Etherea

«Любовь всесильна: нет на земле

ни горя выше кары её, ни счастья

— выше наслаждения служить ей»

Уильям Шекспир

      Чонгук просыпается ранним утром от игривости львенка, лежащего у него на груди. Тэхён будит его своими поцелуями в губы, улыбается от горячих рук, которые его обнимают — единственное время, когда Чонгук нагревается за ночь от его собственного тепла.       Мужчина приоткрывает несильно глаза; солнце только встает на рассвете, пробираясь своими лучами к нему в спальню через окно. Каждый лучик света ласкает загорелую за все эти дни нежную, бронзовую кожу, по которой он водит ладонями, оглаживая каждый оголенный участок.       Тэхён впервые проснулся раньше него, и все ради того, чтобы прямо в губы произнести: — С днем рождения.       Со всей любовью, утренней лаской, сонной хрипотцой и нежностью. Чонгук слабо ухмыляется, смотрит на часы возле тумбы, сверяясь с временем. Несколько минут пятого утра. Тэхён разбудил его за час до сборов на работу, чтобы просто понежиться.       Чтобы побыть в его объятиях, побыть рядом с ним.       В последнее время у них это уже как ритуал. Возможности видеться с каждым разом словно становится меньше: получается только ночью, когда он вернется домой, и ранним утром, в которые с недавних пор они начали просыпаться все раньше.       Тэхён слишком сильно скучает.       Уже прошел месяц — слишком быстро. Никто не думал из них, что все и вправду так надолго затянется. Тишина стоит в Сеуле, а в Риме не было и намека на что-то опасное. От этого становится страшнее: насколько далеко они зайдут после?       ЛаМаро не отступит; он уже начал этот кошмар, который они хотят предотвратить.       Его мысли, его план — неизвестно ничего.       Лин тянет, все еще продолжает тянуть, думая, что каждый данный им день — подарок и возможность спастись. Чонгук в их «общие» дела не лезет; ни одно слово не слушает, ни одно указание и просьбу не выполняет. А его душат. Пытаются внушать, что делать дальше, все еще заставляют. Старший альфа тоже не может отстать от Чонгука — не позволит ему ничего делать, как задумал он.       Хисын недавно вернулся. Они с Джином улетели на какой-то период, провели его со спокойствием на родине, окунувшись в работу, но на днях вернулись, пока вокруг стоит подозрительная тишина.       Чонгуку проще — доставать в этот период их пребывания хотя бы будут не его.       Голова уже полностью пропитана мыслями, боль давит на виски. Он домой возвращается только за тем, чтобы побыть с Тэхёном, увидеть его и лечь в одну постель, вместо того чтобы ходить тенью за генералом Римской армии и обучать солдат круглыми сутками.       Тэхёну одиноко. Ему запрещают выходить из дома и куда-то уезжать. Делать здесь нечего, по его словам: в телефоне сидеть скучно, почти все интересные фильмы просмотрены, а книги долго читать — начинают болеть глаза. Каждый день созванивается с Чимином, но это лишь часовое развлечение, которое заканчивается вместе со звонком.       И он ведь так жил. Все время — сам это осознает, но не понимает, как только справлялся с этим раньше. С каждым разом ведь становится мучительнее; он сильно скучает по нему.       А они даже за пределы комнаты выйти не могут, потому что их могут увидеть.       Насыщается утренними поцелуями, их ночной близостью, короткими разговорами и продолжает скучать каждый час, сидя в верном ожидании.       Ему больше ничего и не остается. — У меня есть подарок, — проговаривает он тихо, кусая за скулу.       Чонгук не спрашивает, какой, не удивляется, что подарок вообще будет. Молчит, смотрит за тем, как парень с него неохотно поднимается, держит свой взгляд на его обнаженном теле, не моргая и даже на подарочную коробку внимание не обращает, пока ту не протягивают ему в руки.       Тэхён никогда не проигрывал в подарках — это правда. Что в три года он дарил ему открытку, что в пятнадцать — браслет с их инициалами. Сейчас становится даже интересно, что ему подарят на этот раз.       Он небрежно разрывает упаковку и достает оттуда телефон. Смотрит на него несколько секунд, хмыкает и поднимает взгляд. — Спасибо. — Целует быстро в губы, отстраняясь. — Но зачем он мне?       Тэхён видит в глазах напротив непонимание в перемешку с неким сомнением. Сомнением в том, что подарок впервые не в стиле Тэхёна? Он несдержанно улыбается, облизнув губы. Сухое «спасибо» для него сейчас тоже не показатель искренней радости. Цель каждого его подарка достигала удачи тогда, когда Чонгуку нравилось. По-настоящему, с теплом, когда он принимал подарок с любовью.       Он никогда не проигрывал ему в подарках.       Так будет всегда — без исключений. — Чтобы ты звонил мне на работе каждую свободную минуту, — объясняет, поджимая губы. — Я по тебе очень сильно скучаю.       Чонгук ему слабо улыбается. Он знает, прекрасно знает, как он по нему скучает. Насколько сильно. Притягивает его к себе за подбородок и вновь целует в манящие губы, чувствуя ухмылку. — Спасибо.       Тэхён отстраняется от него, придвинувшись ближе к ногам и седлает его бедра, игриво проговаривая: — Но это не основной подарок.       Мужчина падает вместе с ним на спинку кровати, разглядывая с заметным любопытством. Омега ведет руками по его темной груди, слегка царапая ее ногтями; улыбка с его губ не слазит. — Сможешь вернуться домой пораньше? Пожалуйста. — Пораньше? — переспрашивает, получая в ответ кивок. — В часиков шесть. Пока никого дома не будет.       В цветочных глазах отражается мольба.       Чонгук никогда не сможет им отказать.       Он соглашается морганием глаз, слабо кивая. Притягивает Тэхёна ближе к себе, целует его напористо, ловя тихие стоны и проводит с ним данное им время, пока омега опять не побежит впопыхах к себе в комнату, чтобы Джин, любящий будить его по утрам, обнаружил его там.       А не вновь задавался вопросами, где Тэхён был в такую рань…       На кухне они собрались всей семьей — что довольно непривычно за этот месяц и вообще за последний год. На совместном завтраке настоял Сокджин, который и вправду пришел в комнату к Тэ, чтобы его разбудить. Знал бы только он, что Тэхён давно не спит и смотрел на него с натянутой улыбкой и колотящимся сердцем внутри, строя сонное лицо.       Из-за работы было решено, что празднования дня рождения Чонгука они перенесут на неизвестное «после». Тэхён, видя лицо альфы, увидел в нем полное безразличие. Ему и вправду все равно на собственный день; нет абсолютно никакого дела, будут они его праздновать или нет. Поблагодарил всех сидящих за столом за поздравления, и каждый уткнулся в свои тарелки.       Тэхён держит осанку ровно, сжимая столовые приборы в руках. Взгляд папы съедает его, но стоит на него посмотреть в ответ, как Джин и вовсе будто не обращал на него внимания.       Может, ему просто кажется? Они ведь скрываются, такое ощущение же постоянно должно быть при себе, да ведь?       При каждом разглядывании Чонгука Тэхён хочет найти в нем поддержку. Хочет увидеть в его глубоком взгляде что-то наподобие: «тебе кажется» или «успокойся», в крайнем случае — «не выдумывай», но Чонгук безмятежен; он даже если и ощущает какие-то взгляды Джина на себе, то внимания не обращает.       Возможно, потому что и вправду нет ничего такого?       Тэхён бы и вправду забылся; спер бы это на то, что кажется. Во всяком случае, когда они с Чонгуком находятся рядом со всеми, в них нет ничего необычного, все как и раньше. Обычные дядя и племянник.. Но есть одно огромное но.       Омега пахнет им.       Полностью.       Не так, как он бы пах, даже если бы спал в одной постели с ним; не так, если бы просто жил в одном доме. Запах исходит изнутри. Их собственный смешанный запах кокоса и шоколада. Он неуловим, но он есть. Он присутствует в их телах.       Они должны жить в раздельных комнатах уже как месяц, и дома, по идее, тоже не должны были сталкиваться из-за работы альфы. Они даже близко не должны пахнуть друг другом. Даже на одежде не может быть их запаха.       Но он есть. Нет уже отдельного кокоса или шоколада, есть только один — их смешанный.       И это его и пугает.       Он еще не готов преподнести это родителям. Хочет перенести этот разговор после того, как все прекратится, когда головы будут без ужасных мыслей.       Чтобы они просто поговорили. Не на эмоциях, а с здравым умом. — Я сегодня уйду с работы раньше, — нарушает тишину Чонгук, не поднимая головы.       Все на него уставились. — Нет, — отрезает Лин и не успевает он продолжить, как Чонгук его уже перебивает. — Это был не вопрос, — альфа стирает с губ остатки завтрака, прожигая в отце дыру, и скидывает на стол салфетку. — У нас много работы, — заканчивает все же Лин.       Чонгук не изменчив.       Тэхён откладывает приборы, опуская ладони на колени и смотрит из-под ресниц на Чонгука.       Его уже и самого начинает в последнее время накалять дедушка. Они с ним не общаются почти, но стоит услышать их постоянные пререкания с Чонгуком… Он представить вовсе не может, как Чонгук терпит его полдня на работе.       И когда они стали как две собаки, сцепившиеся с цепи, он понятия не имеет. — Без меня же как-то всю жизнь справлялся, — выплевывает Чонгук, вставая из-за стола и покидает особняк, уезжая на работу.       Тэхён смотрел ему вслед, пока рык чужой машины не разнесся по двору, и повернулся обратно к столу, столкнувшись с испепеляющим взглядом родителя, от которого даже вздрогнул, не ожидав.       Сокджин, встретившись с его удивленными глазами, молча вернулся к завтраку.       Тэхён же ушел, не в силах сидеть в таком напряжении дальше.       Вот именно этого он хотел меньше всего. ***       Часы бьют ровно шесть вечера, когда крузак плавно заезжает на границу дома.       Чонгук выходит из машины, сверяется со временем на наручных часах, которые ему подарил сегодня старший. Джин себе не изменяет. Заметил, что часы отсутствуют на руке, и вновь решил подарить их ему на день рождения. Все те же, даже бренд не изменился, не говоря о дизайне.       Опять часы. В Корее у него целый ящик посвящен им; все были когда-то подарены ему.       Жаль, что он не любит их носить. Снимет, как только они уедут обратно в Корею, а потом забудет про них, спрятав глубоко в ящике.       Дом его встречает тишиной и вкусным запахом, доносящимся из кухни. Альфа идет прямо на него, но к его огромному сожалению омегу, которому он обещал свой приезд ровно в шесть, он там не встретил.       Зато вместо него на одной из тарелок, освещенной светом от горящих свечей, лежала небольшая бумажка с надписью:       «Иди ко мне. Я в своей комнате»       Чонгук отрывает стикер с блюда и засовывает его в карман армейских штанов. Движется прямиком по лестнице, идет к комнате младшего; только укладывает руку на ручку двери, как останавливается, видя на ней еще один стикер.       «Не в этой, альфа. Я в своей комнате. Если найдешь меня, то подарок будет в твоих руках»       Ехидный смайлик нарисован в самом низу, заставляя ухмыльнуться. Чонгук вновь сдирает стикер и убирает его к себе в карман.       Долго ему надо будет так собирать стикеры?       Это вызывает внутри азарт и желание пройти эту игру до конца.       Все бы затянулось на слишком долгие минуты, если бы Чонгук не знал Тэхёна слишком хорошо и вовсе не догадывался о том самом понятии своей комнаты. Особняк огромный — здесь десятки комнат, но его львенок мог спрятаться только в одной.       Чонгук идет туда неторопливым шагом, но сердце внутри отчего-то начинает стучать быстрее. Он уехал домой один, ни с кем не попрощавшись. Хисын с Джином пытались его допросить, узнать, какие у альфы планы на вечер, но он упорно молчал и не отвечал ни на один вопрос. Закончил с делами в центре и сорвался на всех скоростях в дом, где его должен был ждать всегда один и тот же человек.       Тот, кого он находит, когда все же доходит до двери с очередным стикером:       «Умница, мой альфа. Напомни мне, чтобы я тебя поцеловал за эту победу»       Новый стикер вновь срывается его рукой, падая вглубь кармана.       Чонгук открывает двери танцевальной комнаты и заходит внутрь, где притаился мрачный свет. Солнце садится, образуя за собой морской закат, который видно из панорамных окон до пола.       В большом зеркальном помещении — пустота. Только большая колонка в углу комнаты и стул посередине, который поставили совсем недавно, потому что Чонгук не может дать ему логичное объяснение, почему он стоит в комнате для танцев.       Его поставили для него.       Двери за ним громко хлопаются, закрываясь на щеколду, когда он садится на стул, сложив руки на груди и уперев взгляд в закат. Позади него слышны звуки шагов босых пяток по полу. Глаза цепляются за подходящий сзади к нему силуэт.       Тэхён подошел к нему со спины, уложив ладони на крепкие плечи, чтобы шепнуть на ухо тихим сексуальным голосом: — Руками не трогать. — Предупреждает заранее, лизнув мочку и слегка ее прикусив.       Чонгук сталкивается с ним взглядами, когда Тэхён перед ним показывается: на нем темно-серые, слишком сильно широкие штаны, которые болтаются по полу, и белая свободная футболка с надписями на спине. Омега прикусывает губу, разглядывая его в военной форме — неподвижного, с широко расставленными ногами в мощных черных берцах; вальяжно, под его темными глазами, движется прямиком к колонке, нажимая кнопку «play».

любимец твоих дьяволов — Jah Khalib

      Музыка, исходящая из динамика, разносится по всему помещению, с каждой нотой набирая обороты в звуке. Тэхён проходит в самую глубь, встает напротив него — все еще так близко, но уже слишком далеко.       И начинает танцевать.       А взгляд: глаза в глаза.       Не сводит с него своих цветочных омутов, как и Чонгук с него, следя за каждым дерзким и одновременно изящным действием.       Омега жестикулирует каждое действие, полностью отдается танцу, забирая всю энергию из этой хищности и дикости, которой смотрит на него Чонгук, нарастая с каждой секундой.       Тэхён падает на колени, прогибается в спине, вытягивая сексуальные бедра как можно выше. Тянется руками по полу, словно вцепляясь в него когтями лишь бы удержаться. Толкается вперед несколько раз, переворачивается и ведет ладонями по телу, поглаживая себя. Пальцы касаются губ, приоткрывая рот и вновь ведут ниже — к груди.       Эмоции играют важную роль — Ким чувствует каждое движение, слушается свое тело, мысли и испытываемые эмоции после каждого слова.       Поддается бедрами вперед, делая глубокий толчок. Зажимает крепко в кулаке футболку, тянет ее с силой, будто та ему не поддается, и начинает тянуть ее выше, снимая себя и показывая молочное кружево, оплетающее его голое тело и не скрывающее за собой совершенно ничего.       У Чонгука легкие застывают на месте; не получается вдохнуть и грамма свежего воздуха. Медовая кожа блестела от падающих на нее лучей; Тэхён добивает: закрывает веки, вытягивая длинную шею под свет, гуляет пальцами по телу, лаская себя.       Разводит ноги шире, поддается вперед.       Первый припев: толчок к нему.       Еще один и еще.       Омега тянет к нему руки, смотрит с такой мольбой, словно хочет, чтобы его притянули к себе, спрятали за своей спиной и согрели в объятиях.       Но Чонгуку запретили трогать.       Как бы ему не хотелось сейчас сорваться.       Прошла всего минута нахождения его в этой комнате.       Тэхён ползет к нему на коленях, придвигается к ногам и поднимается, вставая прямо перед его лицом. Ведет ладони по своему телу, наглаживает, закусывает губу, игриво наклоняя голову вбок и, следя за его реакцией, такой каменной выдержкой, продолжает.       Не танцевать, а соблазнять.        Совращать. Заставлять сорваться с места, схватить его и забрать себе.       Чонгук не мог оторваться. Его зрачки расширялись, поглощая и без того темную радужку. По телу разливается тяжелый, давящий жар.       Тэхён задыхается вместе с ним.       Грудная клетка вздымается, а в кровавых глазах так и пляшут те самые дьяволы, сводящие Чонгука с ума.       Тэхён не останавливается. Встает к нему ближе, поворачивается спиной и поддается назад бедрами, резко наклоняясь вперед, обхватив щиколотки руками. Медленно поднимается и вновь срывается на резкие толчки. Движется вокруг мужчины и высасывает из него все его эмоции.       Водит пальцами по губам, опускает их постепенно ниже, разглаживая ключицы, прикасаясь к груди, спрятанной за кружевом боди. Нежится с собой, весь такой податливый, почти в его руках, но не дающий прикоснуться.       Мучение.       Падает назад, облокотившись на локти. Разводит ноги и делает опять эти толчки в воздух.       На втором припеве руки вновь касаются одежды. Омега укладывается на живот, подхватывает резинку спортивок и тянет их вниз, оголяя сначала свои бедра, потом и полностью себя.       Остается только в одном кружевном боди, которое ничего за собой не скрывает. Бронзовая кожа сочится сквозь нижнее белье, запах кружит разум.       Чонгук сжимает руки крепче. Он еще ни разу не моргнул, боясь упустить хотя бы одно движение.       Это все для него.       Тэхён как игривая кошечка сжимается, поднимаясь на колени. Движется вновь к нему медленно, глаза блестят, в них горит огонь. Касается его бедер аккуратно ладонями и неторопливо встает, подходя ближе.       Расставляет ноги шире, укладывает руки на чужие плечи и немного присаживается, задевая ягодицами возбудившуюся плоть, что ощущается сквозь плотную ткань штанов.       Жар обдает оба тела, Тэхён поднимает голову альфы за подбородок, чтобы смотрел прямо на него и Чонгук с легкостью подается, тяжело сглотнув вязкую слюну.       Хочется пальцами воткнуться в нежную кожу на бёдрах, сжать со всей силы в себя и не отпускать. Но он какого-то хрена все еще держится, медленно поглощаясь безумством, в которое его с такой легкостью толкает парень.        Тэхён сексуален, красив, прекрасен в каждом своем движении. Талантливый, слишком хорош и уверен в себе, что Чонгук зажимает челюсти. Низ живота тянет, член каменно стоит, упираясь ему в штаны: глаза так и увести не получается.       На последнем припеве Тэхён вжимается в его плечи, утыкается носом в щеку, опускаясь ниже и толкается бедрами вперед, словно седлая мужчину сквозь одежду.       Любимец твоих дьяволов.       Нос бродит по шее. Очередной толчок, плавное, скользящее движение ягодиц по паху.       Твоих дьяволов.       Твоих дьяволов.       Чонгук дышит с каждым разом все тяжелее.       Задыхается.       Любимец твоих дьяволов.       Тела сталкиваются. Вновь становятся одним целым.        Тонкая талия блестит, движется в замедленном действие — такая идеальная, созданная для двух его ладоней, в которых он идеально поместился.        Ягодицы опять скользят по члену.       Твоих дьяволов.       Омега мажет языком по коже, вылизывая спрятанные под ней черные вены.       Твоих дьяволов.       Пульс учащается. Чонгук забрасывает голову выше, давая больше доступа, но Тэхён опускает ее ниже.       Чтобы смотрел на него.       Любимец твоих дьяволов.       Продолжает тереться об его член, нагло, без стыда. С ответным возбуждением и последними секундами выдержки.       Твоих дьяволов.       О, Чонгук уверен — его собственный дьявол уже проглотил бы Тэхёна.       Полностью, и даже не подавился.       Напал на него со всей дикостью, разорвал это чертово боди, раскромсав кружево на волокна, насытился прекрасным телом вплоть до самого предела, до каждого сантиметра его кожи, и проглотил.       И мы играем не по правилам.       Они очень давно играют не по правилам.       Нарушают все законы норм и правила этикета. С каждым днем творят грязь, с каждым разом делая все хуже и заходя все дальше.       В самую глубь разврата.       В самую глубь любви.        Дядя с племянником, которые восстают перед всеми счастливой семьей, любимыми родственниками, а по ночам жадно отдаются друг другу, отдавая свои тела на растерзания. Крадут свои голоса, вырывающиеся в стоны, пожирают вплоть до нервных окончаний, и не останавливаются.        Они играют в этой игре, нарушая все правила и законы.       Они рушат все нормы.       Они покорны, подвластны своей любви, окутывающей их с головой.       От этого невозможно избавиться, когда ты тонешь в этом без варианта выплыть на берег.       Никто из них не выплывает, продолжая тонуть друг в друге с невыносимой тягой.       Любимец твоих дьяволов.       Тэхён любимец его дьяволов.       Тэхён его.       Омега последний раз скользит по нему и падает на него ослаблено с прерывистым дыханием. Музыка выключается, погружая их в тишину, нарушаемую лишь тяжелыми вдохами.       Тэ расплывается в горящей улыбке и поднимает поплывший взгляд на Чонгука, чьи черные глаза, наполненные возбуждением, смотрят в ответ. Чувствует, как в него утыкается твердый стояк и довольствуется собой.       Он никогда не проигрывал в подарках для него.       Никогда.   — Ну как? — спрашивает горячо, кусая без того искусанную губу. — Понравилось?       Выдыхает на прилипшую ко лбу челку. Весь месяц учил, готовился, но молчание альфы вместо ответа на вопрос в нем вызывает усмешку.       Чонгук только глотает тяжело, облизывая темные губы черным языком. Слова застряли в глотке, без тяжести произнести их невозможно. — Теперь можно трогать? — Прорывается сквозь зубы.       Тэхён смеется с серьезного, неподвижного лица мужчины и хватает его за ладони, укладывая их себе на оголенный зад, вжимая в себя.       Больше Чонгук не сдерживается.       Со всей силы в него вцепляется, грубо сминая нежную кожу пальцами. Вгрызается в губы с жадностью, с первобытной дикостью и поднимается со стула, резко поваливая Тэхёна спиной на пол и накрывая его своим телом сверху.       Руками врывается в молочное кружево и тянет его в разные стороны, разрывая его на омеге. Отрывается от губ парня и припадает к медовому телу, всасываясь в него до красных отметин.  — Самый лучший подарок на день рождения. — С треском разрывает остатки вещи, оставляя парня полностью голым, с рыком произнося: — Весь мой, только мой. — Только твой… — Вскрикивает Тэхён громко, когда его неожиданно перекидывают на живот, придвигая за ягодицы к себе. Расплывается в живой ухмылке и открывает широко рот, когда в него резко входят на всю длину.        Во всем доме слышны непрерывные крики, громкие, протянутые стоны и рычание. Чонгук вжимается в его спину грудью, давит под собой, прижимая щеку к полу и трахает, грубо, сильно, не давая продохнуть.       Тэхён хватается за воздух, скользит потными ладонями по полу, по стеклу огромных окон и желает за что-нибудь зацепиться. Глаза закатываются от каждого толчка внутри, он весь течет под мужчиной, который даже не думает его выпускать из своих рук. — Чонгук! — Кричит он, обильно кончая под себя от бурно накрывшего его оргазма.       Каждый поцелуй мужчины на его коже обжигает. Чонгук кончает в него: глубоко, размашисто, полностью заполняя спермой, смешивающейся с смазкой, текущей по красным бедрам вниз.        Тэхён не чувствует собственного тела, размякшего от каждого действия Чонгука. От его сотворения, которое он с ним делал.        Алерамо разворачивает его к себе, смотрит на его усталое, но довольное лицо и целует в губы, поднимая на руки и унося в ванную, где уже с заботой смывает с него всю грязь, принимает душ и вместе с ним переодевается в домашнюю одежду, с нежной улыбкой разговаривая с размякшим и выдохшимся парнем.       На кухне они сидят уже ближе к позднему вечеру. Едят остывший за столько часов праздничный ужин, который приготовил Тэхён, и разговаривают. О многом, обо всём.       Вспоминают, окунаются в эти воспоминания вместе и наслаждаются друг другом.       Тэхён — сидя на коленях у альфы, а Чонгук — сидящим омегой на нём.       И им вдвоём слишком хорошо. Спокойно, тихо, морской бриз приятно ласкает уши, ветер пробивается сквозь тела, заставляя поежиться.       В этом доме больше никого нет, кроме них двоих, и Чонгук бы хотел, чтобы так было всегда. — С днём рождения, любимый. — Говорит ему Тэ, зажигая свечи на торте и поднося к нему, чтобы он загадал желания.       Потому что Чонгук слишком сильно любит его.       Без него навряд ли он когда-то уже сможет.       И когда дело доходит до свечей, он не закрывает глаза, загадывая желания. Он их попросту не боится.       Смотрит в свои любимые цветочные омуты и просит только об одном:       Чтобы они всегда были вместе.       Во всех вселенных, конечно же.       По-другому у них и не получится.       Они — до последних атомов.       Даже в другой Вселенной они найдут друг друга — иначе просто не получится.       Как бы ни пытались сопротивляться своей тяге — всегда притягиваются только сильнее.       Иначе они попросту не умеют. ***       Будничные дни в лабораторном центре скрашиваются разговорами, тона которых повышаются с каждым разом всё больше.       Первую половину дня Чонгук проводит на базе, которая находится почти в трёх часах езды от города; вторую задерживается в лабораторном центре, ходит под дудку отца. Радует только то, что брат приехал и мозги ебут ему не так сильно, как весь этот месяц при их отсутствии.       Чонгук на всё говорит Лину нет. Ни с чем не соглашается, но делает вид, что всё происходит наоборот. С центром в Риме связаться труднее; никого не получается переманить на свою сторону, пока здесь есть отец. В Сеуле продвигается всё медленнее, но движение есть: генератор начинают делать.       И обо всём этом знает только Чонгук. — Ты не думал над тем, кто это мог быть? — спрашивает у него Хисын спустя несколько минут раздумий после разговора. Вышли вдвоём покурить. — Может, надо до базы данных центра добраться?       Думал. Искал. База данных давно уже полностью лежит на флешке.       Чонгук знает, кто мог это всё устроить.       Знает только он.       Младший Алерамо кивает слабо головой, делая глубокую затяжку. — Может.       Тушит бычок об подоконник, не показывая ни одной эмоции на лице. Брат его сканирует взглядом, выпуская густой дым. Внутри что-то подсказывает, кричит всем телом, что он что-то знает, но Чонгук продолжает молчать, не говоря ему ни слова.       Значит, и вправду ничего не знает.       Он бы ведь ничего от него не скрывал.       Они же братья.       Двери на закрытую территорию открываются, привлекая их внимание к себе.       Джин.       Старший омега оглядывается, убеждаясь, что мужчины находятся здесь одни и скалится от неприятного сигаретного запаха, подходя к ним.        Хисын улыбается слабо супругу и тянет к нему руку, приобнимая за плечи. Чонгук смотрит на них недолго и наклоняет голову к часам, сверяясь с временем.       Почти девять вечера. — И где ты был в свой день рождения, наглый альфеныш? — с прищуром спрашивает Джин, но с такой интонацией голоса, словно приказывает ответить.       Пользуется тем, что они находятся здесь втроем. Думает, может, Чонгук хоть сейчас ответит, где был тем вечером. По их возвращению в поместье к двенадцатому часу младший уже был дома, куда тогда исчез на несколько часов?       Хисын, поражаясь своему мужу, давит в себе усмешку. — Не твое дело. — С долей безразличия.       В глазах огонь от проведенного вечера со своим львенком загорается. Блядский оскал на губах оседает.       Каждый из старших это подмечает, удивляясь по-своему. — Отлично провел время? — Осведомляется брат, уже надумывая в голове догадки.       После этой то ухмылки.       О, Чонгук отлично провел время. Насладился подарком Тэхёна, насладился самим омегой, вкусив его тело и яркий насыщенный вкус.       Да, я отлично провел время, оттрахав вашего сына до синяков на коже.        Со всей любовью, дикостью, частицей разврата, которую они разделяют на двоих.        С добровольной отдачей своего тела ему в руки. — Тебе даже не снилось такое времяпровождение.       Не снилось, в голове фрагменты того, как мы с Тэхёном спим, не всплывали.       Даже одной догадки в их головах не было, что уже почти два месяца они делают друг с другом, как пожирают, как насыщаются своими телами. — Нашел себе уже здесь кого-то? — Предполагает Алерамо, сверля его взглядом.       Джин кусает щеку изнутри, наблюдая с прищуром.       Чонгук смотрит на часы вновь, подмечая ровно девять вечера. — Не ваше дело. — Тебе уже тридцать лет. Так и планируешься остаться одиноким стариком до старости лет?        Если Тэхён захочет скрываться дальше — то так и будет.       Будет для всех, но не для него.       Он не собирается держать их отношения взаперти, уверен и в том, что и Тэхён этого не хочет — он просто еще не готов к реакции Джина. К их разговору. Чонгук не торопит, но и через время продолжать делать вид, что они просто дядя с племянником — глупо.        Все уже ведь и так очевидно, просто внимательность в их семье — не то, чем обладает каждый из них.        Хисын и Сокджин в этом деле самые бестолковые, хотя Чонгуку иногда становится интересно, как эти двое нашли себя в своих профессиях.       Своего сына они понять и узнать полностью так и не смогли.  — Куда ты так торопишься? — Джин клонит голову вбок, следя за его действиям, видя, как Чонгук постоянно смотрит на часы. — Всего девять. — Уже девять. — Поправляет альфа, направляясь к двери.       Старшие вздыхают. Они здесь явно задержатся минимум на два часа, хоть и рабочий день и вправду подошел к концу. — Годы идут, а Чонгук всегда первее всех уходит домой, стукнет только время в нужный час, — хмыкает Сокджин, подмечая эту долгую, сохранившуюся сквозь года привычку младшего. — Появится возможность свалить раньше — Чонгук её не упустит, — поддакивает супругу альфа. — Ты никогда не задерживаешься.       Чонгук останавливается около дверей, сжимая ручку в своих руках. Стоит недолго, думая, и поднимает голову к родным, всё же проговаривая тусклым голосом: — Тэхён с десяти лет живёт дома один и каждый день ждёт, когда мы вернёмся с работы, потому что постоянно оставляем его в одиночестве. Он сильно скучает, потому что у него даже почти друзей нет, только стены вокруг. — А в голове разговор пятилетней давности, давящий болью в груди, плач и фраза «всегда жду вас, как собака». Чонгук все года прокручивал его крики в голове. — Родители пропадают на службе, а по возвращении тонут в другой работе, вновь его оставляя.       Сокджин хмурится, закусывая губу. В глазах стоят и обида, и мысли, что его терзали, когда он это осознал. Хватка мужа на его плечах становится тяжелее, Хисын тоже вмиг тускнеет. — Кто-то же должен был всегда возвращаться домой.       И он возвращается. Всегда.       Он ведь обещал.       Его всегда ждут.       Даже когда он находится рядом, но слишком далеко. — Будто ты, приходя домой, не закрывался в кабинете или в своей комнате, — тяжело сглотнув, тихо говорит ему Ким.       Чонгук горько хмыкает. — Ему было важно, чтобы дома он был не один.       Двери за собой закрывает громко, оставляя родителей с их мыслями, в которых они должны ковыряться сами. Без его помощи.       Выходя из лабораторного центра, Чонгук как можно дальше уходит от здания и только потом набирает номер Хосока на своём телефоне.       В Корее сейчас обеденное время, так что альфа ему отвечает быстро, почти с первого раза, слушая внимательно очередную просьбу.       После окончания звонка Чонгук смотрит на здания центра в последний раз и напрягается во всём теле, резко обернувшись назад. В двадцати метрах от него на проезжей части стоит черный мерседес, что, словив его взгляд, резко трогается с места.       Желваки твердеют.       Он садится в автомобиль, выезжая с парковки и мчит по ночным дорогам со всей скорости.       В голове миллионы мыслей.       Но сейчас он едет туда, где его ждут с нетерпением, потому что он отправил сообщение: Вы: Я уже еду.       Едет туда, где стоит только припарковать машину и зайти в дом, как в коридоре на него уже запрыгивают, обхватив торс ногами и, обняв за шею, радостно целуют в губы, прижимаясь к щеке своей. — Ты сегодня рано. — Раньше на несколько часов обычного. У них есть время, которое они могут провести вдвоем, не прячась в спальне. — Поужинаем на улице? С видом на ночное море — романтично же?       Чонгук водит глазами, проходя с ним вглубь дома, крепко держа на руках. — Не хочешь погулять? Съездим в город.       От такой идеи у Тэхёна глаза загораются ещё больше, что заставляет Чонгука слабо улыбнуться ему в ответ.       И что сейчас у этого парня в голове, раз он смотрит на него так хитро, задумавшись? — Это же будет считаться свиданием? — Это и есть свидание.        Чонгук поднимается с ним по лестнице, наблюдая за эмоциями. Он ведь явно уже что-то задумал.       Да такое, что, видимо, даже боится громко говорить, наклонившись к его уху и шепча: — Давай красиво оденемся? — утыкается носом в щеку. — Будто мы с тобой два обычных человека, живущие в мире спокойствия и у которых первое свидание, где они должны шикарно выглядеть. Не как обычно.        Альфа хмыкает.       Такая обычная просьба.       Будто они два обычных человека. — У меня нет ничего из «шикарного».        Тэхёна устраивает подобный ответ: Чонгук ведь согласился, просто у него нет подходящего наряда — как думает он. Но Тэхён, лично, в этом проблему не видит. Целует его в щеку и спрыгивает с рук. — У меня есть, — показывает он указательный палец, запуская альфу к себе в комнату.        Мужчина смотрит на него вопросительно, когда Тэхён наклоняется к своим пакетам, стоящим по всей комнате — места для них в шкафу уже нет, да и все равно все придется увести обратно домой.        Тэхён ему давно показал, что они купили, Чонгук многое помнит, все на нем рассмотрел, но на два больших пакета, которые придвигают к его ногам, он хмурится, ибо их он видит впервые.       А Тэхён прикусывает губу, уже ожидая его увидеть в том, что он покупал специально для своего мужчины, пока папа стоял в примерочной. ***       Ночью Рим казался чем-то пустым, но одновременно завораживающим и не живым. Однако камни под подошвой говорят об обратном —на данный момент здесь самое живое место из всех, которое когда-то было на волоске от смерти.       Чонгук шел неспешно в своих твердых берцах, глухо отбивая по камням в классических штанах и черной рубашке, которые ему сегодня достал Тэхён из своих пакетов. Все село идеально, размер в размер. Омега и впрямь знает его всего, несмотря на то что он сильно изменился в теле за такое огромное количество времени.       Сам Тэхён выглядит прелестно. Или как он сам сказал изначально — шикарно. Впрочем, как и всегда. В черной майке, открывающей его ключицы, узких брюках и коротком пиджаке с золотыми пуговицами. Лакированные туфли блестят, украшения идеально вписываются под его загар с его внешностью и цветочными глазами.       Они приехали на Via dei Fori Imperiali, прямиком к Колизею, к старинным развалинам. В такое позднее время нет никаких людей; желтые фонари освещают им путь, ветер бродит по всем свободным местам, лаская их и обволакивая собой.       Идут, держась за руки, слишком близко друг к другу, а все вокруг — родные места, которые они обошли в свое время ни одну сотню раз.        Вблизи амфитеатр не казался руинами. Арки зияли чернотой; свет луны поблескивал сквозь открытые развалины, поддаваясь свету фонарей. Темное небо расселилось полотном ярких звезд, но и те будто бы пропадали, стоило им подойти к источнику света намного ближе. — Взгляд папы пугает меня с каждым разом все больше, — рассказывает Тэ, поднимая взгляд с дороги. — Почему ты на это никак не реагируешь?  — Не устал тревожиться об этом? — вопросом на вопрос. — Я не тревожусь,— отрезает он, кусая губу. — Просто переживаю.       Чонгук ведёт взглядом. — Давно ты стал на всем подряд зацикливаться? — Тэхён вздыхает. — Если переживаешь, то поговори сейчас, ты ведь сам тянешь. — Я не знаю. — Чонгук останавливается вместе с ним на месте, слушая. — Если ему это не понравится и он скажет, чтобы мы расстались, то я ведь так не поступлю. Его мнение вообще никак не повлияет на наши отношения, а если он одобрит, то это будет очень хорошо, без всяких проблем. — Собирается со словами, а Чонгук ждет его вывод мыслей до конца. — Не хочу с ним ссориться без причины, если всё же будет, как в первом варианте. Это ведь и вправду не причина для ссоры, это мой выбор и отношения. Для них это может и неправильно, аморально, но не для нас. Сейчас не тот момент, когда нужно это обсуждать. Слишком много всего вокруг происходит, без того наваливая проблем. Я в эти проблемы не вписываюсь, ты же знаешь. — Думаешь, что Джин сорвётся на эмоциях? — Давно не хочет спрашивать про Хисына. Уверен, что насчёт него Тэхён точно не будет париться.       А может, о нём не хочет думать вовсе потому, что его боится ещё больше, не представляя, чем это может обернуться.       Чонгук эти пять лет жил с братом спина к спине, всегда рядом, всегда вместе. Но чувства к сыну брата всегда держались только в его голове: мучительно, но с привычной выдержкой молчать. Его это ломало, отдавало болью во всём теле и одновременно давало держаться до конца, давало надежду бороться за кого-то.       За его любовь всей жизни, о взаимности которой он узнал в день своего исчезновения.       Чонгук не боялся, не тревожился реакции брата. Он просто не хотел. Не хотел, чтобы Хисын об этом знал. Об этом никто не должен знать, это ведь так для них неправильно.       Он тоже так думал, постоянно себе об этом твердил.       Но когда живёшь с мыслью, что завтра ты можешь не проснуться, ты не позволишь уйти или отпустить. Ты будешь держать его рядом с собой до последнего удара сердца, под которым его бережёшь.       До окружающих, которые когда-то тебе были близки, дела уже никакого нет совершенно.       Перед друзьями скрываться он уже не видел смысла. Юнги и Намджун узнали почти всё сразу, как только они познакомились. Всю историю от и до, пока Хисын спал во время их очереди охранять их тайный дом.       Узнали об их сильной любви и дне расставания на неизвестный срок.       Чонгук отсчитывал каждый день с мыслями о том, что он обязательно вернётся.       Вернётся к своему львенку.       Бессмысленный отсчёт дней сразу приобрёл смысл, объясняя всю ту боль и тоску в глазах. Чонгук стал понятен без всяких догадок о том, что его мучает после.       Тэхён на его слова кивает согласно. — Не хочу, чтобы мы из-за этого перестали общаться. Мы стали близки за это время, не как раньше. — Признаётся он, схватив его вторую руку. — Но он всё равно не знает о том, в кого ты был влюблён все эти года. — Не догадывается, знает. — О таком страшно было говорить всегда. — Без раздумий. — Он бы точно не понял и навряд ли подпускал бы тебя ко мне после. — Я бы всё равно нашёл способ. — Притягивает к себе, говоря в мягкие волосы и приобнимая за талию, возобновляя шаг. — Джин нас за это не убьёт. Смирится, попытается понять, но даже если не сразу, то в этом не будет ничего ужасного. — Я знаю. — Тогда прекрати об этом думать. Чем больше будешь так делать, тем больше Джин будет нас подозревать и всё произойдёт так, как ты себе и надумал. — Говорит Чонгук, но резко останавливается, смотря на ничего не понимающего Тэхёна. — Хотя нет, он нас убьёт.       Омега сглатывает, прикрыв глаза. В голове моментально всплывает много не очень хороших мыслей и поворотов событий, которые он успел себе надумать. — Почему? — Вырывается из него хрипло.       Чонгук, словно всё это слишком очевидно, отвечает: — Мы выпили бутылку вина из его коллекции, забыл? — Альфа расплывается в улыбке, когда Тэхён на всю улицу начинает гундеть. Он уже столько успел надумать! — Что? Ты не видел Джина в гневе? Он же за свои бутылки всех нас уложит без ружья!       Тэхён, всё ещё не в силах отойти, бьёт его по груди и несдержанно смеётся.       Боже, ну почему он над ним так издевается? Ещё ведь улыбается так… — Папа тебе не сказал? — Смотрит он на него, облизнув губы. — Что именно? — Уточняет Чонгук. — У него во время той тряски разбились все бутылки.       Чонгук от услышанного закрывает глаза, поджимая губы. Уши незаметно дергаются, воздух медленно втягивается через ноздри. — Почему ты мне не сказал об этом раньше? — Сипло спрашивает, улыбаясь. — Как бы я хотел увидеть его лицо…       Тэхён хохочет. О, он уже представляет эти побои. — Нельзя над таким издеваться! Ему вообще-то от этого грустно и больно.       Чонгук сжимает ладонь в кулак. — У меня бы была такая над ним власть, Алакей. — Трясёт этот кулак, показывая возможные возможности. — Надо завтра утром ему об этом напомнить. — Не смей! — Приближается к его лицу, твёрдо запрещая. — Он эту коллекцию всю жизнь собирал. — И лишился её за пару минут, — добавляет Чонгук, довольно целуя смеющегося Тэхёна в губы.       Наверное, всё же он лишил своего любимого мужчину такого удовольствия. Но сделал ведь это ради папы, чтобы Чонгук не давил на больное.       Ему это засчитается в копилку, когда они всё же поговорят о них?       Прогулка продолжается вместе с бесчисленными разговорами и прерывистым молчанием. Тэхён прижимается к груди Чонгука, когда тот обнимает его за плечи и смотрит на Колизей рядом с ним. — Какой же он всё-таки огромный. — Сколько раз видел, а размеры этой постройки всегда его поражали.       Два тысячелетия стоять на одном месте и так сохраниться… — Римляне не верили в меру, они верили в вечность. — Чонгук тоже смотрит, подняв взгляд кверху, но уткнув нос в светлые волосы. — Это величайшая в истории человечества одержимость порядком.       Тэхён поворачивается к нему. Глаза блестят пролитой кровью, вглядываются в его бесконечные омуты. Прислушивается к его голосу. — Императоры строили это всё не ради удобства, а чтобы доказать богам, что человек может быть выше них. Они прокладывали дороги через горы, возводили акведуки, тянули свои легионы к краям земли только ради того, чтобы Рим стал центром каждой мысли и каждого вздоха. — Продолжает рассказывать он хрипло эту выученную и когда-то услышанную историю из уст отца. — Римская империя — это то, что захватывает твой разум целиком. То, ради чего ты готов просыпаться на рассвете, проливать кровь, предавать и созидать.       Заводит руку ему за шею, трогает горячую кожу, водя пальцами по венам; отвернуться никак не может, как бы у него не получилось. Тэхён ему не позволяет оторваться от него, не даёт отойти ни на шаг.       Чонгук не хочет. Никогда не захочет от него уйти. — Это была не просто страсть. — Шепчет он громко, но чтобы слышал только он. — Это было тем, что постепенно становилось твоим смыслом жизни. То, что ты защищаешь до последнего вздоха, даже если весь остальной мир говорит, что это всего лишь груда старых камней. — Римская империя была центром вселенной? — Также тихо спрашивает Тэхён, наклоняясь ближе. — Для кого-то она навсегда останется центром вселенной. — Шепчет в ответ Чонгук, но уже в губы, которые накрывает своими, поглаживая пальцами его щеку. — Как и ты для меня.       Вокруг него будет крутиться только его жизнь; ради него он и спасёт весь этот мир, когда-то развязав войну. Только ради него.       Только ради своего центра вселенной.       Цветочные глаза… его самые любимые на этом свете глаза с кровавыми узорами, алыми лепестками, отражающие всю любовь вселенной к нему. Чонгук бесчисленно сильно в него влюблён.       До последнего атома.       Целует нежно, с прерывистым дыханием, ночной тишиной и жалким освещением луны, которая сопровождает их ночное свидание, пряча в своей звездной тьме мешающих их любви людей.       Сквозь зубы цедит ему в губы, с одержимостью в голосе, с вечным чувством любви: — Моя личная Римская империя.       Его центр вселенной.       Его, его, его, его, его, его, его, его, его.       И никто не посмеет его у него отобрать.       Отдав собственную жизнь, Чонгук никогда не отдаст его. Ни в единой вселенной, в каждой он заберёт Тэхёна себе — только ему принадлежит, только для него был рожден.       Только в его руках его жизнь держится.       Его атомы всегда находят его атомы.       В каждой Вселенной.       А Тэхён продолжает в нём тонуть, утопать, не ища того, за что смог бы схватиться, чтобы выплыть на берег. Вцепляется в него руками, сжимает, держится только за него — за того, кто тянет за собой, кто поглощает его в своей любви.       Никогда его не отпустит.       Найдёт в каждой Вселенной.       Потому что только для него был рожден.       Не возвратиться домой к полуночи было отличным, единогласным решением. Никто не хотел возвращаться, ложиться спать с теми самыми мыслями о забытом и нескончаемом сне, что мог в какой-то момент не прекратиться, став вечностью.       Вдоволь нацеловавшись в машине, оставив её в гараже, они вышли из неё и, держась крепко за руки, поднялись вверх по склону, по темным дорогам, ведущим прямиком в тёмный лес.       Никому не хотелось беспокоиться о том, задумывался ли кто-то об их пропаже. Удостоверились ли, что двое сейчас находятся не дома? Задались ли вопросом, куда они исчезли?       Было слишком всё равно.       Природа в ночное время не пугала, когда рядом был Чонгук. Море бушевало, разбавляя твердую тишину, небо светилось; глаза уже привыкли к темноте, не воспринимая её как какой-то страх. Всё было перед глазами, стоило только присмотреться.       Чонгук привёл его к глицинии.       К огромному дереву, стоящему на вершине, откуда виднелось поместье Алерамо.       Сплетённая древесина, похожая на перевязанные меж собой канаты. С тяжёлых, узловатых ветвей вниз обрушиваются тяжёлые гроздья цветов. Они похожи на виноградные кисти. Длинные, иногда доходящие до метра в длину, образуя живой, колышущийся занавес. Едва уловимый лавандовый цвет, переходящий в чернильно-фиолетовые концы. Запах цветов густой, дурманит разум, кружит над головами.       Чонгук заводит его прямо под неё. Садится на холодную траву, облокотившись спиной на его ствол и тянет за собой, усаживая к себе на колени, вжимая в себя. Губы встречаются друг с другом, языки сплетаются, дышать становится проще, легче.       Здесь их никто не найдёт.       Здесь им слишком хорошо.       Здесь они только вдвоём.       Вещи слетают с тел, летят в непонятные места. Следы от поцелуев блестят от лунного света, запахи смешиваются, поддаваясь цветочным нотам, воздух кончается в лёгких после каждого соприкосновения друг с другом.       Чонгук нежен, ласков, гладит его тело, заботится об удобстве, меняя положение, но не убирая с себя. Лижет в каждом доступном месте, пытается согреть своим дыханием, спрятать за собой даже здесь.       Никого не подпускает.       Только он один слушает нежные тихие стоны, предназначенные только для его ушей. Только он целует манящие губы, прикасающиеся только к его губам. Только он ласкает его тело, которое всегда только ему в руки предоставляют с полным доверием.        Укладывает на свою рубашку его спину, зажимает над головой запястья и вбивается аккуратными и долгими толчками в податливое тело, лаская своими поцелуями. Дышит им, насыщается каждым вздохом, каждым сантиметром его тела, каждой частичкой его души.       Тэхён прогибается в спине, соприкасаясь с его холодной грудью. Прижимается к каждому оголенном участку, хочет услышать то, что никогда не скрывают от его ушей.       Наслаждается его запахом, его присутствием.         Его существованием в его жизни…       Как же сильно он его любит…       До самого рассвета, до первых лучей солнца они лежат в объятиях друг друга. Уста связывают не только разговоры, но и требовательные поцелуи, в которых просто невозможно не нуждаться.        И все связывают их атомы любви.       Тэхён застегивает на себе пару пуговиц рубашки Чонгука и смотрит на его оголенную спину впереди себя, кусая губу изнутри. В глазах появляется пелена.       Он ведёт по коже ладонью, касаясь каждого шрама.       Каждую тысячу шрамов на его любимом теле, разбросанных на каждом сантиметре. — Не смотри, если хочешь плакать, — доносится твёрдый голос из-за спины, не поворачивая к нему головы.       Без слов, по неуверенным касаниям дрожащей руки, понимает, что цветочные глаза уже на мокром месте. — Как я могу не смотреть? — осведомляется он, гулко сглатывая. Придвигается на голых коленях к нему, обнимает и целует между лопатками. — Я люблю тебя, и мне больно от того, что это сделали с тобой. — Ведёт носом ниже, закрывая глаза, лишь бы не плакать. — Ты ничем это не заслужил. Это не уродство, Чонгук. Это боль, испытываемая тобой когда-то, но вечно мной, потому что прикоснулись к моему телу, сделали больно моему любимому человеку, который всегда меня прячет за этой спиной.       Чонгук смотрит на него, повернувшись через плечо. Лбы сталкиваются, оба закрывают глаза, альфа сжимает челюсть. — Я слишком сильно тебя люблю, чтобы не плакать, когда с тобой что-то происходит.       Каждая пролитая слеза стоит слишком многого.       И разве он этого заслужил?       Чонгук успокаивает Тэхёна, заверяет в том, что с ним всё хорошо. Даже успевает поднять настроение, даёт забыться, когда они возвращаются под утро домой.       Тэхён бежит впереди него в одной его рубашке и смеётся, вечно к нему поворачиваясь. Чонгук идёт за ним неторопливо вслед, в одних брюках и держит в руках их остальную одежду, благодаря их мысленно за то, что обувь они оставили в машине.       Он счастлив. Слишком сильно счастлив, смотря на радостного Тэхёна, который вернулся к нему, чтобы поцеловать и вновь убежать вперёд, продолжая смеяться.       Он счастлив быть с ним, кружить в этих бесконечных минутах любви.       Он улыбается. Наслаждается его существованием, его данной жизнью, которую он полностью доверил ему.       Тэхён тоже счастлив: всегда, когда в этом мире просто существует Чонгук.       Ему всё равно на других. Тем более до того, что скажут в их сторону.       Ни один осуждающий их человек, утверждающий, что всё это — неправильно, никогда не поймёт чувство любви.       Той самой, о которой они так долго молчали, чтобы спустя время разделить её на двоих.       Чонгук зажимает Тэхёна в своих объятиях перед входом в дом. Целует его в губы в миллионный раз и только потом отпускает — только вместе с собой, приобнимающего его за тонкую талию.       И чувствуют себя такими счастливыми в этот прекрасный день. Никто из них вовсе не обращает внимание на глаза, которые наблюдают за ними с момента, как только они спустились с горы.       Джин слишком вовремя вышел на балкон выпить чашечку чая.       Всё вдруг резко встало на свои места.