Etherea

«Душа — вот, что я отдал тебе с концами,

когда ты родился»

D.M.

      Чонгук сидел неподвижно. На столе лежала расстеленная карта с красными пометками, указывающими открытые точки. В кабинете стоял специфический запах озноба, старой макулатуры и жженой бумаги, тлеющей между пальцами правой руки.       В чёрных глазах отражался огонь, пепел сыпался по рукам. Из приоткрытого окна доносились звуки строя солдат и громкий, стальной голос эфирийца, шедший по рядам.        Очередные остатки отчетов полетели в мусорное ведро.       Вернувшись к карте, на которой были разбросаны предметы канцелярии, Чонгук не переставал прожигать ее взглядом. Внутри же он до сих пор находился в своих мыслях и думал совсем о другом.        Потянулся к ящику в столе, достал оттуда папку и бросил её на стол. Извлек документы, до которых добрался спустя несколько дней, и посмотрел на схемы.       На такие бесполезные схемы.       Одним взмахом руки он скинул все со стола и поднялся с места, откинув стул на пол. Застегнул на груди чёрную ветровку и направился по длинным коридорам, выпрямляя широкую спину.       На улице его пробивало холодным ветром, что просачивался через каждый свободный угол.       Чонгук ступал твердым шагом около голов солдат, выполняющих отжимания. Юнги стоял на месте, в его сторону не смотрел, следя за служащими проницательным взглядом. Руки крепко сцеплены на груди, голос срывался.        У Чонгука перед глазами стояло задержанное лицо и цветочные глаза, в которых виднелся страх.         Его львенок боится его.        Каждый здесь боится генерала: от одного присутствия альфы задерживают дыхание. Только тут никто не смеет ослушаться, зная о последствиях, а Тэхён всегда делает все наоборот.       Невыносимый омега.       Чонгук не кричал, не задыхался в орах, не пугал, но Тэхён все равно боялся.        А Чонгук хотел. Орал бы невыносимо, срывая глотку, тыкал бы его носом, как нашкодившего котенка, во все, что тот так старательно прятал, от чего не избавился за столько лет. Чонгук бы душил, если ему так нравится идти добровольно на смерть.        Мужчина остановился, когда увидел выделившегося из всего ряда солдата. Тот чуть ли не трясся, когда перед его глазами появились носки черных берцов, дышал слишком громко.       Тоже задыхается.       Чонгук посмотрел на него безжалостно, поднял одну ногу, ставя ее на чужую голову, и надавил.        Парень под давлением упал, утыкаясь лицом в землю.  — Зачем идти на службу, если не можешь дышать? — спросил Чонгук спокойно, ногой переворачивая голову солдата, чтобы посмотреть ему в глаза. — Вы цените легкие, сержант?       Налитые страхом глаза выпучились на него, словно перед ним стоит сама смерть.        Чонгук присел на корточки, склонив голову вбок. Юнги тихо подошел к нему, вставая позади. — Судя по вашей расхлябанности — нет, — отрезал Чонгук, подчеркивая каждое слово. — Весь батальон. Полная выкладка. Марш-бросок до сектора А-3. В противогазах. — Он поднялся и посмотрел на сержанта как на какой-то мусор. — Раз вы не цените возможность дышать свободно, будете учиться ценить каждый глоток воздуха через фильтр.        Юнги смерил его взглядом и вернулся к солдатам, отдавая приказ.       Намджун подошел к Чонгуку, когда тот направлялся к штабу, и остановил его возле входа. — Чонгук, — окликнул он, сжимая в кулаке фуражку.       Алерамо кивает, давая понять, что слушает.  — Я уеду сегодня, Юнги останется на ночь, — Чонгук смотрит вопросительно, не понимая внезапной причины ухода. — Я обещал Чимину, что приеду пораньше.       Чонгук покачивает головой несколько раз подряд и заходит в штаб, идя по коридорам. Намджун следует за ним в кабинет.  — Вы встречаетесь?        Эфириец облокачивается на дверной косяк и хмыкает. — Скорее да, чем нет, — всё же отвечает он.       Ловит ключи от внедорожника, которые ему кидает Чонгук, и наблюдает, как тот садится в кресло, закуривая.        Моментально хмурится. — Ты не поедешь?  — Не сейчас.        Намджун не понимает. — Тебя разве Тэхён не… — Джун, — перебивает его Чонгук, выпуская дым. — Ты вроде ехать собирался. — Он забрасывает ноги на стол с громким стуком и смотрит самой злостью, проговаривая строго: — Так езжай, пока можно.       Ким его оглядывает, подмечает каждую деталь на лице: от тёмных напряжённых бровей, сжатой челюсти, тонущего проницательного взгляда — до раздражения во всём теле. — Понял, ты не в настроении, — выдыхает он и сжимает ключи покрепче, разворачиваясь.       Значит, что-то случилось, раз Чонгук остаётся здесь, раздражён и курит.       Причина, скорее всего, не в чём-то, а в ком-то.       Перед уходом, немного подумав, Джун всё же бросает: — Мы слишком долго выживали там, где нечем дышать, чтобы теперь тратить этот воздух на молчание, — и улыбается слабо, но вполне искренне, как умеет. — У мира на нас слишком короткие планы, Чонгук.        Алерамо смотрит на него задумчиво. — Вали уже.        Намджун, попытав попытку, уходит, больше ничего не говоря.       А Чонгук продолжает сидеть, затягиваясь густым дымом, и в какой-то момент всё же понимает, что ему сейчас нечем дышать.       Точнее, некем. ***       Аромат лилий стоит на всём первом этаже, проникая в лёгкие тоненькой, удушающей горло струёй. Еда, приготовленная на завтрак, стынет, разнося свой запах по всему дому; ветер дует из приоткрытых окон, а пыль во всём этом гербарии только добивает последним избытком.       Тэхён сидит на полу в позе лотоса, подрезает очередной цветок и вместе с тем брызгает в горло сальбутамол. Всё, что только может вызвать у него астму, находится прямо перед его носом, так что с каждой минутой терпение заканчивается.        Цветы за ночь подвяли. Они не то чтобы были в идеальном состоянии вчера вечером, когда Чонгук их только купил, но после того, как они пролежали всю ночь на полу в коридоре, лучше им не стало.       Некоторую часть пришлось выкинуть — всё равно уже не спасти. Остальные он пытается реанимировать изо всех сил, подрезая стебли и вставляя их в вазу с холодной водой.        Сам тоже пытается себя реанимировать после ночи. Вроде не плакал, сдерживал всё в себе, а всё равно проснулся разбитым. Наклеил холодные патчи под глаза, надеясь на какое-то великое спасение, но его нервозность, отражающаяся на цветах, не очень помогает улучшить ситуацию.        Раздражается.       Вчера чуть ли не расплакался, представив в голове, как Чонгук обозлится на него, какой скандал может устроить, насколько громко он будет орать…       А он ничего не сказал.       Но Тэхён видел, как он хотел.       Не понимал просто, почему сдержался.       Ночью в кровати вертелся, всё душило от мыслей, которые Чонгук ему предоставил своим молчанием. Что оно значит? Что за игнор? Почему он не ругался? Сильно разозлился? Обиделся? Разочаровался?        Ни намёка.        Но, вспоминая, как он безжалостно вывернул его сумку, чтобы посмотреть на содержимое, Тэхён понимал: один только его взгляд говорил точно об одном — разозлился. Причём очень и очень сильно.       Настолько, что даже не пришёл спать к нему.       Ноги от этого морозило, всё тело непривычно мерзло, а плечи всё никак не могли найти объятия любимых рук.       Утром же, когда Чонгук спустился на завтрак, игнор продолжился.       Мужчина попросту не начинал разговор, а Тэхён не знал, с чего начать ему.       И вот это уже начало порядком раздражать.        Чонгук уехал на работу и оставил его ни с чем. — Ого! Какие красивые! — Чимин восхищённо смотрит на букеты цветов и ахает, потирая ладони. — У кого-то было отличное свидание?       Пак садится на пол, разглядывая цветочки, и натыкается на злые глаза Тэхёна, который поджал челюсть.       Это пугает. — Видимо, отличным оно было только во время цветочков, — Чимин от неловкости уводит взгляд и придвигается поближе, начиная обрезать цветы вместе с Тэхёном. — Что случилось? — Он узнал, что я курю.        Курил. Узнал, что курил.       Ему даже свою раздражительность нечем сгладить. — А до этого не знал? — Чимин складывает цветы вместе, пытается поставить их в вазу, но для них в ней уже нет места.       Тэхён достаёт уже четвёртую.  — Думал, что я бросил, — присаживается обратно и хмурится. — В первый раз чуть не убил, сейчас решил, что покормит игнором.        Чимин цыкает. — Прости за такой вопрос, но что тебе было непонятно с первого раза? — Чимин выделяет каждое слово. — Что вообще значит «чуть не убил»? Ох уж эти курильщики. Хосок тоже постоянно бросает, уже лет десять как.       Ким вздыхает, зажмуриваясь. — Да лучше бы я вообще не начинал… — Чёртов Минхёк, зачем только предложил! — Лучше бы наорал вчера, чем кормил игнором. — Ну, зато ты теперь не будешь курить, — Чимин и здесь умудряется найти плюсы, но Тэхён стреляет в него взглядом. — Эй, да расслабься. Ссоры не длятся вечно, помиритесь ещё. Вон, смотри, какие он тебе цветочки подарил, — улыбается ярко, словно букет подарили ему, и довольно качает головой. — Красота. Это же он их подарил?…       Тэхён усмехается слабо и берёт необрезанные цветы в руки, нюхая букет.       Он. Кто же ещё, если не он.       Чимин толкает его легонько в плечо и смотрит своим прищуром, вызывая улыбку. — Ой, какой ты миленький, когда дело касается твоего альфы, — не выдерживает и обнимает друга за плечи, смущая ещё больше. — Мне даже этот Чонгук стал нравиться. Смотри, как он твоё здоровье бережёт!  — Он мою курилочку любимую разбил… — Вторую, если быть точнее. — Дурак! Она твои слабенькие лёгкие уничтожала, а он вон какой подвиг совершил, — Чимин, как всегда, в своём репертуаре — из обычности подвиги выстраивает. — Поверь, лучше ругаться от нужной тебе заботы, чем страдать от постоянного контроля, — заканчивает уже разочарованно.       Чимин затихает, мыча себе какую-то мелодию под нос, и продолжает ухаживать за цветами, которые поднимают в нём улыбку. Тэхён больше к цветам не прикасается — устал с ними возиться уже столько, да и дышать ими становится невозможно, как бы они ему ни нравились по виду и самому запаху.       Он укладывает голову на плечо притихшего Пака и с интересом вдруг спрашивает: — А что ты такой довольный с утра пораньше?        Чимин всегда теперь довольный, часто с улыбкой просыпается, но сегодня…       Светится наравне с солнцем.       Пак к нему медленно поворачивается, всё щуря глаза, и, даже вытягивать из него ничего не приходится, рассказывает: — У нас с Намджуном сегодня свидание. — Ого, — Тэхён даже в лице от услышанного вытягивается. — И когда вы только успели? — Когда кое-кто на своего альфу слюни пускал, — Тэхён закатывает глаза. — Так, пересекаемся несколько раз на дню, он постоянно что-то мне интересное рассказывает, а вчера, пока ты был на своём свидании, мы провели весь вечер вместе, и всё. Вот так.       Тэхён ведёт бровями. Зная Чимина… — Прям-таки всё?        Чимин оголяет зубы: — Поцеловались несколько раз, — Тэхён посмеивается. Какой же это всё-таки Чимин. — Ладно, много раз. На сегодня решили провести свидание. Он должен приехать пораньше. — Я рад, — кивает Тэхён несколько раз головой. — Надеюсь, что с ним приедет и Чонгук. — А я надеюсь, что вы скоро помиритесь.  — Да, я тоже. — Всё, не грустим, пошли с Хаимом погуляем, а то бедный ребёнок уже заскучал, а мы давно не гуляли, — Чимин ставит оставшиеся цветы в вазу и поднимается вместе с Тэхёном. — Хаима, пошли гулять!       Звонкий голос Чимина раздаётся по всему дому, и через несколько секунд с лестницы уже на них бежит довольный и радостный пёс, чуть ли не сбивая их двоих с ног.        Тэхён улыбается под смех Чимина и гладит пса за ухом, пока тот довольно машет хвостом, высунув язык.       Да, ссоры ведь и вправду не вечность.       Ему просто нужно подождать, когда Чонгук остынет, и они обязательно поговорят.       Он же скоро остынет?       Без Чонгука пусто. ***       Земля начинает остывать, когда солнце прячется за горизонтом. Температура становится ниже, день подходит к концу и ощущается всё совсем иначе.       Может, это и потому, что Чимин ощущает себя сейчас ребёнком, когда Намджун продолжает с ним разговаривать, а может…       Ладно, другой причины он найти не может.       Его руки сжимают уже холодную траву, а немного приоткрытые глаза наблюдают за мужчиной. Пак расположился головой на мощных бёдрах, Намджун сидит, откинувшись руками назад, поглаживает его голову сквозь пепельные волосы.        Чимину с ним по-настоящему хорошо. Неестественно хорошо. Подозрительно слишком сильно хорошо.        Любовь с первого взгляда? По-другому он описать не может эту сильную тягу к альфе, который буквально влюбляет в себя своими разговорами.        И это так… непривычно. Разве такое может быть? — Не лучше было просто сдаться? Вдвоем против целого мира, вечно прятаться и спасать собственную жизнь, — Джун рассказывает ему о своем пути, делится мыслями, идеями и тем, что сподвигло его пойти на многое — то, что в самом деле пережил бы не каждый. — Разве двое сбежавших людей, идущих против власти, могут устоять против миллиардов, которые хотят их убить?       Грудь сжимается.       Бежать не от десяти, не от сотни, не от тысячи, ни миллиона, а от нескольких миллиардов человек…       Убегать от собственной смерти…       Намджун смотрит на него с теплой улыбкой, показывая ямочки на щеках. В Чимине это вызывает непонятные, смешанные чувства.       Говорит о смерти, о жизни, в которой выживал, и улыбается.       Так больно улыбается… — Если это сделаем не мы, то кто? — спрашивает он. — Кто еще осмелится пойти против всего мира? Эти миллиарды людей страдают от такой жизни каждый день, потому что это не жизнь. Никому не хватает смелости пойти против. Они боятся. — А тебе не страшно?       Намджун подносит ладонь к лицу и покачивает головой из стороны в сторону. — Уже нет. — И разве все эти люди, которые хотят найти вас, чтобы убить, стоят того, чтобы их спасти? — не понимает Чимин.       Мужчина вздыхает. — Если к тебе относятся с жестокостью, отвращением, с желанием убить — это не значит, что ты должен быть таким же. Это, вроде как, называется человечностью, не так ли? — Он поджимает губы, кивая. — Они не желают мне смерти, но убьют, если встретят, потому что им дан приказ. Ослушаться его — значит сделать шаг в собственную могилу.       Чимин гулко сглатывает. — Вы делаете слишком много для тех, кто этого просто не ценит.       В этом есть доля правды.       Но только доля.       Для Намджуна, прожившего в своем мире всю жизнь, где он видел гораздо больше, всё ценится иначе. — Если бы мы делали это просто так, то за эти двадцать лет нас с Юнги так и осталось бы двое, — Чимин смотрит вопросительно, Намджун не торопится с объяснениями. — Не все люди боятся, Чимин. Многие готовы рискнуть всем ради нормальной жизни. Даже если это будет стоить им смерти. Года пройдут, но революция, совершившаяся во всем мире, сделает так, что последующие поколения пройдут не впустую. Мы начнем жить, не выживать, а именно жить. Свободно, с солнцем над головой и яркими улыбками, зная, что просыпаемся не зря.       В черных бусинах отражаются слезы.       Жизнь и вправду так ценна?       Чимин приоткрывает рот, но тут же закрывает, всё никак не решаясь. Намджун подталкивает его любопытным взглядом, заметив, что он хочет что-то сказать.       Но это так сложно. Так больно.       Жить такую жизнь с нежеланием просыпаться, а после попасть туда, где каждый день для тебя становится лучшим — спокойным, солнечным, заставляющим улыбаться. Попасть туда, где многие считают свою жизнь ущербной, ужасной, до удушения тяжелой и трудной, но на деле имеют слишком много для счастья.       Пак всем телом сжимается от этого осознания.       Осознания того, что так сильно не ценил эту жизнь. — Но… — решается он, прокашливаясь от возникшей хриплости. — Сейчас же, именно здесь, ты чувствуешь то, о чем так мечтаешь? Ты живешь этим?       Намджун продолжает смотреть на него влюбленно, с интересом. Наклоняется к его губам, оставляя на них поцелуй, и отвечает: — Проживая каждый день здесь, я понимаю, что стараюсь не зря, если в конечном итоге получу именно такую жизнь, — а за нее он платит слишком высокую цену. — Здесь я счастлив, а рядом с тобой ощущаю это чувство вдвойне.       Чимин в ответ на эти слова мягко приподнимает уголки губ. Ощущает этот прилив радости, влюбленности, теплых чувств — быстрой, но вполне осознанной привязанности.       Эфириец берет его за запястье, опуская рукав, и ведет большим пальцем по толстым шрамам, что отпечатались у него колом в груди. Он смотрит на них с грустью — Чимин стыдится, но не прячет. Альфа оставляет на них свой поцелуй и вновь смотрит в его глаза. — Всегда стоит начать бороться, Чимин. Если не ради других, то ради себя. Ради своей идеальной и счастливой жизни, которую построить сможешь только ты сам, потому что она всегда находится в твоих руках, — в тех самых, над которыми ты так беспощадно издевался, не жалея себя.       Намджун, под его внимательным взглядом, взял вторую руку, поднося оба запястья к губам. Оставил на каждом теплый след, вдыхая его приятный природный запах. — Не делай своему телу намеренно больно, — просит он с нежностью, смотря с мольбой. — Оно любит тебя больше всех, каким бы ты ни был. Какую боль бы ты ему ни причинял, оно залечит, восстановит, позаботится о тебе, чтобы тебе не было больно, как когда-то было ему. — А глаза… какие же у Намджуна красивые глаза, их видно даже сквозь собственную пелену слез. — Ты родился, чтобы в мире была искренность. Ты родился, чтобы чувствовать жизнь. Ты родился, чтобы ощутить счастье. Ты родился, чтобы любить. Цени и люби себя, потому что это ты, и жить ты должен ради себя, понял?       Чимин кусает губу, сдерживая в себе слезы, и зажмуривает глаза, кивая множество раз. Хватает его за лицо и тянет к себе сильно, чтобы поцеловать.       Поблагодарить за то, что ему помогают начать ценить свою жизнь.       Потому что он и вправду живет ради себя, и именно он должен сделать свою жизнь счастливой, ведь только на нем держится ответственность за самого себя.       За свое счастье. — Не хочешь пойти в свою самую счастливую жизнь со мной? — спрашивает он, а внутри просит, умоляет пойти с ним.       Намджун, не медля ни минуты, кивает ему. — Думаю, что нам с тобой по пути.

Страдающий жизнью — вечно обречен на страдания.

Счастливый найдет счастье даже в самом ужасном дне.

Все зависит от мыслей в твоей голове и счастья,

Которое ты позволишь дать жизни своей.

      Тэхён наблюдает из окна кухни за двумя, что расположились на траве во дворе. Пьет чай из чаши и зависает в молчании, которое перебивается лишь звуком печатания.       Хосок сидит на кухне какое-то время — Тэхён не знает сколько, он пришел две минуты назад — и работает, попивая кофе из большой кружки.       Молчание между ними становится каким-то странным. — Ты не против, что Чимин встречается с Намджуном? — нарушает он их возникшую тишину, продолжая наблюдать за другом.       Чон отвлекается от экрана ноутбука и медленно поворачивает голову к Тэхёну, стоящему к нему спиной. Выглядывает за него, смотря на улицу, где его брат целуется с эфирийцем. — Нет, — отвечает он, но Тэхён по-прежнему стоит к нему спиной. — А должен? — Не знаю. Просто спросил.       Может, вопрос возник из-за того, что он часто думает о том, как родители отнесутся к их с Чонгуком отношениям? Может, и так.       Тэхён отходит от окна и садится напротив Хосока, уложив голову на руку. Засматривается задумчиво на стол, не моргая и будто даже не реагирует на звуки.       Хосок закрывает крышку макбука и убирает его в сторону, прикладывая руки к кружке с остывшим кофе. — Чимин был полтора года назад в абьюзивных отношениях, — делится он, не зная, в курсе ли этого Тэхён. — Да, я догадался, — не отворачиваясь от стола, проговаривает Тэхён. — Он долго страдал — что в отношениях, что после. Я часто водил его к психиатрам, на беседы с психологами. У него была депрессия, несколько попыток выброситься. — Тэхён округляет глаза, бездвижно смотря на альфу, который спрятал взгляд в руках. — Я рад, что ему стало лучше, когда вы начали общаться. Он снова стал радостным, перестал думать о прошлом, — Хосок расплывается в подавленной ухмылке. — Чимин веселый, шебутной, тактильный, слишком нежный мальчик, но жизнь и окружающие его люди постоянно издевались над ним. Так было с детства. С годами он стал сильнее, смелее, но так было не всегда. Наши родители поженились, когда он был совсем ребенком. Его мама почему-то предпочла воссоздать своего любимого ребенка в моем лице, а на Чимина решила забить. И это ужасно, когда со всем этим дерьмом ты остаешься один и не любим собственной матерью. — Я не знал, — с этим Чимин с ним не делился.       Даже не упоминал.       Хосок пожимает плечами. — Это не то, о чем хочется кричать и рассказывать всем, — слишком очевидно.        Хосок вновь тяжело вздыхает, поднимая на него глаза. — Я его люблю, и очень сильно. Мне кажется, иногда он даже не подозревает насколько. — Хосок сжимает ладони в кулаки и хмурится, с сожалением глядя в пустоту. — Если бы я только тогда знал, с кем он связался… — он будет жалеть об этом по сей день. — Если бы знал обо всем, что с ним происходило… Я бы никогда в жизни не допустил того, чтобы он страдал. Жизнь бы собственную отдал. Он слишком раним, а все только и хотят его ранить, причинить боль, чтобы он страдал. У меня нет никого ценнее него, а у него… — он не знает, будет ли правильнее говорить, что у него тоже.       Тоже нет никого, кроме него.       Считает ли так же Чимин? — У него есть хороший и любящий брат, который сделает ради его счастья все, — говорит ему Тэхён, потому что… это тоже слишком очевидно.        Каким бы Чимин ни был, как бы он ни издевался над Хосоком, каким бы идиотом его ни называл, Тэхён знает: он любит.       И, возможно, даже больше, чем Хосок думает.        Альфа хмыкает, возвращаясь к окну, где видит, как Чимин уже смеется над чем-то, чуть ли не катаясь по траве, пока Намджун ему что-то воодушевленно рассказывает, жестикулируя после каждого слова. — Думаю, что Намджун — не очень плохой вариант, — проговаривает он и кивает, сдерживая смех, когда Тэхён также пытается сдержаться.        Тэхён слышал, что конкретно Чимин говорил о Намджуне.       И как он это говорил.       И что чувствует, чего желает. — Да, Намджун неплохой вариант.       Чонгук бы никогда не выбрал себе плохих друзей.        Дверь в коридоре громко хлопает, и оба вмиг поворачивают головы, чтобы посмотреть, кто пришел. Чонгук, оглядываясь по сторонам в поисках людей, шел ровным шагом. Он взглянул на них на долю секунды, пробежавшись глазами, но задерживаться не стал; стоило столкнуться с Тэхёном, он ушел, поднимаясь на второй этаж.       По выдоху Тэхёна и затянувшемуся молчанию, Хосок понял, что определенно что-то не так.       Хоть и цветы, которые он увидел, когда сюда пришел, говорили изначально о другом.        В подробности вдаваться не стал. Не хочет слышать об их отношениях.       А Тэхён ждет.       Ждет, когда на него уже наорут и все разрешится. — Я рад, что Чимин все же решился начать с кем-то встречаться, пережив столько всего. И что рядом с ним был все это время такой человек, как ты, который спас его, — переключается омега, возвращаясь к их разговору. Не хочет думать о плохом.        Хосок его мысленно благодарит. — Знаешь, — тянет он задумчиво, как-то странно усмехаясь. — Никогда бы не подумал, но, вернувшись сюда спустя столько лет и познакомившись с вами, я вдруг понял, что жизнь может закончиться тогда, когда ты не будешь этого ждать. Не свяжись я с вами, никогда бы не узнал, что наш мир может уничтожить другой. Время стало ценнее, его чертовски мало. Это заставляет совершать по-настоящему рискованные и очень страшные для тебя когда-то поступки: влюбиться, признаться, наконец добиться того, с чем так долго тянул. И понимаешь ты это только тогда, когда жизнь перестает давать надежду на это грёбанное будущее.        Те слова, которые он услышал в первый день знакомства с Тэхёном, говорят теперь о многом.       Объясняют его странность, которая на самом деле была правдой жизни.       Да, Тэхён тоже понял это, когда потерял его.       Больше он не хочет терять его, потому что времени и вправду чертовски мало.       Грёбанному будущему не быть. Они должны жить настоящим. — Да, поэтому я и хочу провести всю свою жизнь вместе с Чонгуком, а не рядом с ним, — отпивает чай и ухмыляется грустно. — Я хочу быть счастливым столько, сколько получится, даже если этот период будет длиться всего несколько часов. А счастливым я могу быть только вместе с ним.       Потому что люблю. Живу только им, чувствую любимым себя только в его руках, в его взгляде…       Поэтому признался в любви на грани смерти, перестал молчать.       Им слишком мало отведено на счастье.       Тэхён хочет прожить его полностью. И только с ним.       Чонгук, стоящий всё это время у лестницы и подслушивающий их разговор, тоже.       Тоже хочет прожить и провести последние минуты только с ним.       Потому что живёт он только им.       И счастлив тоже только вместе с ним.       Больше терять и ломать их счастливую жизнь он не намерен.       Они должны прожить её вместе, с любовью и счастьем.       До последней минуты.       А правила, принципы, нормы, отношения и взгляды других на них — здесь не важны.       Потому что это их жизнь, и проживут они её вместе.       Только так, иные варианты никогда не должны были рассматриваться.       Причинам здесь больше не быть. ***       Тэхён ходит из спальни в ванную, шаркая по тёплому полу тапочками, пока через его ноги бегает Хаим, наблюдая за тем, что он делает. Решил перенести принадлежности для ухода из своей ванной в ванную Чонгука окончательно, чтобы не бегать постоянно туда, что-то да забыв.       Параллельно с этим складывает вещи из стирки в стопку, тоже высвободив себе половину шкафа.       Время раннее, многие, наверное, ещё спят. Чонгук сегодня остался дома, но они не виделись. Альфа заперся в своём кабинете и выходить, скорее всего, не собирается.       Вот уже больше суток они не разговаривают.       И это заставляет нервничать и переживать.       Тэхён подходит к зеркалу, смотря на себя мимоходом, просто убивая время. Широкие белые штаны болтаются по полу, великоватая рубашка из этого комплекта из-за своей несильной прозрачности показывает гладкие изгибы тела. Разглядывая себя, в голову пришла мысль сфотографироваться для собственного архива.       Чисто от навязчивой скуки.       Тянется к телефону, лежащему на столе, как тот сам начинает вибрировать, привлекая внимание.       Папа. — Да? — Тэхён моментально отвечает на звонок, хмурясь. — Доброе утро, мой любимый котёнок! — начинает радостно родитель, и возникшие мысли о том, что могло что-то случиться, вмиг исчезают. — Давно проснулся?       Омега мычит согласно: — Да. Уже приготовил завтрак и прибрался в комнате. Позже пойду гулять с Хаимом. — Мой умница. — По голосу слышно: скучает.       Тэхён тоже очень сильно скучает, хоть и представить не может, что будет, когда папа узнает о том, что они с Чонгуком теперь вместе. Это на самом деле пугает. — Как вы там все? — с интересом спрашивает он. — Что у Хосока с плечом?       Тэхён вздыхает, начиная бродить по комнате. — Хосок чувствует себя лучше, можешь не переживать. — Подходит к комоду, выдвигая ящики, и смотрит, что в них лежит. — Чимин хочет постоянно гулять, но так как мы никуда не выходим, он занимает это время сном. — Про свидания с Намджуном и свои отношения с Чонгуком не упоминает. — Остальные чаще находятся на службе. Иногда Чен заходит на обед. Все стабильно, ничего необычного. ...только теперь я встречаюсь с Чонгуком, папа, правда, мы сейчас с ним в ссоре, потому что он узнал, что я до сих пор курю, о чем ты, конечно же, тоже никогда не был в курсе; Хосок страдает от того, что я его отверг, а Чимин нашел себе идеального парня в лице одного из эфирийцев.       А так у нас, да, все стабильно, пап. — Понятно. Значит, без происшествий? — Джин хмыкает. — Скучаю по вам всем, но по тебе, котенок, больше всего!       Тэхён кусает губы, присаживаясь на пол, и выдвигает последний ящик, вылупив от неожиданности глаза, случайно приоткрыв рот.        Он никогда толком не лазил в вещах альфы. Не было какого-то любопытства все здесь рассматривать, не считая шкафа, из которого он часто брал одежду. Смотря на этот комод, думал, что там лежит нижнее белье и базовая одежда, но последний ящик…       Внутри него лежат коробки баунти. Не несколько штук, а несколько коробок. Полных, запакованных. Одна из них открыта, даже пуста наполовину, а рядом лежит стопка из открытых упаковок.       Кокос и шоколад.       Тэхён достает одну и смотрит на срок годности.       Уже истек как пять лет назад.       Когда Чонгук их покупал? Он разве ест сладкое?       У омеги щеки покрываются заметным румянцем. Чонгук тоже, как и он, — судя по спрятанным упаковкам, — от всех прятал этот секрет. — Я тоже скучаю, па. — Закрывает ящик обратно, ярко улыбаясь, и поднимается с места, все никак не уводя теперь от этого комода взгляд. — Как там дедушка и Сунхи?        Джин с грустью выдыхает. Тэхён, отчасти, понимает почему. — Работают сутки напролет и почти что не отдыхают. В общем, тоже все стабильно.        Ким мычит понятливо и замолкает. Джин на той стороне звонка тоже ничего не говорит, и, все же собравшись, омега опускает глаза на пол и негромко спрашивает: — А как там… — неуверенно, тяжело сглотнув, — отец?  — Восстанавливается. Уже гораздо лучше.        Тэхён кивает для себя. — Я рад.       Правда, рад. Не может не радоваться. Не может врать о том, что не скучал. Не может говорить о том, что не любит его.       Просто сложно.        Они все знают, как ему это сложно. — Котёнок, — зовет его нежно Джин. — А Чонгук сейчас не дома? — Сегодня дома. — Тэхён смотрит на дверь, словно тот сейчас в нее войдет. — Он в кабинете.  — О, как хорошо, — Джин моментально приободряется. — А то ему невозможно никак позвонить, а Хисыну нужно с ним поговорить. Передай ему трубку, пожалуйста.       Тэхён кусает нервно губу, сжимая телефон в руке покрепче.  — Да, сейчас.        Выходит из комнаты и идет неторопливым шагом в кабинет, прислушиваясь к шуршанию на том конце. Внутри сердце замирает, когда он слышит до ужаса знакомый голос: — Тэхён? — окликает его отец, но в ответ слышит лишь тяжелое глотание.       Омега уводит телефон от уха, никак не отвечая. Не думает попросту, что это хорошая идея. Он еще не готов. А так лучше пусть думает, что он несет телефон в руке и просто его не слышит.       Заходя в кабинет он не стучится. Просто заходит, моментально наблюдая за тем, как Чонгук облокачивается на спинку кресла, оглядывая его с ног до головы.        Вцепился своим выжидающим взглядом, но сам по-прежнему ничего не говорит.       Тэхён подходит к нему и протягивает телефон с входящим звонком. — Это отец.       Когда Чонгук забирает телефон в руки, прикладывая его к уху, все не сводя с него своих глаз, Тэхён думает, что лучше уйдет, чтобы не стоять и не мешать. Хотя сам смотрит на него также, с каким-то ожиданием, грустью, но больше с чувством того, как он по нему соскучился.        Терпел пять лет, ожидая его, а сейчас ломается, хоть и прошли всего сутки.        Хочет только развернуться, как его хватают за запястье и резко тянут к себе, сажая на колени. Крепкая рука сжимает его за талию, чтобы точно не поднялся, а хищный взгляд так и не уводят, хоть и разговаривают совсем с другим человеком. — Еще не сдох? — Спрашивает он у брата, как только слышит его голос и ухмыляется.       Тэхён весь сжимается, смотря на него удивленно. Хочет встать с места, на самом деле очень не хочет, но его тут же вжимают в колени еще сильнее, не позволяя.       Он теряется. От прожигающих его омутов, от любимого запаха, от любимых рук, которые наконец его касаются и от самого его присутствия.       Смирившись, что его никто не собирается отпускать, отворачивается от мужчины и складывает руки на груди.        И кого только из себя строит? Обиженку?       Детский сад, Ким Тэхён.       Чонгук с него усмехается, но диалог с братом продолжает.  — Подожди, еще минимум три дня будешь чувствовать, что твое тело прошло через дробилку.       Чонгук садится поудобнее, перекидывая его колени через свои ноги, чтобы он сидел к нему лицом и мычит согласно, внимательно слушая.        Тэхён не слышит, что говорит отец, но судя по медленно меняющемуся лицу Чонгука, понимает, что говорят они точно не о чем-то хорошем. — И где эта сука была?        Альфа ведет медленно рукой по бедру Тэхёна, зажав телефон плечом и поднимается ей выше, доходя до горловины, где одна пуговица расстегнута. Смотрит на приоткрытую молочную кожу недолго, а потом начинает расстегивать нижние.       Тэхён в его руках сдается. Полностью поддается, не имея никакого желания сопротивляться. В ответ с интересом следит за его действиями и прикусывает нижнюю губу до крови.        Одним взмахом Чонгук оголяет его грудную клетку и ведет по ней холодной ладонью, оглаживая каждый доступный ему участок кожи. — Ты с Лином виделся?        Чонгук наклоняется к нему, снимая рубашку с ближайшего к себе плеча, берет телефон обратно в руку и закрывает глаза, опаляя нежную кожу горячим дыханием, от которого по всему телу начинают бежать мурашки.       Тэхён тихо и несдержанно стонет, когда язык поднимается к шее, усердно ее вылизывая и впитывая кокосовый запах. Хисын что-то ему говорит, а альфа не отвлекается от своего занятия, кусая возле уха.       Закрывает ему рот ладонью, стоит повысить тон с новой волной стонов и опускает ее ниже, проталкивая пальцы ему в рот, собирая слюну.        Глаза закатываются. Тэхён сжимает бедра альфы, ерзая на его коленях. Живот приятно тянет внизу, Чонгук отстраняется на долю секунды, когда вновь приходится ответить Хисыну: — Тэхён? — Переспрашивает он, а сам тяжелее дышит, не сводя с него тяжелого взгляда. — Хорошо себя ведет, иногда хулиганит, не слушается, делает все по-своему, а так маленький львенок ни на каплю не изменился. — Опускается ртом к груди и захватывает губами розовый сосок, посасывая его и оставляя широкие мазки. — Если только в миллион раз красивее стал, взрослее.       Сексуальней, привлекательней, чарующим, податливым.       Слишком невыносимо притягательным.        Властным, решительным.        Но все по-прежнему маленький вредный львенок.       Его Алакей.       Чонгук растягивает его текущую изо рта слюну по подбородку, шее, облизывает свои пальцы и целует, посасывая нижнюю губу. Сплетает языки, проталкивая свой глубже, и нагло ворует его стоны, без какого-либо стыда продолжая разговаривать по телефону.       Тэхён весь плавится. Поднимает руки, обхватывая ими голову мужчины и к себе притягивает еще больше. Скидывает с ног тапки и поджимает колени к себе, ставя босые пятки на чужие бедра, чувствуя под ними возбуждение. — Да, подъеду к двенадцати. Буду стоять на стоянке, в аэропорт заходить не буду. — отрывается от омеги, который уже не может удержаться, тихо изнывая от того, что отстранились. Чонгук сам смотрит на него поплывшим взглядом, тоже больше не имея сил держаться. — Все, давай, увидимся позже.       Чонгук сбрасывает звонок и откидывает резко телефон на стол. Вгрызается в Тэхёна с дикой жадностью, перекидывает его ноги, чтобы тот крепче вцепился в его торс и ещё сильнее в себя вжимает, обнимая за талию, целуя его, как сумасшедший.       Как дикий волк, у которого отобрали добычу. Словно из его рук пытаются сбежать — до такой степени вцепился в него, желая разорвать от собственной тяги.       Только понимание того, что никто от него не хочет убегать, никак не помогает успокоиться.       Запретный плод слишком сладок, когда ты наконец до него добрался.       Но Чонгук отрывается, обрывает всё резко, отстраняясь от парня всего на несколько сантиметров, и заглядывает вглубь кровавых цветов.       Смотрит твёрдо, лицо держит ровно и ждёт.       Тэхён понимает, что попался. Даже если попытается сбежать, то не сможет выбраться из этих рук. И дело даже не в том, что он не хочет этого делать.       Клонит голову вперёд, пытаясь спрятаться, но Чонгук наклоняется за ним. — Да что? — всё же не выдерживает Тэхён, придвигаясь к его лицу. — У меня ничего больше нет, ясно?       Чонгук не отвечает. Продолжает смотреть пытливо — чтобы Тэхён сам ему всё сказал.       А Тэхёну уже нечего говорить.       Вернее, он не понимает, что вообще в такой ситуации нужно говорить.       Но собирается, разом вбирает воздух во все лёгкие и на выдохе говорит: — Чонгук, я клянусь, что, если бы я только тогда знал, что ты вернёшься… Плевать, сколько бы пришлось ждать, но если бы тогда я был уверен в этом на сто процентов, то я бы никогда, слышишь? Я бы никогда не продолжил курить. Думаешь, что я тебя не понял с того раза? — Он не слишком глупый, чтобы не понимать последствий и того, что может последовать за его словами. Опускает руки на его плечи, ослабляя хватку. — Я бы отсчитывал каждый день от этих чёртовых пяти лет, но не сделал бы ни одной затяжки.       Чонгук слушает, не перебивает. Тэхён своими паузами разрешает, позволяет хоть что-то, но альфа стоит на своём молчании. — А я плакал, много плакал, потому что не знал, вернёшься ли ты. Я ждал, всегда тебя жду, но это ожидание было мучительным… — Каждый день шёл невыносимо долго, но года, оказывается, пролетели незаметно. Просто теперь в его жизни есть небольшой пробел. Пустая строчка, длинное тире. — Я плакал, много плакал, а от ощущения никотина внутри… — легче не было: никотин не стирал память и не снимал слёзы. — Успокаивался. Собирался с мыслями и снова впадал в этот непрекращаемый поток жизни. — Поджимает пальцы на руках, вглядываясь в чёрные глаза. — Ты же сам куришь, почему ты не можешь меня понять… — уже шёпотом договаривает.       Понимает. На все сто процентов.       На столе в штабе лежат две пустые пачки сигарет, выкуренные за вчерашний день.       Но как бы ни понимал, всё равно не одобряет.       Слышит, как Тэхён громко сглатывает, нервничая в ожидании, пока он вымолвит хоть что-то. Чонгук прикасается к его светлым волосам, заводит их за ухо и следит за собственной рукой. — Когда тебе было пять лет, ты играл в песочнице во дворе, тогда у нас ещё стояла здесь площадка. — Да, Тэхён помнит. Всё детство провёл в одиночке, у себя дома, где ему предоставили всё, лишь бы не скучал. — Ты что-то постоянно строил, копался в этом песке. — Улыбается слабо, лишь приподнимая уголки губ, а в глазах держит печаль. — Потом ты начал кашлять. Я не нашёл в этом чего-то удивительного или ненормального. Тогда ты кашлял уже несколько дней, и я всё думал, что ты простудился, а ты через несколько минут схватился за шею, вбирая воздух тяжёлыми глотками, и начал задыхаться.       Тэхён хватается за его плечи. Он знает, что страдает от астмы с детства, но никогда не интересовался, откуда та взялась.       Чонгук же будет помнить этот день до конца жизни. — Я подбежал к тебе, совершенно не понимал, что произошло. Проглотил что-то, поранился — я ничего не успел увидеть. Ты не мог мне ничего сказать, а я в этот момент думал, что ты можешь умереть у меня на руках. Испугался, растерялся из-за этого, и в голову не сразу пришла мысль о том, чтобы звать кого-то на помощь. Хисын приехал тогда из магазина, очень вовремя, улыбка с его лица упала вместе с пакетами. Он ломанулся к нам, схватил тебя на руки и понёс в дом к Джину, а я упал на колени, сжимая голову, потому что винил себя в этом. Сам начал задыхаться от паники. — Чонгук, — кладёт он ладонь ему на щеку. — Астма никак не могла появиться из-за тебя. — Я тогда не думал, Тэхён, — в лице всё ещё та пустота. — Я тогда вообще не мог соображать. У меня в голове только было, что это я не уследил за тобой. Что из-за меня ты можешь умереть. — Он убирает его ладонь со своего лица и раскрывает её в своей, поглаживая подушечки пальцев. — Когда выяснилось, что у тебя астма, я готов был вырвать свои лёгкие и отдать их тебе, лишь бы ты смог дышать нормально. Лишь бы мой львёнок всегда жил, радовался, дышал. Был всё тем же самым живым цветочком среди всех, а этот цветочек через время решил пойти навстречу собственной смерти.       Омега смотрит на него с сожалением, выпятив губу.       Он даже предположить никогда не мог, что Чонгук хранил это в себе столько лет.       Что винил тогда в случившемся себя, хоть и не был в этом виноват. — Прости, — Тэхён обнимает его за шею, прислоняясь к ней лицом. — Я больше не буду, честно.       Чонгук улыбается, оставляя долгий поцелуй у виска. — Конечно, не будешь, потому что в следующий раз я буду очень, очень, очень сильно ругаться, — шепчет он в ухо, покусывая мочку. — Закрою тебя в комнате, и ты больше никогда из неё не выйдешь. Только я буду в неё заходить, целовать тебя и любить. Никому не позволю на тебя смотреть. Будешь жить на моих условиях. — Хорошо, — говорит он в губы и тут же в них вгрызается, любезно, безжалостно раскрепощая альфу.       На душе теперь спокойнее. — Кстати, а куда ты поедешь ближе к двенадцати? — вспоминает он завершившийся разговор Алерамо.       Чонгук хватает его за ягодицы, оглаживая их и сжимая. — Джин и Хисын прилетят сегодня ночью на некоторое время, нужно их встретить. У них рейс через час. — Мне папа ничего не говорил об этом. — Это незапланированный перелёт. Нам нужно встретиться с Хисыном так, чтобы об этом не узнал Лин. — Ему не стоит о чём-то знать? — Тэхён прикладывается щекой к его груди, слушая стук сердца. — Хотелось бы отправить его на какие-нибудь Багамские острова, чтобы он вообще ничего не знал.       Тэхён хмыкает.       И тут же тускнеет от нахлынувших на него в последнее время тревожных мыслей.       Родители возвращаются сегодня… — Чонгук. — М? — Что мы им скажем насчёт нас? — Переживаешь?       Тэхён мычит согласно.       Конечно, переживает.       Слишком много всего. — Я боюсь реакции папы, не могу предположить, как на это отреагирует отец. Лин, Сунхи… Они же не поймут. — Никого из них не выслушают, и винить в этом будут же Чонгука, если всё пойдёт по самому удачному сценарию. — Мы же для них родные люди: дядя и племянник. — Ненавистные ему предписания. — Они не знают того, как это произошло, сколько лет это длилось. Они… не знают ровным счётом ничего. А когда узнают, то… — Пусть не узнают.       Тэхён поднимает голову, смотря на Чонгука вопросительно, а тот словно вообще не видит ни одной проблемы, чтобы думать над этим, не то чтобы вовсе переживать. — Но… — Если не хотят принимать сейчас, то пусть и не знают об этом. Львенок, они не изверги. Да, я согласен, что они люди старого поколения, что имеют свои принципы и нравоучения, но их мнение не должно касаться нас. — Тэхён все равно не знает. — Тем более, когда это касается нас.  — Но Чонгук… — Тэхён. — Не дает себя накрутить. — Джин не не поймет, он максимум расстроится от того, что ты в дом не приведешь кого-то наподобие Хосока или я не сойдусь когда-нибудь с кем-то наподобие Мелани. И это максимум потому, что наша семья не увеличится на два человека. Все.       Тэхён каменеет, напрягаясь во всем теле. — Не смей произносить имя этой сучки в моем присутствии. — Задумывается над собственными словами и хмурится. — Никогда не смей вспоминать и даже говорить про эту тупую рыбу.       Чонгук удивленно вытягивается в лице от этой заметной, специально показательной ревности.       Тэхён и не скрывает.       Он зубами готов разорвать глотку этой сучке и даже не подавится. — Львенок выпускает коготки, сексуально. — Тэхён бы сказал, что как можно шире открывает львиную пасть, а не выпускает коготки. В любом случае успокаивается, когда Чонгук зарывается рукой в его волосы. — И я весь принадлежу ему. — Полностью. — Поддакивает омега. — Целиком. — Соглашается. — И я буду прятать своего омегу за собой, пока ходячие вокруг гиены не уймутся, лишь бы сохранить спокойствие своему свирепому льву.       Тэхён довольствуется подобным ответом. Тянется к мужчине, схватив его рукой за грудь, но останавливается на месте, когда их перебивает стук в дверь.       Чонгук выдыхает, прожигая дверь взглядом.  — Заходи, — громко, чтобы услышали.       В кабинет просачивается сначала голова, а только потом оставшаяся часть Хосока, который замирает на месте от увиденного, проглотив язык. Тэхён поворачивается через плечо, чтобы увидеть, кто им помешал и моментально начинает застегивать рубашку, пряча оголенную грудь с остатками их смешанной слюны.       Хочет подняться с колен, но Чонгук по-прежнему не позволяет, вцепившись мертвой хваткой. — Ты просил к тебе зайти, как только встану. — Напоминает ему Чон, все поглядывая на красивого Тэхёна в чужих руках.       Чонгук ему кивает на кресло перед столом. — Садись.       Хосок, ничего не понимая, садится, сложив ладони на коленях. Невыносимо, сквозь силу и сильный интерес смотрит на выгнутую спину Тэхёна, которой на него даже не смотрит, покорно сидя с закрытым ртом.       Чонгук достает папку из ящика и бросает её с громким и отчетливым звуком. — Что это? — Открой.       Хосок глядит на него с одними вопросами на лице и берет папку в руки, вынимая из неё какие-то непонятные схемы.        Ему это ничего дает. — Мне нужно попасть в систему и достать оттуда всю информацию о рабочих за последние тридцать лет. — И? — Хосок листает листы в руках, разглядывая каждый. — Я тут причём?        Бесится. По понятной для них обоих причине.        Тэхён хмурится и от любопытства смотрит через плечо назад на стол, где лежат бумаги.       Что это?        Крутится, вертится, чтобы увидеть и Чонгук даже хватку ослабляет. — Ты хороший программист, а мне нужна твоя помощь. Смекаешь? — Отпускает омегу из своих рук, но тот уже не собирается никуда бежать, перехватывая некоторые бумаги со стола, разглядывая их. — Это незаконно.        Чонгук знает. — Это лабораторный центр дедушки. — С выдохом говорит Тэхён, откидывав листы обратно.       Чонгук знает.       А вот Хосок до сих пор не догоняет, вглядываясь теперь вопросительно в Тэхёна. — И что с того? Это всё равно незаконно.       Хосок может, ещё как может. Но он понимает последствия.       Они все понимают последствия. — Значит, тебе нужно сделать это незаметно, — наставляет Чонгук, не дождавшись даже согласного на это ответа.       Хосок складывает руки на груди, преодолевая боль в плече, и откидывается на спинку кресла. Смотрит на каждого из них по очереди, нахмурив брови. — Мне от этого какая выгода?       Тэхён поворачивается к Чонгуку, когда тот затягивает с ответом, и после даже на одну секунду не удивляется, когда слышит: — Сохранность твоей жизни.       Когда Хосок после услышанного корчится в изумлении, спрашивая одними глазами у Тэхёна о серьёзности этих слов, Тэхён незаметно вертит головой в стороны и уходит, оставляя их двоих наедине.       Теперь у Хосока точно нет возможности отказаться.       И соглашается он не по той причине, что ему обещают сохранить жизнь, которая по какой-то причине стала находиться в опасности, а потому, что ему и вправду нечем здесь заняться.       Взломать систему лабораторного центра?       Давно он не разминал свои пальцы, просиживая кресло.       Пора вспомнить студенческие годы. ***       Ночное звёздное полотно окутало город, как только день подошёл к концу. Джип скользит по пустым улицам Сеула, фарами освещая свой путь. В салоне нет навязчивых звуков, только тишина и спокойное дыхание, разносящееся в салоне с приглушённым светом.       Чонгук плавно ведёт машину одной рукой, пока вторая покоится на бедре омеги, поглаживая его с внутренней стороны. Ладонь полусонного Тэхёна накрывает её сверху, греет с любовью, так же как и взгляд, который он не сводит с него на протяжении всей поездки.       Сегодня днём они успели пересечься ещё несколько раз, в частности тогда, когда Тэхён звал его спуститься на обед и ужин — в четвёртый раз уже просто потому, что соскучился и решил недолго посидеть у мужчины на коленях, отвлекая его на несколько минут.       Ближе к семи часам вечера, он не заметил, как выдохся. Оказывается, Джин и вправду очень много времени тратит на работу по дому и ещё успевает съездить в клинику. После последнего похода в кабинет Чонгука Тэхён завалился в кровать в спальне и слишком быстро провалился в сон.       Чонгук не хотел его будить, даже не знал, что он спит, пока не зашёл в комнату и не увидел его на кровати. А Тэхён уже проснулся от его голоса, потянулся к рукам с улыбкой и вместе с ним собрался ехать в аэропорт, чтобы сейчас сидеть в машине и всю поездку клевать носом.       Выехали за час до посадки самолёта, чтобы успеть вовремя, но по итогу всё равно стоят на парковке и ждут. — Хисын вернулся, — нарушает молчание Чонгук хрипловатым голосом и смотрит на Тэхёна, который от этих слов замялся. — Он скучал по тебе. Каждый день. Всегда.       У Тэхёна плечи опускаются. Прячет руки в карманах и выдыхает с тяжестью, не в силах собраться.       Всю дорогу думал об этом. Размышлял над тем, как ему нужно его встретить. — Да, я знаю.       Прекрасно знает о том, что его любят, что по нему скучают. Что при выборе, кого спасти первым, всегда выберут его, не задумываясь ни на секунду. Знает, как он дорог, даже несмотря на то, что они уже давно не как сын и отец.       Они оба понимают, что Тэхён считает именно так.       Потому что он его боится.       В детстве это было легко пережить, легко забыть, но с возрастом стало тяжелее.       Тяжелее верить в обещания постоянно исправиться, любить как родителя и почти не видеть участия в своей жизни.        Для него он просто есть. Что-то значит, может, даже и вправду занимает внутри какую-то часть его любви, но не как отец…       Он просто физически не может выдавить из себя это «люблю», когда речь заходит о нем.       Не может… — Я тоже… — кусает губу, зажмурив глаза. — Мне тяжело, Чонгук. Правда. И меня всего внутри грызет от того, что я не понимаю, как я должен и он, я… я не могу, Чонгук. Я не чувствую того, что чувствовал тогда, когда увидел тебя. Даже на одну десятую процента. — Чонгук смотрит на него устало, не моргает. — Ужасно, да? Я не должен так реагировать, ведь столько лет прошло, но у меня не получается. И мне от этого не по себе. Я чувствую себя ужасно.       Чонгук протягивает ему свою руку, ждет намеренно, когда Тэхён положит в нее свою и притягивает его к себе, обнимая поперек груди.  — Нет, не ужасно. У тебя есть, к сожалению, есть слишком много причин, чтобы ничего не чувствовать к нему, как к отцу. — Зарывается носом в волосы, делая паузу. — Хисын полный ублюдок в роли отца и не только мы это понимаем. Он знает, что он сделал, знает, что его нельзя за это простить. Он полностью понимает тебя и твое отношению к нему и он никогда в жизни не посчитает тебя за это ужасным, потому что ужасен он. Никогда ты, а только он. И сколько бы вы не общались, как бы ты к нему не относился, каким бы родителем он не был, он все равно тебя любит.   — Я знаю, но… — Но? — Заглядывает в глаза, не получая дальнейшего ответа. — Львенок, ты ничего ему не обязан. Еще больше: ты не обязан делать то, что не хочешь. Я не заставляю тебя с ним разговаривать, налетать на него счастливым ребенок, только потому что он твой отец. Я знаю, что тебе тяжело и что это мучает тебя, в какой-то степени даже заставляет чувствовать себя виноватым, но ты не должен.        Все точно, слово в слово. Он полностью понимает, как Тэхён себя ощущает по отношению к отцу.       Чонгук залазит руками под его кофту, гладит по спине и дышит прямо в губы. — И вместе с этим я знаю, что ты по нему скучал и что любишь его хотя бы на одну десятую. — И опять попадание.       Чонгук знает его на все сто процентов.       Тэхён даже после такого анализа его поведения, мыслей, метаний, состояния, все равно не знает, что ему делать. Вроде не ребенок, а взрослый, но сегодня почему-то он себя таким не ощущает вовсе.        Жмурится, закрывая глаза, когда Чонгук целует его напористо, несильно оттягивая губу зубами.  — Просто обними его и вам двоим будет этого достаточно. — Шепчет, оставляя последний чмок перед тем, как выпустить его из рук.        Тэхён разворачивается к аэропорту и моментально начинает бегать глазами в поисках нужных им людей. Находит их, не проходит и нескольких минут.       Родители выходят из здания аэропорта, идут рядом друг с другом и что-то устало обсуждают, выглядывая их на стоянке. Тэхён бы стоял до последнего, наблюдая за ними с замиранием сердца внутри, если бы на спину не положили ладонь, подталкивая вперёд.       Чонгук забрал сумки у Хисына, ставя их на землю и пожал ему руку, обнимая и перекидываясь парой фраз. Тэхён получил свою долю поцелуев и объятий от папы, покивал ему головой на всё вопросы и что-то невнятно ответил, поглядывая в сторону второго родителя.       Пять лет прошло…       Он изменился. В глазах появились морщинки, а сам он, как и Чонгук, был полностью налит чёрной кровью внутри себя. Смотрел на него с надеждой, любовью и искрами счастья. Тэхён через силу в нем видел того, кого хотел. Слишком долго разглядывал его перед тем, чтобы подойти. — Привет. — Говорит ему хрипловато и тихо мужчина, разглядывая своего сына.       Тэхён молчит, но делает уверенный шаг вперед, прижимаясь к отцовской груди, слабо обнимая, но ощущая, как его крепко обнимают в ответ, сжимая в захвате. Чувствует, как его запах втягивают во все лёгкие, слышит тяжелое дыхание и стук сердца, сжимая чужую кофту между пальцами.        Джин стоит, вцепившись в ручку сумки и смотрит на них со слабой улыбкой, поглядывая на Чонгука, к которому подходит чуть позже, чтобы тоже обнять.        Домой они едут не в тишине: Чонгук с Хисыном постоянно о чем-то говорят, Джин вникает в их разговоры, разделяя их своим смехом, а Тэхён просто сидит впереди, немного скатившись вниз в кресле и поглядывает на Чонгука, который улыбается.       Это не может не заставить улыбаться его в ответ.       Они собрались всей семьей?        Спустя столько лет…       На душе ощущается спокойствие, позволяющее дышать свободно. Они дома, это их семья.       Впервые за долгое время без пропаж в другом мире, без отсутствия на службе, просто сидят все в машине, без повода и праздника.       Просто потому, что они семья.       Дома, как бы они не старались, тихими быть не получилось. Многие проснулись от шума, вышли в гостиную из своих комнат и встретили прилетевших с радостью, с дружеским теплом.       И ему опять кажется.       Опять кажется, что у них все хорошо.       Но разве ему нельзя? Представить это всего на парочку жалких часов. Он терпел столько, ждал. Он не имеет право на семейное счастье и спокойствие, которое застал в последний раз больше десяти лет тому назад?        Выходя из душа, Тэхён ступает босыми пятками по полу и с любопытством смотрит по сторонам, выискивая того, кого желал увидеть в эту секунду больше всех.       Чонгук стоял в одних брюках, оголенной спиной к нему и рылся в ящиках комода, что-то выискивая.        Тэхён ощутил, как сердце сжалось и остановилось на несколько секунд от вида его спины.        Тысячи разбросанных шрамов.       Он подходит к нему сзади, обнимая поперек талии и утыкается носом в плечо, водя им до руки, чтобы посмотреть на то, что тот делает. — Я тебя люблю.       И вдруг ухмыляется, когда его рукой захватывают из-за спины, разглядывая перед собой. — А я знаю твой секрет, — довольно мурлычет, поджимая губы, чтобы не улыбаться слишком сильно.       Чонгук смотрит на него вопросительно. — Какой?        Хотелось бы спросить: «а у тебя их много?», но Тэхён просто смотрит вниз, сжав пальцами ноги ручки последнего ящика и открывает его, показывая тот самый секрет, о котором узнал. — По-моему кто-то всегда говорил, что не любит сладкое.        Выражения лица ещё такое…       Победное.        Чонгук поднимает одну бровь вверх, закусывая губу. Про это он как-то забыл.  — Кажется, меня раскрыли. — Без капли сожаления и стыда. — Даже ведь не поделился. — Придурчиво отчитывает. — Шоколадкой? Или секретом? — Поднимает его за бёдра и сажает на комод, вставая меж разведенными ногами. — А разве это не одно и то же? — Наивно строит ему глазки, укладывая ладони на плечи. — Или твой секрет заключался в твоей тайной любви ко мне на протяжении стольких лет? Палиться не хотел?        Альфа не отрывает от него своих глаз, заводя руки под футболку и цепляется за резинку трусов, опуская её ниже. — И как только так получается, что этот маленький львенок всегда всё узнает?        Омега улыбается. — Он просто уже слишком давно любит одного скрытного альфу.  — Прям слишком давно? — Дышит в губы, снимая нижнее белье с парня и откидывает их куда-то в сторону, унося омегу на кровать. — Прям всю жизнь. — Отвечает Тэхён, когда его уже укладывают спиной на мягкое постельное.       Чонгук целует его в губы, спускается настойчивыми поцелуями ниже, высвобождая омегу от всей одежды, чтобы лучезрить его полностью перед собой.       Такого красивого, нежного, своего…       Тэхён от каждого его касания обжигается, выгибается в спине, поддается навстречу, тихо стонет, сжимая его в себе.       Слишком сильно любит в ответ. — Мой самый любимый омега, самый любимый львенок… — разбрасывает свои поцелуи везде, не может остановиться. — Только мой, каждый клеточкой тела принадлежишь мне. До взрыва последнего атома. Весь мой…       И Тэхён вновь понимает, что стоило.       Стоило его ждать столько лет, скучая невыносимо сильно каждый день. Стоило терпеть все, стоило много ругаться, проливать много слез. Стоило жить ради него сквозь все мучения.       Это все стоило того, чтобы в итоге получить его.       Стоило их бесконечной любви.       Стоило того, чтобы они в итоге стали тем самым одним целым.       До бесконечной любви.       До взрыва последнего атома во Вселенной.       Это стоило всего.       Сейчас он слишком сильно счастлив.       С ним.