкинуть завтрашним днем.       Столько потерь от неудачного выбора.       Чонгук подмечает его взгляд на женщине и слегка дергает за руку, наклоняясь к уху: — Знаешь, на что всегда надеются торговцы цветов? — На что? — спрашивает он с интересом, не понимая, и смотрит завороженно. — Что кто-нибудь подойдет к ним и за раз выкупит все цветы.       Чонгук целует его в волосы и тянет в сторону торговки, которая им машет, моментально улыбаясь. — Цветов?       Чонгук кивает Тэхёну, и тот начинает разглядывать цветы, которые постепенно начинают прятаться от наплывшей вокруг темноты. В каждом ведре разные лилии: розовые, белые, желтые. Каждые красивы по-своему, так что выбрать попросту не получается. — Нам все, пожалуйста.       Женщина удивленно взирает на них, вытягиваясь в лице, и кивает. Называет цену и начинает собирать все цветы в один большой букет, отдавая его в руки Тэхёну.       Ким в коленях даже сгибается от полученного веса, но глаза огнем полыхают. Выпрямляется, улыбаясь квадратной улыбкой, и довольно смотрит на Чонгука, который убирает портмоне обратно в карман. — Спасибо-спасибо! — он целует мужчину в губы, пробираясь сквозь букет, и носом трется об его.       Не обходится без косого взгляда торговки, которая не понимает необычного вида альфы.       Но так все равно…       Прекрасный романтический вечер, прогулка в парке, их первое свидание подходит к концу, как только Тэхён понимает, что с букетом цветов ему не очень удобно ходить. Они как можно быстрее добираются до дома, не прекращают разговаривать и между всем этим одаривают друг друга поцелуями, вовсе не думая сопротивляться.       Слишком долго тянулись, что уже не разорвать.       Охранники встречают их возле ворот, пропускают на территорию дома, но даже там они не торопятся заходить внутрь. Тэхён останавливает Чонгука у самых дверей. — Нет, подожди! — громко ахает он и тянется к своей сумке. — Нам нужно сделать фото! Это же наше первое свидание!       Чонгук посмеивается с него. Тэхён вертится по сторонам в неудачных попытках добраться до сумки, и в итоге ее все же подхватывает Чонгук.       У Тэхёна в моменте замирает сердце.       Он смотрит на то, как альфа открывает сумку, ищет в ней телефон, но натыкается на совершенно другое.       И он в моменте возвращается в день пятилетней давности.       Взгляд черных глаз мутнеет, желваки напрягаются. На лице видимая злость, словно и не было никакой улыбки на его устах.       Он достает под и демонстративно показывает его Тэхёну, чуть ли не тыча прямо в лицо.       Тэхён сглатывает, глаза начинает щипать.        Всё как пять лет назад.       Только Чонгук не рвется к скандалам, не собирается кричать, срывая глотку. Кидает иксрос с высоты прямо на кафель, и тот разлетается, ломается возле его ног. И альфа даже на этом не останавливается: переворачивает сумку вверх дном и начинает из нее всё вытряхивать, пока Тэхён нервно кусает нижнюю губу, чтобы та не тряслась. Нос уже покраснел.       На кафель падает небольшое зеркало, осколки которого летят по сторонам. Кошелек, паспорт, студенческий, наушники, ключи от дома, мундштук — всё по мелочи, и даже телефон разбивается, за которым мужчина и полез изначально, чтобы запечатлеть этот прекрасный момент.        Бутыльки с жижей, сменные картриджи, черная тушка — всё оказывается под массивным ботинком, который раздавливает всё без шанса на спасение.       Чонгук смотрит в его полные слёз глаза и ничего не говорит. Просто уходит, хлопнув громко дверью, и оставляет его одного с букетом цветов и давящей болью в груди.       Оказывается, тогдашние крики были лучше пустого молчания, которым его наградили в этот раз.       Тэхён падает на колени, продолжая кусать губу, и сдерживает слёзы, просто шмыгая носом. Кладет цветы рядом с собой и начинает складывать уцелевшие вещи обратно в сумку, не обращая внимания на слегка дрожащие руки.        И разве такой прекрасный вечер мог подойти к такому ужасному концу?       Сжимая ладони в кулаках, Тэхён не понимает того, как мог так легко спалиться.       Как мог продолжить после того, как ему чуть ли не вырвали глотку в первый раз…       Как мог испортить всё.       Домой он уже возвращается без каких-либо сил. Оставляет цветы в коридоре и медленными, слишком тяжелыми шагами поднимается в темноте по лестнице, стараясь не шуметь в такой громкой тишине, и заходит в их спальню, где видит пустую кровать.       Внутри всё сжимается.       И снова он вернулся к тому, от чего, как он думал, смог избавиться наконец навсегда.        Но, к сожалению, этой ночью он вновь спит один.       Без любви, обнимающих рук и фантомного тепла холодного тела, которое когда-то грело душу.        И виной очередной ссоры опять оказался он.       Безграничное проклятие.