Etherea

«Я молчал из собственного страха,

а не потому, что хотел»

D.M.

      Сеульские дни вновь встречают утро дождями.       Это выглядит жутко, будто они и вправду находятся в заключении, а их народ держат в полном ужасе и страхе. Вокруг дома постоянно ходит охрана, город впадает в тряску в рандомный период времени, продолжаясь неизвестное количество минут. На них могут напасть в любой момент. Погода, атмосфера в воздухе — все бьет к одному месту, подвергая необъяснимой опасности, которая за этот месяц уже перестала тебя пугать.       Страх и вправду постепенно начал из тебя вылезать. Теперь тебе не страшно потерять себя, исчезнуть в этом мире напрочь и забыться.       Забыть о будущем, о котором ты мечтал всю жизнь.       Хосок шмыгает носом, прячась под огромной каменной плитой. На руках у него перчатки, зубы крепко держат фонарик, а дождь так и бьет по ушам, давая своим ритмом сосредоточиться.       В такую мокрую погоду не все хотят выходить наружу, прячась на работе, дома или в кофейне.       Сейчас, в такой час, ему это как никогда на руку.       Отвлекает его от дела телефонный звонок. Альфа вздрагивает от неожиданности: забыл, что не выключил звук. Достает фонарик изо рта, оглядываясь по сторонам со страхом и скидывает с одной руки перчатку, отвечая на звонок. — Да, Сокджин? — начинает с улыбкой, продолжая одной рукой ковыряться в железной будке. — Что-то случилось? — Нет, просто так звоню, — с тяжелым выдохом. Хосоку кажется, что омега даже брови нахмурил. — Ты не занят? Как вы там вообще? Что сейчас делаете? — Нет, не занят. Сижу дома, решил посмотреть фильм, — говорит, слегка приукрашивая свое положение, и громко стонет, когда ток бьет по руке.       Закусывает до боли губу, жмурясь и надеясь, что его не услышали.       От боли все маты мира рвутся изнутри, но он их умело старается сдерживать, продолжая соединять проводки. — Понятно. Как там Чимин? — Как обычно, с Намджуном. — Оба закатывают глаза, хмыкая. Эти двое… — Они хорошо вдвоем спелись, прямо дополняют друг друга. — И слышит это Хосок не в первый раз. За прошедший месяц они много раз успели обсудить новую парочку, часто проводя вместе время. — И не смей закатывать с этого глаза, понял?       Чон мягко посмеивается, пытаясь поудобнее сесть в небольшой каменной коробке. — Я не закатываю глаза, просто их уже невозможно терпеть! — В трубке раздается приятный смех, отдающийся теплом в груди. Да-да, прямо так ему Джин и поверил. — Ты на работе? Сколько сейчас в Риме?       С самого начала звонка по спокойному и даже немного тусклому голосу понял, что что-то не так. В Италии наверняка утреннее время; омега точно должен быть на работе, но почему-то вместо нее он разговаривает с ним.       Без какой-то причины, просьбы — а просто.       Позвонил, чтобы спросить, как дела.       Сокджин после заданных вопросов немного подзамялся. — Да… здесь сейчас десять утра. Решил сегодня остаться дома.       А дальше…       Дальше Джин продолжать боится.       Потому что сам не понимает смысл своих терзаний и того, почему так переживает сейчас, из-за чего и решил позвонить альфе.       Зачем только набрал именно ему… — Расскажешь? — Но Хосок все равно понимает, что что-то случилось. Интересуется спокойно, словно пойдет на все четыре стороны, если его отправят и выслушает, если ему решатся рассказать.       Джин решается. Прикладывает ладонь ко лбу и прикрывает глаза, вдыхая воздух глубоко в легкие. Не может начать все сразу; понимает, что все наверняка будет звучать странно и его могут даже не понять — откуда Хосоку вообще знать о том, что он сам увидел только ночью?       Это ведь даже неизвестно когда началось. — Тебе не кажется, что у Тэхёна кто-то есть?       Хосок гулко сглатывает, замерев на месте.       Что? — К чему такой вопрос? — Пытается звучать наивно, словно он не знает абсолютно все.       Словно это не он подтолкнул этих двоих на главный для них шаг.       Но откуда у Джина появились подобные мысли? Он видел их двоих? Хосоку вообще стоит сейчас говорить о чужих отношениях, которые он обещал прятать вместе со всеми? — Он… как-то подозрительно себя ведет, или ты его с кем-то видел? — продолжает альфа, чтобы понять хотя бы причину возникновения мыслей. — Нет, просто… — слова глотает. …просто сегодня утром, когда я вышел пить чай на балкон, я увидел своего сына, который возвращался домой ранним утром из леса. Ах да, еще он был в одной рубашке и целовался со своим дядей.       А так да, Джин ничего не видел.       Это мучает, это терзает изнутри. И он сам не понимает, почему.       Голова забита мыслями, на работу пойти сегодня не получилось.       Что ему нужно сейчас делать? Завести с Тэхёном разговор, сказать, что это неправильно, или выслушать его объяснения? Может, правильнее будет все сделать без криков, просто поговорить и сделать выводы потом?       Кругом одна работа, сплошной кавардак, и его сын уже оказывается какое-то время находится в отношениях!       В отношениях со своим дядей!       И, видимо, именно это и делало все время его ребенка счастливым и заставляло улыбаться. Его маленький котенок цвел рядом с другим человеком — с слишком близким человеком.       Все это… так много, за столько лет и моментов, все… это так, после этого…       Словно все встает на свои места.       Пазл собирается. — Я не знаю, Хосок. Не понимаю, что меня сейчас мучает в данный момент. Возможно… — кусает губы. — Возможно, и звоню тебе именно по этому поводу, потому что сам я просто не имею понятия, что происходит… со мной?       Боже, как тяжело.       Даже слова в предложения собрать не получается. Голова совсем отказывается грузить. — И что с того?       Джин сжимает ладони. — В смысле? — Что даже если Тэхён находится в отношениях? — уточняет более подробно альфа, запрокинув устало голову на стену позади. — Почему переживаешь сейчас ты? Не нравится, что он с кем-то встречается? — Нет, я…       Что? Что, Сокджин?       Давит себя самого вопросами изнутри.       Тэхён наверняка до сих пор спит — только где именно, он не знает, потому что в его комнате сына он не обнаружил. Но, судя по случившемуся прямо перед его глазами, понятно, где именно спит Тэхён.       Давно?       Приток мыслей из разных русел смешивается, теряя весь смысл.       Он ведь правда может сорваться на Тэхёна, не разобравшись в самом себе, а потом и вовсе пожалеть. И чем это все закончится? Явно не чем-то хорошим и точно не без слез.       Причём у обоих. — Не можешь разобраться, что чувствуешь? — предполагает Хосок, водя фонарем по темным стенам. Дождь до сих пор играет на улице, собираясь в огромные лужи. — Да. Наверное, да.       Хосок чувствует себя в этой семейке личным психологом, которому приходится разбирать чужие проблемы. Такие простые, лежащие на поверхности, которые можно решить по щелчку пальцев, но почему-то все из них любят находить во всём определённые трудности. — Джин. — Зовёт его нежно, собираясь с мыслями, чтобы не взболтнуть лишнего. — Тэхён не глупый парень. Не легкомысленный, не тот человек, который бы делал что-то, не подумав об этом много раз. Мы оба это знаем. — О Чонгуке и о любви к нему он размышлял годами, любил его каждый день. — Он давно не ребёнок, ему уже двадцать лет — это нормально, что он с кем-то находится в отношениях. — Я знаю, Хосок. Знаю, что это нормально, что ему это нужно, потому что раньше меня пугало то, что он вообще ни с кем не общается, а сейчас…       Сейчас он встречается со своим дядей! — Джин. — Вновь зовёт, чтобы на него обратили внимание, чтобы не перебивали. — К чему тогда ты продолжаешь накручивать себя, если ты всё понимаешь? Думаешь, Тэхён бы стал встречаться с тем, кого он не любит? — Не стал, никогда. Потому что ждал всегда одного, кому отдал своё сердце слишком рано.       Джин слушает каждое слово.       С каждым словом понимает, насколько ужасны его мысли… — Тэхён любит и слишком сильно, чтобы это было просто так. Не думай о том, что твоё мнение о его решении, даже если оно ужасное, как-то повлияет на него. Точнее повлияет, но не на их отношения, а на ваши с ним. — И почему такое очевидное ему пытаются донести, а не понимает он сам? — Он влюблён. Находится в отношениях с тем, кто ему не безразличен, кого выбрал он. Не ты, а он и его сердце. — Слащаво, как в самой сопливой мелодраме. Но это такая правда… — Ты не имеешь права решать что-то за него, тем более запрещать. Как любящий родитель ты не должен идти против него, давать непрошеные советы и свои наставления только потому, что тебе не нравится его выбор.       Холод пробирается вместе с наплывом сильного ветра. Слишком долго здесь сидит. — Тэхён бы точно не хотел, чтобы ты его осуждал за его собственный выбор партнёра на всю жизнь. — Молния бьёт где-то вдалеке, заставляя вздрогнуть. Джин всё ещё молчит на том конце. — В его приоритете, чтобы вы всегда оставались близкими без всяких преград. Разве ты хочешь этому помешать?       Не хочет. Никогда не хотел ломать жизнь собственному ребёнку и рушить их отношения.       До сих пор винит себя за то, что так долго оставлял его одного.       Тэхён ненавидит одиночество, но из-за них всех всегда был поглощён в него с головой.       Но даже в такой момент, когда его ребёнок наконец-то счастлив, улыбается каждый день и светится изнутри, он думает об этой неправильности, не понимая, что неправильность всегда была совсем в другом.       Неправильность была в них самих.       Но никогда не в нём. — Ты ведь знаешь гораздо больше, да? — шепотом спрашивает.       Слушая сейчас всё, что сказал ему Хосок, становится слишком очевидно.       Хосок хмыкает.       Терять ему всё равно нечего. — Даже больше, чем ты можешь представить. — Улыбается слабо, ежась от холода. — И дольше, чем ты подозреваешь сам. — И… — закрывает глаза, сильно жмурясь. — Тебе не кажется это странным?       Хосок мягко усмехается. — Нет. Было бы странным, если после всего, через что они вдвоём прошли, Тэхён бы выбрал меня.       Это больно — тогда было точно.       Но сейчас, когда они не видятся, Тэхёна почти что нет в голове. Запах не кажется чем-то нереальным, без чего бы он не смог прожить, а его глаза… Они уже будто бы не те.       Или это он уже не тот. — Поговори с ним, и всё будет хорошо, — даёт совет напоследок, когда телефон начинает вибрировать. — Вторая линия, Джин. Извини, что так резко прерывается звонок, но я думаю, что всё гораздо лучше, чем ты себе надумываешь. — Думаешь? — с нотками сомнения. — Я знаю. И его, и тебя. Вы оба боитесь поговорить, но именно в этом будет ваш выход из навязчивых мыслей, — задерживает ненадолго дыхание, кивая самому себе. — Созвонимся позже.       Хосок сбрасывает, не дожидаясь ответа, и принимает звонок от второй линии. Звонит Чонгук.       В последнее время они стали общаться намного больше. Произошло это внезапно: когда ему на почту пришло анонимное сообщение с посылом. В конце лишь была оставлена подпись: Чон-Алерамо Чонгук.       Отправил всё с компьютера на работе, пока никто не видит. Каждый раз повторяет это действие, удаляя всё за собой, чтобы никто их не поймал.       Обо всём знают только они.       Ни Хисын, ни Лин в этом не участвуют: Хосок либо работает и держит язык за зубами, либо лежит в земле с пулей в голове — Чонгук сильно не церемонится. — Ты где? — слышится грубый голос моментально, стоит взять трубку.       Слышен ветер, перебои со связью, Чонгук явно вышел на улицу, уходя как можно дальше от чужих ушей. — Ещё копаюсь с проводами. — Поджимает телефон к плечу, ставит фонарик поудобнее и возвращается к ящику, где его опять бьёт током. — Да ебаный нахуй! — Давай уже быстрее, — твёрдо торопит, считывая минуты. — Завались, понял? Мне в этом в одиночку копаться не две минуты. — Ты уже месяц над этим копаешься, — цедит сквозь зубы. — Пентагон проще взломать, чем ваш залупный центр! — плюёт ему в ответ, перебирая провода и выискивая тот самый красный, который может обрезать. — Всё, готово.       Месяц. Чёртов месяц он над этим всем работал. Добраться до системной базы — дело пары ночей; взломать всю систему — совсем иное, что было для его опыта впервые, но слишком ужасно с вечными пререканиями Чонгука.       Хосок всем богам молится в благодарность, что того не было здесь на протяжении всех недель. Ему бы все мозги достали при помощи ложки: чтобы дольше и мучительнее.       Выходит наконец из этой будки, весь промокает от сильного дождя и идёт к углу крыши, на которой провёл уже больше часа. Достаёт из кармана отвертку и откручивает болты от вентиляционной трубы.       Чонгук по-прежнему с ним, но всё ещё молчит. — Залез?         Хосок оглядывает тёмный туннель, в котором точно не продохнуть, и уже запасается воздухом, закидывая первым делом рюкзак. — Да, — садится поудобнее, доставая свой ноутбук, и подключается к сети, чтобы выключить во всём здании свет.   — Ползи до самой стены, потом поверни налево, на следующем повороте направо и до конца. Там спустишься ниже, впереди покажется сетка, она выходит в третью кабинку туалетов. Бьёшь по ней с ноги — и она сразу вылетает.   — Я помню. — Не забудь про балаклаву. Спускайся по запасной лестнице, до нулевого этажа можно добраться только через лифт. Выбьёшь из пожарного блока багор и откроешь им лифт. — Говорит всё быстро, без повторений, потому что у них двоих нет на это времени. — Спустишься вниз по канатам. Молись, чтобы свет не включили, иначе тебя убьёт за считанные секунды. — Я понял. — Хрустит шейными позвонками, уже представляя своё приключение, на которое ему дали неизвестный счетчик. Всё зависит только от того, насколько быстро всё починят. — Отключить всё и перегрузить на флешку?   — Перенести на флешку, а только потом отключить.   — Окей, — бегает глазами по курсору и выключает всё электричество в здании в один клик. — Я полез. — Позвони, когда закончишь. — Погоди! — Останавливает его резко, поставив на громкую связь, пока убирает всё обратно в рюкзак. — Вас Джин спалил, что ли?         Чонгук каменеет. — В смысле?   — Он позвонил весь нервный, сказал, что знает, с кем встречается Тэхён. Точнее, я сам понял, что он в курсе о вас, судя по его мыслям.   — Блять… — тянет Чонгук.         Понятно теперь, почему Джин не поехал на работу. — Что он сказал? — Он понятия не имеет, как ему на это реагировать.   — Ладно, разберёмся. — Другого выбора у них всё равно не будет. — Будь аккуратнее. — Бросает последнее Чонгук, и звонок обрывается.       Хосок смотрит на темноту впереди и хмыкает.       И как он, программист высшего стажа, отличный преподаватель информатики, надеющийся на лучшее будущее, дожил до такого?       Это полный пиздец. ***       Тэхён поднимается с кровати только к одиннадцати, сонно открывая глаза. Во всей комнате стоит жуткая жара — пожалуй, именно по этой причине он и проснулся, потому что спать под одеялом столько часов стало уже невыносимо.       Хотя про сон он не может сказать, что воспользовался им по полной. Они вернулись с Чонгуком ранним утром, сходили вместе принять ванную и легли в постель: Тэхён — чтобы уснуть, находясь последние минуты с Чонгуком; Чонгук — чтобы перед своим уходом побыть с ним.         Альфа не ложился спать. Как только Тэхён уснул, поднялся и начал собираться на службу.         Тем не менее, хоть и поспав всего пять часов, омега чувствует себя бодрым. Потягивается, поднимаясь с постели, и идёт умываться, прихватив с собой вещи из своей спальни.       Настроение определённо хорошее. Они провели вместе чудесное время, отдохнули сполна и насладились собой впервые за такой период дольше обычного.         Ему бы искренне хотелось, чтобы так было всегда.       Ухмыляясь своему отражению в зеркале, Тэхён зачесывает вьющиеся волосы назад. Загар блестит от ярких лучей. Он чувствует себя слишком прекрасно.       Покидает комнату, приодевшись посвободнее: в те же лёгкие хлопковые рубашки и штаны. Тапочки шаркают по лестнице; идёт на вкусный запах, понимая, что папа, видимо, постарался и прямо перед уходом приготовил ему что-то вкусное.       Заходит на кухню и пугается, от неожиданности заметно вздрогнув. Глаза становятся в десять раз больше.       Сокджин стоит на кухне возле плиты и готовит блинчики, что-то напевая себе под нос. Не видит его, но точно чувствует — Тэхён знает. Гулко сглатывает и подходит ближе к столу. — Папа? — окликает его, когда он поворачивается к нему с мягкой улыбкой.       Тэхён теряется. Инстинктивно сжимает пальцами рубашку, думая, стоит ли себя где-то прикрывать. — Почему ты не на работе? — прокашливается, присаживаясь за стол.       Глаза с него не сводит, но голову наклоняет вперед, прячась. — Решил остаться сегодня дома. Немного устал. — Натягивает он улыбку, укладывая очередной блинчик к остальным. — Боже, котенок, что за реакция, будто я вообще дома не появляюсь?       Старший посмеивается. Нервно посмеивается, стоит подметить.       Тэхён кусает щеки; к еде вмиг пропадает интерес.       Почему он его так внимательно разглядывает? Он что-то увидел?       Сокджин продолжает готовить, и между ними словно виснет непривычная тишина, прерываемая его мычанием. Тэхён чувствует, как ладони покрываются потом, из-за чего приходится уложить их к себе на колени.       Почему он чувствует себя так странно? — Сегодня мы устраиваем ужин в честь прошедшего дня рождения Чонгука, ты же помнишь?        Тэхён кивает головой.       Да, помнит.       И он уже не хочет на него идти, потому что там будет вся семья. — Да, я помню. — Ты сегодня что-то поздно, — подмечает Сокджин.       Тэхён хочет исчезнуть.       Зачем только спустился вниз… — Поздно лег спать, только недавно проснулся, — выкручивается и тоже начинает наблюдать за поведением родителя.       Почему Джин такой странный? И почему все же не ушел на работу?       Остался ради того, чтобы приготовить ужин? Но ведь мог заказать…       Или…       Боже, Ким Тэхён! Чонгук же сказал прекратить себя накручивать. Чего ты опять начинаешь? Джин же не мог во сне узнать, что они встречаются, а перед ним они никогда не взаимодействовали как пара. — Странно, — поджимает губы старший, делая задумчивый взгляд. — Я заходил к тебе в комнату два часа назад, но кровать была пуста.       Тэхён медленно спускается по стулу вниз, уже не вывозя этот взгляд на себе.       Уже невозможно здесь находиться. Что ему сейчас, черт возьми, нужно говорить?       Как же он лоханулся… — Я в туалет скорее всего выходил, — все же что-то находит.       И какого вообще хрена он продолжает тянуть? У него есть сейчас прекрасная возможность поговорить с родителем о его недавно начатых отношениях, пока дома они находятся совершенно одни, а он… — Котенок, но двери в ванную были открыты, и она была пуста. — Старший ставит локти на стол, выключив плиту, и укладывает на ладони свою голову, вглядываясь в сына с прищуром. — Ты ничего не хочешь мне рассказать? Поделиться чем-нибудь?       Тэхён приоткрывает рот, боясь в эту минуту даже моргнуть. Руки сжимают колени, он неосознанно ерзает на месте, не зная, куда себя деть.       Все, походу, реально попался. — Я… — не успевает он начать, как на всю кухню раздается телефонный звонок.       Сокджин реагирует на входящий, сразу разворачиваясь обратно к плите, где и оставил мобильный. Отвечает на звонок, поговорив меньше минуты, но когда поворачивается назад, чтобы продолжить начатый разговор с сыном, то… …то за столом он видит пустоту. ***       Чонгук сидит за огромным столом в кабинете отца, где полно народа. Лин стоит около доски, где маркером выводит очередные формулы, давая свои объяснения на идеальном итальянском. Все что-то записывают, задают вопросы с его позволения, чтобы уточнить много нюансов. Чтобы узнать, что им нужно сделать, чтобы противостоять другому миру, о котором они знают только с рассказов двадцатилетней давности.       С момента, когда люди из их мира попали в Эфирию всего на пару часов, чтобы понять, что то из себя представляет. Что это такой же мир, только совсем иной — со своими заморочками, правилами и законами.       С другой властью на весь мир, во власти одного человека.       Чонгук пробыл там пять лет.       И сейчас, когда он сидит напротив своего отца, слушая все в полуха, ему кажется, что они говорят совершенно о разных местах.       С легкостью победить людей, которых с детства учили быть готовыми к войне?       Попытаться договориться с человеком, который был бы не прочь захватить и их мир?       Чонгук ведет бровью.       Отец стал слишком легкомысленным, а психика брата расшаталась за последние полтора месяца, проведенных в заключении ЛаМаро, что ему порой тяжело представить, через что прошел Хисын.       Что могли сделать с генералом корейской армии, который на протяжении нескольких десятков лет более тысячи раз сталкивался лицом к лицу с собственной смертью?       У которого на руках погибло много других людей…       Почему его семья стала такой?       Поток мыслей отвлекает вибрация телефона в кармане. Он вернулся с базы пару часов назад, созвонился с Хосоком, но тот не мог закончить все так быстро.       Мужчина хмурится ровно до того момента, пока не видит на дисплее «Алакей».       Поднимается с места под удивленные взгляды сотрудников — уже не привыкать; за столько месяцев его обглазели сотни раз. А вот Лин останавливается в своей речи: — Чонгук! — зовет его, с тяжестью вдыхая, когда двери хлопают.       От Чонгука не слышно и слова.       Мужчина поворачивается к супруге, которая оглядывает его с грустью и сожалением: никого в их семье не устраивают скандалы отца с сыном, тем более когда они всю жизнь были близки. Никто из них не идет навстречу друг другу; оба с тяжелыми характерами.       Им всем тяжело это переживать, даже Лину.       Альфа, промолчав с минуты, вновь продолжает свою речь, чтобы как можно быстрее закончить со всем.       Сегодня у них важный день: празднование дня рождения его младшего сына. Они все должны там присутствовать.       Чонгук идет по всему коридору, уходя как можно дальше и отвечает на звонок, оборачиваясь назад. — Чонгук… — звучит слезно, что заставляет напрячься. — Что случилось? — вмиг беспокоится, сжимая челюсти.       Но Тэхён не плачет. Нет громких всхлипов или истерики. И при этом отчего-то молчит. — Ты не занят? — вдруг опомнившись, спрашивает он. — Нет, не занят, — выдыхает альфа, снимая напряжение и уходя в курилку. — Что произошло?       Тэхён изводится, чуть ли не хныча. — Папа остался дома, — говорит он, о чем Чонгук и без него прекрасно осведомлен. — Я спустился вниз на кухню, испугался, когда его увидел. А он как начал: «Тэхён, почему тебя не было в комнате? Где ты был? Ты ничего не хочешь мне сказать?». Я чуть с ума не сошел!       Омега мычит жалобно ему в трубку, вызывая слабую ухмылку.       Значит, судя по словам уже второго человека, Джин и вправду теперь все знает. — И что ты сделал? — становится интереснее. Черкает зажигалкой, закуривая.       Тэхён, как бы ему не хотелось признаваться в своем детском поступке, закатывает глаза, спускаясь с кровати на пол, и говорит: — Убежал.       Теперь сидит в комнате и прячется, боясь выйти наружу. И ведь еще никто не исключает тот факт, что Джин сам к нему не придет.       Выпуская дым, мужчина стряхивает пепел. Глаза немного закрываются от усталости; ему бы сейчас хотелось быть где угодно с Тэхёном, но не здесь. — Не лучше было просто поговорить? До старости тянуть собираешься?       Тэхён подавленно усмехается.       Не знает, плакать ли или истерически смеяться со всей этой ситуацией. — У меня инстинкт самосохранения сработал, я сам не успел опомниться, когда оказался в комнате. — Со словами Чонгука полностью соглашается: лучше бы уже поговорил и сидел сейчас, то ли плача от реакции папы, то ли радуясь, что все закончилось хорошо. — Что мне делать? Мне из комнаты стремно выходить. — Боишься, что он тебя повяжет и заставит раскаяться в своем грехе? — мягко улыбается, слыша очередную волну скулежа. — Чонгук! Не смешно. — Алакей, я не шучу. Джин военный врач, он на многое способен. — Чонгук слышит бархатистый смех и расслабляется, облокотившись на стену позади себя. — Я приеду, и если он снова захочет с тобой об этом поговорить, то позови просто меня, хорошо? — Омега мычит согласно. — Хочешь, я первый на него наору? — Не надо, я тогда вообще с ума сойду. — Кусает свои искусанные губы и замолкает на несколько секунд. — Ты скоро приедешь? Я уже соскучился.       Соскучился, хоть и виделись всего несколько часов назад.       Львенок…       Единственный, кто не меняется с годами, оставаясь по-прежнему самим собой.       Всегда любим им. — Сегодня ужин, наверное, уже через пару часов приеду.       В ответ слышен выдох от легкости. — Ну, два часа я как-нибудь попрятаться смогу. — Я бы предложил спрятаться в погребе, но места, где есть вино, часто заняты Джином.       Тэхён расплывается в улыбке. — Я тебя очень сильно жду. — Чонгук знает это и поедет как только освободится. — И очень сильно люблю. — Я тоже тебя люблю. — Кивает себе несколько раз и выбрасывает окурок. — Скоро приеду. — Пока? — так не хочет отключаться.       С Чонгуком вся тревожность уходит по взмаху руки. — Увидимся. — А поцелуй отправить?       Чонгук ухмыляется. — Целую, — все же произносит он.       Тэхён довольствуется этим, расплываясь в широкой и радостной улыбке. — Я тоже целую тебя миллион раз. Жду, жду, жду.       Мужчина еще несколько секунд слушает молчание Тэхёна, как он дышит спокойно; а после отстраняется от себя телефон, отключаясь первым.       Убирает телефон в карман после последних гудков и оборачивается назад, встречая в пяти сантиметрах от себя хмурое лицо брата, который слишком тихо к нему подкрался. — Люблю? Целую? Ты реально кого-то себе нашел? — напрямую спрашивает Хисын.       Вышел вслед за Чонгуком, когда того не было уже слишком долго. Думал, что что-то случилось, а сам застал его за интересным разговором с кем-то.       Чонгук не дрогнул ни одним мускулом. — Когда вы уже все свалите? — Я серьезно, Чонгук, — брат тоже в лице не изменчив. — Ты с кем-то встречаешься? Давно? Или ты вновь с Мелани сошелся?       Чонгук останавливается возле двери, оборачиваясь к старшему. Челюсть сводит. — Еще раз я услышу из твоего рта ее имя, и я тебе выбью зубы.       Хисын хохлится.       Хватает Чонгука за плечо, разворачивая к себе, когда тот хочет уйти, и останавливает его с озлобленным оскалом. — Эй, Чонгук, — обращается он к нему, ничего совершенно не понимая в поведении младшего. — Что происходит? Почему мы с тобой просто не можем поговорить о твоей личной жизни? Мы же братья. Я никогда не осужу тебя за твой выбор. Мне ведь просто интересно.       Чонгук смотрит в глаза брата и не может из себя ничего вымолвить.       Он слишком долго держал в себе этот секрет, чтобы так просто признаться.       Его попросту не смогут понять.       Потому что Хисын ничего не знает.       Абсолютно ничего.       И Чонгук бы никогда не хотел, чтобы его брат — не родной по крови, но такой родной в его жизни человек, с которым он вместе рос, на кого хотел быть похож с самого детства, — узнал все не в том ключе. Подумал о его легкомысленности, но никогда бы не смог представить, сколько лет он мучил себя этими мыслями.       Потому что он тоже когда-то думал, что это неправильно.       И Тэхён тоже так не может: не может рассказать все папе из-за страха, что его не поймут.       Они вдвоем могут отпустить самых родных людей из своей жизни ради друг друга — они оба это знают.       Но никто из них не хочет этого делать.       Чонгук впервые уводит взгляд в сторону, чтобы не смотреть в глаза, когда произносит: — Потому что это моя личная жизнь, и никого из вас она не должна касаться.       Выплевывает слова старшему со всей своей привычной грубостью и раздражением — бесится из-за самого себя. Уходит, больше ничего за собой не оставляя.       Если только чувство горечи внутри старшего брата, который тоже не понимает, почему его самые близкие люди стали другими. ***       Ужин начался в согласованное всеми время. Пришлось постараться в последние дни, чтобы освободиться пораньше абсолютно всем. Лин, конечно, твердил, что работы не покладая рук, но Сунхи с Джином смогли его переубедить, ссылаясь на довольно важный аргумент.       День рождения его младшего сына, который они не праздновали много лет.       Семейный вечер за ужином, поздравления — их семейная традиция, ценность, которую они не могут упустить.       Но Тэхёну иногда кажется, что заботит это не всех. Желанный когда-то всеми ритуал и времяпровождение вместе словно и вправду со временем превратилось во что-то неважное в какую-то обязанность. В дни, которые никому не сдались, но приходится делать вид, что все совсем наоборот.       Как, например, сейчас.       Они сидят все за столом, за которым собрались около двадцати минут назад. Из звуков — только приборы, бьющиеся о тарелки с вкусной едой и просьбы что-нибудь подать.       Все слишком… сдавлено. И подавлено. Да, именно так.       Весь день он просидел в комнате, искренне радуясь тому, что папа к нему за это время ни разу не зашел из-за подготовки к ужину. За это время он и сам успел собраться, подготовиться к вечеру и вышел только тогда, когда за ним зашел уже пришедший с работы Чонгук.       Его тарелка полна еды — он ни к чему не притронулся. Только водил вилкой, делая имитацию того, что ест. На деле не мог даже кусок в рот затолкать, чтобы тот на всякий случай не застрял в горле.       Он сидел рядом с Чонгуком — прямо в притык.       Не напротив, а рядом. Слишком близко, даже отступа в один сантиметр не было.       Напротив сидели родители.       Лину и Сунхи словно не было до них дела вовсе; они попросту не видели ничего необычного, как и отец, а Джин…       Он смотрел на них в упор.       Тэхён сидел с опущенной головой, но каждый раз, когда ее поднимал, сталкивался с взглядом родителя. В волосах давно уже появился ожог — до такой степени его разглядывали.       И это уже было невыносимо терпеть.       Даже не потому, что он боялся, что тот откроет рот. Ему самому уже хотелось крикнуть ему в лицо: «Пап, да прекрати уже!», но все застревало в горле. Внутри было давящее чувство.       Смелость и силы продолжать держаться ему давал Чонгук.       От него просто исходила уверенность, безразличие ко всем и всему и даже к тому, что устроили этот ужин в честь него. Он спокойно ел, смотрел на него в ответ, когда цветочные глаза упирались в него взглядом, и ни разу не задумался о том, чтобы проронить слово, чтобы хоть как-то разбавить образовавшуюся тишину.       Ему было плевать на все. От этого Тэхёну хотелось чувствовать себя также — с безразличием ко всем и всему. Даже на собственного родителя. Желал просто, чтобы Джин уже сам начал эти скандалы, и плевать, что на эмоциях, плевать, что при всех; просто это уже и вправду не получалось терпеть.       И не только ему одному. — Джин, ты что-то хочешь спросить? — Голос Чонгука режет по ушам вместе с ножом, которым он разрезает стейк, поднимая голову на старшего.       Во взгляде одна готовность напасть первым. Чонгук злится, бесится, сильно раздражен чужим поведением. Не любит, когда так долго тянут, а Джин тянет. Они с Тэхёном оба тянут.       Он тоже когда-то тянул. Ничем хорошим это не обернулось; повторять ситуацию не хочется.       Джин ведет языком под верхней губой, также смотря на младшего. Осанка ровная, белая рубашка открывает вид на острые ключицы; в каждой руке по серебряному прибору.       Все смотрят на них. На этот пересекающийся между ними контакт.       На эту нить напряжения, которую они сами растянули. — Как мясо? Не слишком сухое? — Спрашивает старший, возвращаясь к своей тарелке. Глаза вниз не опускает.       Чонгук прожевывает отрезанный кусок тщательно, отставив нож на тарелке. Под наблюдающими за его действиями глазами опускает освободившуюся руку медленно под стол и ведет ей в сторону — не к своей ноге, а к ноге Тэхёна, сжимая его бедро.       Тэхён замирает. Руки сжимаются в кулаки. Глядит боковым зрением на Чонгука; тот все еще не изменчив в лице.       Зато Джин заметно напрягается, поддаваясь вперед. Бегает по ним глазами: от одного к другому, от каждого к руке, которую увели от его глаз, но явно положили туда, куда он думает. — Вкусное, как и всегда. — Ладонь с ноги Тэхёна убирает и вместе со всем заканчивает и с едой, не желая больше продолжать. — Спасибо за ужин, но я буду вынужден оставить вас. Не спал больше суток, рубит на месте.       Любезничает, выдавливая из себя улыбку для всех. Встает с места, оглядывая каждого; останавливается ненадолго на теплой и искренней улыбке матери, которая ему просто кивает напоследок.       Отец же, склоненный минуту назад над столом, поднял голову и, не глядя на сына, промолвил: — Чем ты занимался всю ночь, чтобы устать?       Сидевшие за столом вмиг напрягаются еще сильнее. У Чонгука сводит челюсть; руки чешутся от того, что Лин не может закрыть свой рот даже во время простого ужина. Не может его просто отпустить, не сказав ничего вслед.       Тэхён падает обессиленно на свои сложенные руки на столе, сжимая крепко волосы.       Как же его это все достало.       Что стало с его семьей? Почему все так сложно! Ему не дают расслабиться на какую-то жалкую минуту… — Настроение всем испортить хочешь? — говорит в ответ Чонгук. — Что ж, в твоем стиле.       Приборы вылетают из рук Лина и вмиг бьются об посуду. Альфа ставит кулаки на стол и поднимается. — Послушай меня сюда… — Прекратили оба! — кричит на них Сунхи, громко ударяя ладонью по столу.       Все внимание вмиг переключается на женщину, которая полыхает огнем. Омега броско оглядывает сына с супругом, которые уставились на нее, и, выдыхая себе на волосы весь скопившийся внутри воздух, она продолжает: — Если у вас двоих есть проблема, из-за которой вы не можете закрыть свои рты, не планируя ее решать, то делайте это наедине друг с другом. — Тон женщины напористо давит, не давая противиться в ответ. — Дома вы скандалы устраивать не будете, работа будет обсуждаться только за пределами этих стен, перед Тэхёном, чтобы даже не смели появляться вдвоем, уяснили?       Чонгук молчит, оглядывая родителей. Лин не смеет ничего говорить в ответ, присаживаясь обратно за стол, но даже здесь ему Сунхи не позволят успокоиться. — А ты, — тычет она на него указательным пальцем, — если продолжишь заставлять Чонгука подчиняться тебе в работе, морить всех своей нервотрепкой и потыкать, я клянусь тебе, Чон-Алерамо Лин, я не поленюсь подать на развод, потому что именно из-за тебя сейчас всей нашей семье приходится быть не семьей.       Сунхи уходит, не позволяя продолжить скандал — потому в этом доме их не будет. Лин ее услышал; ослушается — последствия ему известны.       Потому что она больше терпеть не намерена.       Чонгук не задерживается — уходит вслед за матерью, ибо Тэхён после его кивка подниматься из-за стола отказался, но и разговаривать с кем-либо после — тоже.       Тэхён не пошел вместе с Чонгуком, хоть и очень хотел. И жалеет об этом тогда, когда остается наедине с родителями, но тут же выдыхает, когда и они тоже поднимаются.       Лин куда-то уходит, скорее в спальню к жене; отец выходит на улицу, чтобы закурить, а Джин убирает все со стола.       Они снова вдвоем. Тэхён дает возможность папе начать этот диалог, завалить его вопросами с ног до головы, помогая ему с посудой. Хочет попросту, чтобы это все закончилось, но почему-то именно сейчас Джин молчит и в его сторону не смотрит.       Все так на него давит…       Хочется закрыться и исчезнуть.       Сейчас даже непонятно, было ли лучше, когда он всегда оставался один, или же сейчас, когда он со всей семьей. ***       Грудь, укутанная в черный лонг, медленно вздымается от каждого выдоха. Глаза закрыты; одна рука лежит под головой, а вторая находится на животе.       Чонгук дышит спокойно. Все тело заполнилось усталостью; клонит безумно сильно в сон, но отрубиться никак не получается.       Тэхёна до сих пор нет ни в одной из комнат, хоть и прошло уже около часа. Ни одного постороннего звука, пусть он и слышал шаги за дверью из-за чуткого слуха.       Неторопливо открывая веки, Чонгук недолго смотрит в потолок помутневшим взглядом. Глотает вязкую слюну и все же поднимается с кровати, направляясь к выходу.       Только вот дальше комнаты он не уходит — останавливается в тот момент, когда видит напротив Джина, упершегося руками в перила и глядящего беспрерывно вниз.       Если он здесь, то где Тэхён?       Он идет к нему молча. Джин в его сторону не смотрит, все держа голову опущенной. И когда Чонгук до него доходит, то только тогда видит, куда уставился старший.       Тэхён был на первом этаже. Сидел за старым пианино, сгорбившись над клавишами и молчал. Не играл, был абсолютно в полной тишине, немного покачиваясь из стороны в сторону — Джин за ним просто наблюдал, думая о своем. Судя по лицу, разговор так и не состоялся. — Давно вы вместе? — нарушает скопившееся безмолвие Сокджин, поворачиваясь к нему. — С того момента, как я вернулся, — отвечает моментально, без какой-либо утайки и мысли о том, чтобы продолжить молчать.       Джин хмурится.       Прошло уже больше двух месяцев.       Это настолько долго продолжается?… — И долго вы собирались молчать? — продолжает заваливать вопросами. — Мы? — уточняет Чонгук.       Взгляды сталкиваются.       Чонгук молчать не собирался, но и разбрасываться словами тоже. — Тэхён боялся с тобой поговорить, и мы оба пришли к тому, что пока он не настроится на разговор, молчать будут все, — спокойно отвечает Чонгук, вновь возвращаясь к сидящему омеге.       Все? О них знали все? — Почему он боялся со мной поговорить? — не понимает Джин. Разве он не должен знать? Что вообще значит «боялся»?       Он ему не доверяет?       Чонгук по тону голоса старшего понимает, что тот в замешательстве. — Я что, какой-то убийца, чтобы меня бояться? — интересуется он у Чонгука, сжимая перила крепче.       Он ведь его сын, а он — папа.       У них же одна кровь…       Что он сделал такого, чтобы его собственный сын боялся с ним поговорить? — Чего он боялся? — переспрашивает Чонгук, потому что сам не понимает того, что конкретно непонятно Джину. — Тэхён весь месяц хотел тебе об этом сказать, но ему было страшно за твою реакцию. Что ты из-за работы, из-за скопившихся эмоций наговоришь ему то, чего сам не захочешь говорить. Он боялся услышать твое мнение насчет любовных отношений со своим дядей. — Четче проговаривает каждое слово, чтобы до Джина дошло абсолютно все. Вся ситуация — с самых ужасных сторон. — Джин, ты для него дорогой человек, и для него важно твое мнение. Если бы оно было не положительным, то он бы все равно выбрал меня, даже если бы вам пришлось прекратить общение навсегда.       Чонгук знает все исходы каждого события и все страхи Тэхёна.       Потому что он тоже боялся.       И потому что он тоже всегда выберет его.       Джин кусает щеку внутри, поднимая голову к потолку. Давит в себе горькую усмешку, ощущая в глазах некое щипание. — А тебе, значит, плевать на мое мнение?       Ты ведь тоже мой родной человек. — Нет,— Чонгук качает головой в стороны.— Мне плевать на мнение каждого в этом доме. Абсолютно каждого человека. — Поправляет. — С недавнего времени мне плевать абсолютно на все, что скажут про нас.       Еще несколько лет назад он думал об этой неправильности, о том, что скажет про них их собственная семья. Как они вообще могут быть вместе: племянник и его дядя.       Он его желал, хотел, неистово сильно любил и одновременно проклинал себя за свои дрянные мысли.       Сейчас он понимает лишь одно — Тэхёна он никому не отдаст. Он жизни без него попросту не видит.       Ее без него и нет.       Отказываться от него просто потому, что не получилось кому-то угодить…       Ему проще убить себя, нежели жить в той вселенной, в которой его нет. — Я не собирался ему запрещать ничего, но… — глотает слова, не в силах собраться. — Чонгук. Вы дядя и племянник, почему тебя это не волнует? — Потому что мы не дядя и племянник.       Никогда ими не были.       Это формальность. Вынужденная мера.       Они друг для друга никто; они разные; у них в венах течет абсолютно разная кровь.       Они не дядя и племянник.       Сокджин открывает рот в безмолвном молчании и тут же его закрывает, уже не в силах найти то, что может сказать.       Потому что он тоже думал. Много вспоминал, а после разговора с Хосоком уже и вправду не осталось ни одной причины, чтобы хоть в чем-то усомниться.       Тем более после того, что сказал Чонгук… — Ладно, я… — Чонгук смотрит на него выжидающе; Джин вбирает воздух в лёгкие, чтобы собраться с мыслями. — Возможно, я когда-то и подозревал, что Тэхён тебя любит. Не так как родного человека, а гораздо сильнее. Но я не думал, что это все и вправду перерастет в это и что… столько лет прошло, а вы… и ты… — путается в собственных словах, а Чонгук напрягается от каждого произнесенного предложения. — Черт. — Горько он усмехается, закрыв глаза. — Это же все так было очевидно…       Все их переглядывания, эти касания… моменты, когда они задерживались наподольше — всё лежало на поверхности, было прямо перед его глазами. А то, что Тэхён попросился спать в комнате Чонгука, что они стали проводить время вместе слишком часто, их запах…       Всё было так очевидно…       И Тэхён… его детская влюблённость, привязанность к Чонгуку. Все его подарки, злость на Мелани…       Тэхён ведь просто ревновал Чонгука, а он никогда не мог понять, почему тот так к ней относится.       Всё в голове вмиг складывается.       Но Чонгук… разве…       А что вообще насчёт него?  «— Да я за него готов убить любого, не посмотрев. Я готов свою жизнь за него отдать! Готов всю Эфирию уничтожить ради него и семьи! Не ради людей, не ради мира, не ради кого-то другого, а ради него. Лишь бы он был жив и счастлив, потому что мне будет достаточно в жизни и этого, и плевать, что станет со мной. Плевать, если не станет меня!» — вспоминает он чужие крики среди стен кабинета, в котором они были.       Насколько долго это всё продолжается?        Чонгук ведь тогда пробыл здесь меньше недели…       Недели…       Это чертовски мало для того, чтобы полюбить, но слишком достаточно, чтобы принять.       Принять то, что копилось в тебе годами. — Тэхён проводил все течки в твоей комнате с тринадцати лет… — все свои разы, начиная с самого первого. — Я всегда уверял себя в том, что ему просто нужен альфа, близкий для него человек, с которым ему будет проще, кого он будет любить, насыщаться его запахом. Но я никогда не думал, что для него всегда этим альфой был ты и что, находясь в твоей комнате, он не просто дышал, а насыщался... — пазл так и складывается.       Джин дергается, когда его крепко хватают за запястье. Открывает глаза нараспашку и встречается с удивлённым взглядом Чонгука, который на него уставился. — Тэхён проводил все течки в моей комнате?  — Ты не знал? — вглядывается в его чёрные глаза.       Никогда не думал, но сейчас…       Чонгук отпускает запястье старшего и в очередной раз возвращается к Тэхёну. Омега словно и не двинулся со своего места ни разу, так и впав в бесконечный поток мыслей, который не даёт ему шевельнуться.       Что всегда находится в его голове?        Почему он всегда так много молчит?       Молчит тогда, когда это совершенно не нужно. — Чонгук, — окликает его Сокджин, перенимая внимание на себя. — Я не осуждаю вас, никогда бы так не поступил. Я не буду врать, что сначала меня это не пугало; я до сих пор переживаю, но больше меня сейчас волнует то, что Тэхён боялся поговорить со мной об этом. — В глазах таится обида вперемешку с грустью. — Он был счастлив на протяжении этих двух месяцев; я видел это, пытался узнать причину его счастливых дней, но он молчал. Его молчание для меня — как кинжал в сердце, который невозможно вытащить. Я думал, что всё изменилось, когда я вновь вернулся домой; что за эти пять лет мы стали близки. Но сейчас… я не понимаю, что сделал не так. Разве я не заслужил знать о вас? Знать о том, что делает моего ребёнка счастливым… — Джин, я его очень сильно люблю. Слишком сильно и слишком давно. Я его не отпущу, что бы ты ему ни сказал. Но он всё равно боялся. — Отходит от перил, не сводя со старшего взгляда. — Боялся потерять тебя, потому что при любом раскладе выберет меня. Это не минутный момент, Джин. Не недельная влюблённость, а любовь и невыносимая тяга, которая длится на протяжении всей нашей жизни только между нами двумя. Вы не видите этого, но… — голос хриплый, усталый; глаза тяжело держать открытыми, не то чтобы говорить. — Это уже существует слишком долго. Нам тоже было страшно, мы тоже этого не понимали. Но мы потратили слишком много времени на принятие. Я не прошу тебя делать то же самое, но Тэхён твой сын и для него это важно.       Чонгук уходит. Оставляет Джина со своими сказанными словами наедине и спускается под его взглядом вниз по лестнице, прямо к пианино, за которым до сих пор сидит Тэхён.       Омега поднимает на него свой взгляд, полный печали, и жмет плечами, пытаясь выдавить улыбку. Чонгук садится рядом с ним, прижимаясь к плечу. — Я поговорил с Джином. — У Тэхёна от услышанного глаза в несколько раз больше становятся. — Он всё знает. — Я так и думал. — Вздыхает он, произнося шепотом.       Жмурит глаза, падая головой на его плечо. Мужчина обнимает его, прижимая к себе ещё ближе, и целует в макушку.       Чонгук поговорил с ним, а Тэхёну легче не стало.       По-прежнему чувствует себя нехорошо ещё с того времени, как встал из-за стола. — Что он тебе сказал? — Всё так же тихо. — Он хочет поговорить с тобой. — Я тоже. — Поговори, Тэхён. Тебя за это никто не убьёт, тем более, когда с ним уже поговорил я.       Тэхён кивает. Слабо так, еле заметно, но очень чувствительно. Дышит Чонгуком, вбирая его запах во все лёгкие, и расслабляется полностью, ощущая тепло и любовь, которыми его окутывают, лишь бы он чувствовал себя в безопасности.       Чтобы ему просто было хорошо.       Чонгук ставит ладони устало на клавиши, слегка двинув плечом, чтобы расшевелить омегу. Тот смотрит на него недолго, облизнув губы и, понимая намёк, укладывает руки на пианино.       Чёрный рояль стоит здесь ни один десяток лет — слишком старая вещь в их доме. Цвет клавиш уже давно изменился; в нём не было приятных ярких цветов, как раньше; по нему прошлось слишком много пальцев и слоев пыли, чтобы с годами сохранить свой идеальный вид.       Чонгук, подумав с минуты, начинает играть так, чтобы Тэхён с легкостью подловил его мелодию и начал играть в четыре руки.

JE TE LAISSERAI DES MOTS — Doggy

      Их руки сплелись над чёрными и белыми клавишами. Пальцы сталкивались каждый раз, стоило ускориться в темпе. По всему дому разносилась мелодия их игры — той самой, о которой они так долго молчали.       Музыкальные пальцы Тэхёна делали всё по памяти — он просто смотрел за движениями своих рук, которые делали всё за него. Сталкивался с пальцами Чонгука, сплетался с его рукой, сжимая её крепче, и играл вместе с ним.       И всё вмиг пропадает — и люди в доме, и сам дом. Остаётся только он и Чонгук, который был рядом всегда.       Всегда рядом, даже если его закрывала невидимая стена.       Он всегда был рядом.       Тэхён поднимает к нему голову, чтобы посмотреть в глаза — в его любимые глаза, которые всегда смотрят на него с любовью. Через всю усталость и пролитую боль. Своим неживым взглядом Чонгук всегда умудрялся любить его так, как не мог никто.       Чонгук всегда был другим, всегда был его.       Всегда…       Ему никогда не получится расстаться с ним.       Он не переживает.       Никогда…       Чонгук целует его несдержанно, убирая его руки с клавиш вместе со своими. Сжимает его ладони в своих, дышит тяжело носом, сминая его губы и задыхается вместе с ним одним воздухом, пытаясь разделить его на двоих.       Когда же он уже поймёт, что они одно целое…       Лбы сталкиваются, когда дышать уже не получается. Чонгук чувствует его тепло от горячей кожи, смотрит в его цветочные глаза и влюбляется. Опять в него влюбляется, потому что в этом не может быть конца. — Почему ты никогда не говорил мне о том, что проводил свои течки в моей комнате?       Тэхён не отстраняется, когда хриплый голос выводит его из задумчивости, заставляя ответить на вопрос. У него нет сил отстраниться, но и признаваться страшно. Эту тайну он тоже хранил в себе очень долго.       Чонгук только сейчас понимает, почему весь его шкаф пропах родным запахом вместе с кроватью и откуда столько чужих вещей в его комнате.       Омега буквально жил там, где чувствовал его запах — где чувствовал себя в безопасности, пока его не было рядом. — Я боялся, что ты бы стал из-за этого ругаться. — Все свои опасения рассказывает. — Думал, что ты разозлишься, запретишь ходить в твою комнату и я вообще никак не смогу к тебе прикасаться.       Даже если ты не будешь моим.       Чонгук касается его светлых волос, водя носом по щеке. — Я бы никогда не стал из-за этого ругаться.       Никогда бы не запретил тебе дышать мной.       Тэхён полюбил его со дня собственного рождения, с первого дня появления в этой вселенной, любит его и до сих пор.       Он для него был рожден. — Прости, — поджимает губы.       Чонгук укладывает руку ему на шею, надавливая большим пальцем на кожу, по которой ведёт дорожку вверх. — Прекрати за все извиняться. Ты самый невинный человек на всём свете, которого я только встречал. — А повидал он в этой вселенной слишком много. — Простые смертные должны извиняться перед тобой за свое существование, но ты — никогда. — Не делай из меня святого.       Чонгук ужасен — самый мерзкий человек в его жизни.        Но в своих руках умудряется держать его жизнь — самое чистое и невинное, что он мог получить.        И ему дали его на сохранность. — Я слишком сильно люблю тебя, чтобы думать иначе.       Тэхён скатывается плечом к его груди, повисая на нём. Чонгук обнимает его за талию, пробираясь сквозь одежду и сжимает горячее тело, собирая весь ярко выраженный запах своими касаниями.        Омега от него задыхается. Хватается крепко руками за грудки, носом зарывается в его шею и тянет ближе к уху. — Почему мне кажется, что на нас смотрят?        Спина горит от этого прожигающего взгляда. — Потому что Джин смотрит на нас со второго этажа.       Тэхён не поднимает голову. Не хочет в этом убеждаться. — И, зная это, ты продолжаешь меня целовать. — Не думаю, что когда-то появится весомая причина этого не делать.       Тэхён мягко посмеивается. Выглядывает одним глазом из его груди, чтобы посмотреть наверх всего на долю секунды и видит там родителя. Закусывает губу и моментально отворачивается.        Чонгук целует его в волосы, не переставая.       Потому что он слишком сильно в него влюблён, чтобы перестать это делать.       Влюбляться.       День проходит слишком быстро — никто из них не успевает и глазом моргнуть. Погода портится на глазах, солнце уходит, прячется за тёмными тучами, полными воды, дождь льётся и стучит по окнам, не переставая.       Чонгук лежит в кровати под одеялом, сложив руки на груди и смотрит на эти пролитые капли дождя. На часах уже начало двенадцатого; он всё ещё не ложился спать, дожидаясь Тэхёна.       Без него уже спать стало невыносимо.       Двери из ванной, где омега был последние двадцать минут, резко открываются, ударяясь о стену. Чонгук подскакивает с постели, когда видит обнаженного парня, сгибающегося от боли и прижимающего руки к животу, и поднимает его налитое красной кровью лицо, обеспокоено оглядывая лихорадочный блеск в глазах. — Чонгук… — скулит он, упираясь ладонью в дверь.       И его сегодняшнее состояние вмиг дает вердикт того, что с ним происходит. — Львенок, ты весь течешь, — проговаривает он очевидное, наблюдая за тем, как по ногам омеги стекает прозрачная смазка.       Поднимает его вмиг на руки и несет на постель, закрыв везде двери. — Чонгук, мне очень сильно больно, — мычит ему в шею, в которую чуть ли не вгрызается. — Помоги мне, прошу.       Чонгук от него отстраняется ненадолго, чтобы снять с себя одежду, но уже чувствует, как руки к нему тянутся, пытаясь быстрее избавить от ненужных вещей. Он садится на постель, прижимается спиной к спинке кровати и усаживает парня на себя, вдавливая пальцы в его нежную кожу. — Сегодня мы не будем ложиться спать? — Мажет губами по щеке, проговаривая сквозь зубы.       Тэхён мычит, улыбаясь, когда в него проталкивают пальцы и закрывает глаза, жадно вбирая в себя воздух.       Не может попросту им насытиться.       Им двоим невозможно насытиться друг другом.       На протяжении всей ночи Чонгук вбивается в него, закрывая рот ладонью, запахи смешиваются, становятся сильнее, насыщеннее, впитываются полностью в стены, в их собственные тела. Шлепки бьются о стоны, повторяясь вновь и вновь.       А из уст так и слышно бесконечное:       Люблю, люблю, люблю.       До каждого шрама на теле, по которым ведут ладонями.       До последнего взрыва атома во Вселенной.       До бесконечности сильно и слишком долго люблю.