Etherea

«Обычно тем, кто взамен

на вечную любовь просит "ничего",

всегда хочется подарить весь мир»

D.M.

      Подземные проходы под замком не имели никакого освещения. Толком их никто и никогда не посещал, да и зачем они были придуманы вовсе — никто из них толком не знал. Замок для темного бога был построен еще несколько веков назад, как раз перед владениями ЛаМаро. Может, все эти глубокие туннели были выкопаны для удобства во время строительства, может, на этом месте когда-то находились шахты, ибо поместье находится довольно далеко от города: на высокой горе, с туманом вокруг и без каких-либо построек на расстоянии нескольких десятков километров от всеобщей территории.       Можно думать над многим, размышлять вообще обо всем на свете и о каждом месте здесь — спустя столько десятков лет это уже просто стало невыносимо и, скорее, больше даже бесполезно.       Никто из их мира не знает, что будет, когда ЛаМаро сгинет, и останется ли все вокруг на своих местах, как и при его правлении. Наследников нет, родственников и подавно. На каждом участке мира творится полный кошмар. Стоило бы уже привыкнуть.       Юнги вместе с Намджуном двигаются по этим ледяным подземным коридорам, горбятся вперед, чтобы красные мундиры скрывали за собой их головы, пока в руках горят яркие и совсем недавно зажженные факела.       Эти места они знают уже наизусть. Выучены были еще тогда, когда они сами служили у ЛаМаро.       В Эфирии всегда так было: если ты родился, ты уже повинуешься темному Богу. Доверенных лиц для Бога не избирают уже более одного столетия, а вот очередная партия новорожденных солдат и шутов лишними никогда не были.       Их здесь не сотни, не тысячи, не сотни тысяч и даже не миллионы.       Их здесь миллиарды.       Каждый день кто-то умирает от темной руки господина; каждый ходит под прицелом. Побег из замка стоит твоей жизни — один шаг в другую сторону, и ты уже мертвец.       Интересно, как они выбрались? Что ж, история довольно не из гладких. Даже, Юнги бы добавил, что не из возможных. Но, к его великому счастью, рядом с ним всегда был Намджун, который постоянно твердил об одном:       «Нет ничего невозможного»       И ведь вправду не оказалось. Спустя десятки лет мучительных пыток и повиновения темному господину получилось уйти. Точнее быть, сбежать из цепких рук в шелковых перчатках, что душили с самого рождения.       Они бы умерли. Правда. Не смогли бы выжить, если бы были только вдвоем и если бы жили так, как думает темный Бог на самом деле.       Они, как это принято нынче у недавно рожденных эфирийцев, из разряда «счастливчиков», успевших застать счастливое и вполне спокойное время того девятнадцатого века, где никто не страдал от вечного контроля и обрезанной свободы. И они были не вдвоем — здесь таких оказалось тысячи.       И из этих тысяч оказалось намного больше человек, которые тоже смогли скинуть с себя красные мантии и сбежать. Даже если не до конца. Даже если до сих пор находясь в замке.       Они здесь абсолютно все ходят с закрытыми ртами. Никто болтать о лишнем не будет.       Тем более о плане, который уже строится на протяжении пятидесяти эфирийских лет по захвату мира, чтобы вернуть свободу.       Тысячи, а возможно даже и сотни тысяч только и ждут того самого «умереть за свободную жизнь своих детей в будущем», чтобы наконец снять тяжелые кандалы с рук, тянущих их на дно уже столько лет.       Они и есть надежда для других.       Они все здесь — друг для друга надежда на спасение, потому что только они смогут помочь друг другу.       Смерть — вот на что нужно согласиться, чтобы уйти.       Умереть, но выстоять за своих.       Они все здесь были предписаны к смерти с самого начала — умрут они в любом случае.       Только вот сделают они это за свой народ или будут убиты от чужих черных рук — решать только им самим. — Ебучий случай! Его что, блять, в котел к дьяволу уже скинули? Нас не было восемь часов! — запинаясь об очередной камень по пути, ничего не стесняясь и не боясь, спрашивает Юнги скорее у воздуха, нежели у Намджуна, который просто идет прямо и заглядывает в камеры. — Нахуй лучше через дробилку прохуяриться, чем здесь по хуй пойми чему идти!       Джун никак не комментирует, лишь закатив глаза. Пока в коридоре пусто и никого нет, Юнги часто распаковывает весь свой словарный запас, скопившийся внутри за часы молчания. Он вообще молчаливый. Иногда от раздражения просто прорывается.       Но и его можно понять хоть тысячу раз. Они здесь ходят уже около часа, обошли ползамка, весь нижний сектор, где обычно ЛаМаро запирает своих пленников для собственных издевательств.       И самое странное из всего — обошли они все, а вот Чонгука с Хисыном найти так и не смогли.       Им уже нужно добраться до экспериментальной базы, чтобы помочь профессору с заменой стражи и отключкой порталов, а они до сих пор мотаются здесь.       Может быть небезопасно.       По приходе в свой родной мир они время зря не теряли. Вернулись на свою скрытную и охраняемую своими людьми базу, поприветствовали всех и сразу доложили обо всем, что стоит знать каждому.       Сегодня. Со всем этим нужно закончить именно в этот раз, потому что больше терпеть уже нельзя.       Потому что они хотят свободы.       Окунувшись в чужой и по-настоящему нормальный мир, они смогли понять, что теряют уже слишком много лет. Терпеть нельзя, потому что такая жизнь не должна быть мечтой, ее должен быть достоин каждый из их мира, ибо когда-то их всех ее лишили без спроса.       Сегодняшней ночью тысячи людей ворвутся в замок темного бога. Сегодня они закроют порталы и заберут титул власти у того, кто никогда ее не был достоин.       Кто уничтожил весь мир ради своей любви. — Их здесь нет, — заключает Намджун, хлопнув последней дверью. — Ни Чонгука, ни Хисына. Никого.       Ким останавливается вместе с Мином на месте и начинает кусать щеку от изнурения, смотря на друга выжидающе. Они не могут больше ждать, у них на чеку каждая минута. — Наверх мы пойти не сможем, а у профессора мы должны быть уже совсем скоро, — размышляет Юнги, оборачиваясь по сторонам. — Тогда тебе придется идти обратно в логово, искать Джеймса и ехать вместе с ними. Я буду искать Чонгука. Может, его вывели на улицу и скоро притащат обратно?       Намджун покачивает головой. Он понятия не имеет. Одного Юнги оставлять здесь небезопасно. Их люди еще не добрались до замка, но и другого выхода у них больше нет.       Они вдвоем замирают на месте, когда слышат в метре от себя звук открытия дверей. Мантии накидывать на голову уже нет никакого смысла — их застали. Если стража в количестве нескольких человек, они еще смогут справиться с каждым, однако если их тут больше и рядом с ними находится ЛаМаро…       Альфы поворачивают головы и смотрят прямо на человека в дверях. Один эфириец, но в рубашке с манжетами, темной жилетке и с черной маской на лице. Разглядывает их недолго, сжав рукой ручку двери посильнее и не может шевельнуться.       Один из доверенных лиц ЛаМаро. Почти что правая рука Бога, который никогда не относился к солдатам и прирожденным шутам. Лишь омега с золотой кровью черного цвета в собственных венах, который имеет слишком много власти над определенными людьми и всегда находится в замке своего господина.       Юнги, больше не думая стоять на месте, быстрым шагом надвигается на мужчину, который быстро снимает с себя маску и сразу закидывает руки на чужие плечи, прижимая к себе альфу, чтобы несдержанно спустя такое долгое время поцеловать.       Намджун закатывает глаза, слабо улыбаясь и отводит взгляд в сторону, максимально стараясь не вслушиваться в звуки поцелуев. Но, судя по тому, что эти двое не виделись почти что пять лет, сдерживаться и как можно быстрее это прекращать, никто из них не планирует. — Привет, — произносит негромко Юнги, тяжело дыша. Лбы сталкиваются друг с другом, губы постоянно касаются чужих, а руки безостановочно водят по телам. — Как ты? — Как я? — усмехается омега. — Это я должен спросить у вас, Юнги. — Слезы на глазах уже наворачиваются. — Я не видел вас всех почти что пять лет. Иногда только сталкивался с кем-то из стражи, чтобы спросить, жив ли ты, а ты хочешь узнать, в порядке ли я? — Юнги мягко смеется и снова притягивает мужчину к себе, раскидывая поцелуи по всему лицу. — Я очень сильно скучал… — Я тоже, Хосок, очень и очень сильно. Без тебя невыносимо. — Стирает слезы с щек и улыбается нежно, со всей любовью, не в силах наглядеться в родное лицо.       Хосок толком не изменился за эти года. Всё такой же красивый, самый прекрасный. Их вечная разлука…       Юнги ведь даже на пальцах может посчитать, сколько у них всего было встреч за последние пятьдесят лет. Что раньше, когда он был простолюдином, а Хосок — сыном императора, им было не легче, но удавалось урвать хотя бы один поцелуй каждым сладким вечером. Что сейчас, когда они уже столько лет находятся в слишком разных местах.       Он — в вечном заключении у Бога, а он — сбежавший от того самого Бога, что убьёт его при первой же встрече.       Попасть в другой мир и встретить там двойника своего омеги…       Человеческий Чон Хосок похож на его Хосока, но никогда не сравнится с его императорским эфирийцем. — Как ты узнал, что мы здесь?       Хосок кусает губу и прячет взгляд. — Я случайно встретил Джеймса вместе с остальными ребятами. Они сказали, что вы здесь и вновь вытаскиваете Чонгука, поэтому… лишь сложил два плюс два. — Прости. — Альфа вновь его целует, до сих пор не отпуская. — Я не знал, как мог тебя предупредить и где найти. Слишком мало времени.       Омега ему кивает согласно. Он всё понимает.       Они уже давно обречены на вечное заключение. — Сегодня мы постараемся всё исправить. — Заверяет Мин, уводя светлую золотистую прядь волос за ухо. — Сегодня? — Восклицает Хосок. — Вы решили сделать это сегодня?       Юнги только согласно кивает, не вдаваясь в подробности.       У них вправду слишком мало времени. Он бы протянул этот момент со своим омегой ещё на долгие часы, не говоря о годах, но он не может. Даже если не знает, когда они увидятся вновь.       Даже если без гарантии, что вообще хотя бы ещё раз увидятся. У них всегда так было.       Но сегодня они должны попытаться всё исправить.       Нет, они просто обязаны всё исправить.       Быть так долго в заточении и на таком расстоянии друг от друга… уже нет никаких сил терпеть.       Они держатся только ради друг друга.       Умри один — за ним пойдёт сразу же второй.       Потому что друг без друга уже невозможно. Жить с мыслью, что его когда-то не станет — равно смерти в мире живых. — Я не хочу, конечно, отвлекать вас от встречи. — Пара только сейчас обращает внимание на стоящего позади них Намджуна. Ким молча машет Хосоку в знак приветствия, на что получает улыбку. — Но у нас нет времени. Юнги, значит, ты остаёшься здесь и ждёшь, когда Хисына с Чонгуком заведут, а я иду на экспериментальную базу.       Юнги только возвращается обратно к Хосоку, отпуская его ладонь с сожалением на лице, как Чон резко сжимает его руку. — Постойте! — Оглядывает он каждого. — Но Чонгука здесь нет. Его отвели в логово Ганстомии, куда несколько дней назад посадили Тэхёна.       Намджун хмурится, подходя к ним ближе. — Подожди, Хосок. — Не понимает немного Ким. — А где тогда Хисын, если их всех здесь нет?       Хосок тяжело сглатывает, склонив голову вниз. Лицо его хмурится, а из уст подавленно выходит: — Первого Алерамо застрелили неделю назад.       Юнги замирает на месте и тут же поворачивается к Джуну, зарываясь в свои отросшие волосы, проведя ладонями по лицу: — Блять, блять, блять! — А на лице появляется горькая усмешка. — Сука! Мы же всего на пару дней опоздали…       Хосок видит, как двое перед ним теряются. Как уже головой уходят совершенно в другое русло, в другие мысли, которые им сейчас всем не нужны.       У них нет времени. — Юнги, — зовёт он альфу негромко, притягивая его к себе за руку. — Я правда соболезную, но вам нельзя уже здесь находиться. Стража скоро начнёт обход по замку. Джеймс пришёл сюда с некоторыми парнями, скоро подтянутся уже другие. Идите вдвоём, куда вам нужно было! Я помогу Чонгуку с Тэхёном сбежать.       Юнги смотрит на Хосока с болью, сожалением и сильным нежеланием расставаться. Тянется к нему, вновь прикасаясь к желанным губам и согласно кивает.       Им нужно торопиться. — Дождись меня. — Целует его в ладонь, на место, где уже много лет красуется золотое кольцо. — Совсем скоро мы будем свободны. — Всегда. — Шепчет Хосок, кивая и маша ладонью возле лица, чтобы слёзы не потекли опять. — Я тебя люблю. — Больше свободы.       Юнги целует Хосока напоследок и неохотно выпускает его из рук. Идет спиной назад вместе с Намджуном и смотрит только на то, как его любимый омега снова скрывает свое прекрасное лицо за маской, уходя прочь.       Они спасут.       Всех и все.       Ради любви.        Ради вечной любви со своими бесконечно любимыми людьми.       Прямо перед самым концом жизни.        У них у всех и так в каждой Вселенной. ***       Черная кровь течет по рукам, стопам и стекает прямо вниз, падая каждый раз на ледяной пол и издавая громкий звук из-за эха внутри. Болезненный стон рвется из груди. Расплывчатый взгляд медленно собирается вместе с прибывшим сознанием, чтобы увидеть все воедино сразу.       Все тело пробивает болью, а вот руки и ноги невозможно почувствовать, будто они к чему-то прибиты.       Чонгук пытается пошевелить пальцами и тут же сдается это делать, хрипя во все горло.        Он не стоит на ногах. Точно висит в воздухе и прижимается спиной с бедрами к чему-то холодному.       Сглотнув вязкую слюну, альфа пытается повернуться в сторону и дернуть рукой на себя; однако та не поддается, оставаясь на месте.       Глаза увеличиваются в размере, когда он видит, что и вправду прибит всеми конечностями к кресту.       Распяли.       Чонгук несколько раз попадал в замок, всегда это происходило неожиданно, но вот все пытки… ЛаМаро довольно сообразительный человек, постоянно что-то меняет в их программе, однако во многом всегда остается непреклонен. В этот раз Чонгук честно признает: он удивлен.       Это что-то в новинку.        До онемения в суставах.       Альфа хрустит шейными позвонками и зажмуривает глаза, сжимаясь. На губах засохла струйка крови, все лицо побледнело в несколько раз, а тело еще больше заморозилось. Он был как лед. Точнее, скорее, как мертвец.       Да. Именно их здесь и пытаются из всех сделать.        Отсюда, если, конечно, получится выйти, то только живыми мертвецами.       Чонгук старается напрячь плечи, чтобы хоть как-то пошевелиться и разбудить застывший организм. Висеть ему тут еще долго, раз Намджуна с Юнги до сих пор нет. Он вообще не уверен, что именно в этом зале его смогут найти. А вот стража должна будет постараться, чтобы достать его — повесили его определенно высоко, потому что пола он не видит. Может узнать расстояние от ног до низа только по падающим с него каплям крови, к которым, если напрячь слух, можно с легкостью прислушаться.       Не так уж и высоко, чтобы сломать кости от прыжка.       Альфа резко замолкает, перестав даже дышать, когда помимо капель в слух бросаются иные звуки.       Чьи-то стоны и горький болезненный плач.       Чонгук поднимает голову и смотрит вперед, вглядываясь в что-то впереди себя.       В такое маленькое что-то, что лежит вдалеке от него, скрытое за чем-то белым, свернутым в калачик, сжимаясь и содрогаясь с каждой секундой все больше.       Из уст выходит тяжелый и одновременно такой облегченный выдох. — Алакей… — произносит хрипло, совсем негромко, так, что голос раздается среди этих высоких стен.       Этот плач он узнает среди миллиардов.       Все звуки прекращаются в один миг, прервавшись довольно громким всхлипом. Голова вздергивается наверх и медленно вертится по сторонам, разыскивая того, кто мог его позвать. — Чонгук? — любимый и родной бархатный голос шепотом доносится даже с такого дальнего расстояния.       Такой неуверенный, но с такой надеждой.       Чонгук мягко и несдержанно приподнимает уголки губ.       Его львенок, его. Только его.       Наконец-то нашел…       Только в чем он? За чем скрывается? Альфа щурится, пытается увидеть, что на нем за белое полотно. Однако помимо омеги, который снова начинает задыхаться в плаче и стонах, видит огромное белое нечто, что за года жизни в Эфирии тоже уже успел повидать не один раз.       Гантсомия без своих крыльев лежит мертвым телом напротив омеги, громко и также тяжело дыша. Вокруг море пролитой крови, а среди этого всего на ледяных камнях лежит его маленький львенок, почти обнаженный, без каких-либо шансов пошевелиться и накрытый… чужими отрезанными крыльями.       Нет, нет, нет…       Чонгук хрипит, дергая одной прибитой к кресту рукой, чтобы ее вырвать. Сдерживает в себе любые звуки, только вот те все равно выходят из него без остановки, а из-за пустоты вокруг слышны становятся в десятки раз, вновь за собой зазывая: — Чонгук… — Тэхён зовет, цепляется за мысли и за надежду на то, что слышит Чонгука.       Что ему не кажется…       Что Чонгук спасет их прямо сейчас.       Что он не сошел с ума, что он не умер и сейчас слышит его.       Реагирует на каждый его вдох и выдох и медленно, все также сгибаясь на свои колени, поворачивается в ту сторону, откуда слышит. Вытягивает руку вперед и скребет ногтями по камням, пытаясь зацепиться и поползти.       Все ужасно болит. В нем переломано слишком много костей, живот только недавно прекратил расти, а вот боль по-прежнему была в нем.       Он задыхается. Плачет. Чуть ли не кричит…       Сдерживает себя, как только может.       Он хочет к Чонгуку…       С ним ему не страшно, рядом с ним не больно…       Чонгук от каждого звука боли, доносящегося от Тэхёна, весь вскипает злостью. Напрягает руки, чтобы вырвать ладонь из креста и, сжав зубы до скрежета, рычит во весь голос: — Львенок, не двигайся!       Тэхён замирает лишь на мгновенье, вцепившись в камни пальцами. Крылья давят на спину, придавливают его к самому низу, живот все еще не позволяет повернуться. Его давят со всех сторон.       Но он все равно рвется вперед. Рвется к Чонгуку.       Потому что слышит его голос. Видит в нем свое спасение.       Противится словам Чонгука и опять начинает ползти. Делает это до тех пор, пока острая боль не пронзает все тело и горло опять не начинает сводить от очередного оглушающего крика. — Чонгук… мне больно…       Мне очень сильно больно, Чонгук…       Тэхён совсем не понимает, за что именно он держится до сих пор. С каждой секундой он все больше перестает чувствовать собственные конечности, только одну боль, липкую густую кровь и холод.       Такой, что вот-вот доведет его до крайности.       Что ему сейчас помогает? Голос Чонгука, который рвется к нему, и ребенок, что пинается внутри?       Просто больше он не понимает, почему он до сих пор живой…       Чонгук вырывает, наконец, одну руку и прижимает ее к груди, качнувшись в сторону от потери равновесия. Сам он стоять не может, а вот остальные конечности до сих пор прибиты. — Сейчас, Тэхён… — дышит загнано и опять рвется к кресту.       Под плач Тэхёна трясет сцепленными вместе ногами, чтобы вырвать сначала одну, а за ней и вторую. Все тело сразу же отрывается, и вторая ладонь отцепляется с гвоздя уже за секунду, выкидывая тяжелое тело на камни.       Все щиплет, болит, раздражается в районе дырок от острых предметов. Синяки проявились на коже после последних пыток, что не сдвинуться.       Однако Чонгуком движет другое: не остатки сил в теле, не мысли, что это все скоро закончится и ему нужно продержаться еще совсем чуть-чуть.       Им движет сейчас только Тэхён. Его омега, его муж, папа его ребенка, который сейчас вынашивает их дитя под своим сердцем. Его маленький львенок, который умирает от ужасной боли и ждет, ища спасение только в нем одном.       Чонгук всегда будет рядом — он поклялся.       Он не может оставить его одного, если умрет сейчас.       Он не должен умереть.       Чонгук сгибается в коленях, шипя сквозь сжатые зубы, и поднимается. Сплевывает изо рта скопившуюся густую кровь и медленными тяжелыми и немного хромыми шагами идет прямо, не смея моргать глазами. Если закроет их больше, чем на две секунды, то уже не сможет проснуться.       Ему нельзя засыпать.       У них здесь каждая секунда на счету.       Он не знает, что будет дальше. Когда их найдут Юнги и Намджун, когда портал откроется вновь. Не в курсе, сделал ли Салиан что-то из того, что он ему сказал, не проболтался ли он обо всем ЛаМаро. Не открылись ли этой ночью порталы, не разорвали ли их город в клочья?       Вернутся ли они когда-нибудь домой вообще?       Чонгуку сейчас неизвестно ничего. Ему просто нужно добраться до Тэхёна и вытащить его отсюда любой ценой. До остального нет никакого дела совершенно.       Когда омега находится уже на расстоянии десяти метров от него и все пытается ползти в его сторону, Чонгуку вдруг только сейчас бьет в сознание воспоминание места, в котором они находятся.       На весь зал разом раздается отрезвляющая разум сирена. Глаза начинают бегать по сторонам, выискивая активирующиеся хлысты. Тонкие, режущие, длинные — специально созданные, чтобы дотянуться до дракона, который мог начать буянить, пытаясь вырваться с цепей.       Ганстомия всегда прицеплена к одному месту, однако всего одно лишнее движение — и дракона уже начинает сопровождать сильными ударами со всех сторон, чтобы приструнить зверя и заставить его вернуться обратно.       Чонгук уже это видел. Он видел, как здесь издеваются над всеми и как убивают летающих существ.       Слюна скапливается во рту, тяжело втекая в горло. Пот течет с шеи, все вокруг замедляется, когда зал вновь гаснет, а из темноты начинают виднеться терновые плети. — Львенок, не двигайся! — кричит ему Чонгук, начиная бежать вперед.       Только на каждое его быстрое движение тяжелого тела, списывающего датчиками, хлыстов становится в десятки раз больше. Они бьют со всех сторон, почти что достают до середины комнаты, где лежит метровый дракон и такой же почти что неживой омега с белыми крыльями.       Чонгук выгибается в спине, открывая рот в немом крике, когда обжигающий и без того кровавую и избитую до синяков кожу хлыст приходится по спине. Закусывает язык со всей силы, запинается, но все равно продолжает нестись вперед, пока хлысты очередным ударом не сбивают его с ног.       Мычит от тянущей боли и тут же срывается на разрывающий глотку вопль.       Встать уже не получится. Тэхён размывается перед глазами, плачет, видя, как Чонгук страдает и продолжает рваться к нему, чтобы спасти. Сам, не слушая мужчину, старается ползти вперед, совершенно не думая о том, что хлысты могут начать бить и его.       Чонгук ползет к нему в ответ. Хлысты прибивают его к камням, он старается двигаться быстрее, но совершенно не видит того, чтобы омега был ближе к нему хотя бы на один сантиметр.       Вдвоем тянутся друг к другу окровавленными руками.       До сих пор держатся только благодаря друг другу.       Тела сводит, горло продолжает саднить, но никто не останавливается. Чонгук шипит, задыхаясь в собственных криках, что так громко отдаются в ушах Тэхёна. Самого себя альфа уже не слышит. Реагирует только на плач своего мужа, в котором он так сильно нуждается.       Тэхён не знает, скольким богам именно он молился на протяжении всех этих дней, что так сильно ждал Чонгука, потому что, когда наконец чувствует его пальцы, сплетающиеся с его, понимает, что может позволить себе нормально вдохнуть. — Чонгук… — хнычет он, подтягивая мужчину к себе.       Альфа ведет по его руке аккуратными движениями, наконец освобождаясь от мучительных пыток. Прикасается к холодной коже, подползает коленями ближе и берет его за плечи, чтобы отцепить от ледяных камней оголенную кожу.       На огромный живот еще не смотрит, на пришитые вчерашней ночью крылья и подавно. Он только успевает заглянуть в глубь любимых заплаканных глаз, один из которых почему-то изменился в цвете и тянет Тэхёна на себя, пытаясь спрятать его за собой.       Руками крепко обвивает его спину, хочет согреть и сам содрогается во всем теле, ощущая влагу в глазах. — Я здесь.       Тэхён зарывается носом в его шею и вдыхает родной запах, хватаясь за альфу. Его спасение. Его жизнь.       Его все.       Горячие слезы стекают по щекам, обжигают черные от прилитой крови плечи, по которым омега скрежет ногтями. Не может оторваться, больше никогда не отпустит, больше никогда не уйдет от него, даже на один шаг не сможет отстраниться… — Чонгук… м-мне… мне больно… — слышит он рваные слова в районе шеи.       Тэхён иссыхает. Лишается последних сил.       Он от веса крыльев на себе и огромного живота не может подняться самостоятельно.       Они не смогут уйти. — Тэхён, подними голову, — просит Чонгук, подхватывая его пальцами за подбородок.       Тэхён поднимает лицо, смотрит в ответ, сдерживая в себе все: мучения, сломанные ребра, двигающегося ребенка в животе, тяжелые крылья за спиной. Хнычет, ревет, когда Чонгук сцеловывает слезы с его щек. Пытается поцеловать в ответ, когда Чонгук оставляет недолгий след на его губах.       Альфа сам ему слабо и совсем незаметно улыбается. Не зная Тэхён Чонгука полностью, никогда бы не подумал, что мужчина вообще умеет это делать.       Но Чонгук не может не. Он вообще сейчас старается не думать о чем-то другом, пока держит в руках Тэхёна. Смотрит в его глаза и одними глазами только требует, чтобы тот смотрел в ответ и не смел закрывать веки. — Дыши глубоко, — просит и сам показательно делает глубокий вдох и выдох, чтобы Тэхён начал за ним повторять. — Вот так, львенок, давай.       Тэхён дышит и смотрит беспрерывно в его глаза.       Чонгук ему кивает согласно, а сам, вглядываясь в омегу в ответ, чтобы Тэхён не опустил взгляд ниже, тянется рукой к ноге и наощупь ищет в лодыжке спрятанное лезвие, что еще должно было сохраниться, а не сгнить под кожей. Широкие штаны на нем оставили, оголили только другие части. Тело не досматривали, видимо, прошарив лишь одежду.       Медленно, на один глубокий вдох вытаскивает его из себя острый предмет, стараясь не показать ни одну сменившуюся эмоцию на лице. Стирает кровь с лезвия и придвигается к Тэхёну ближе, вновь закинув руку за его спину.       Тэхён дергается вперед, когда ощущает, что пальцы Чонгука ощупывают швы на его спине с крыльями. Опять начинает быстро дышать. — Когда захочешь кричать, укуси меня за плечо. Сильно, как получится. Не сдерживайся. — Сжимает лезвие в кулаке, проходясь пальцами по всей длине швов. Почти что вдоль всей спины. — Потерпи еще немного, Алакей. — Я не смогу, Чонгук… — впивается ногтями в его кожу и качает головой в стороны. — Я не выдержу. — Львенок, нам нужно сейчас уйти. Я не смогу вас унести, если на тебе будут крылья. — Опять показывает вдох и выдох. — Тэхён, я здесь. Осталось потерпеть совсем немного. Нам нужно быстро отсюда уйти, портал совсем скоро закроют. — Прикасается к лицу, оставляя поцелуй на родинке возле глаза и смотрит на него со всей своей любовью, на которую только способен.       На него одного так смотрит. Тэхён знает, Чонгук не может смотреть на него без чувства любви внутри.       Все свое сердце ему подарил. Отдал жизнь с концами, без желания забирать ее назад.       Слишком сильно в него влюблен. Слишком сильно им любим.       Его Чонгук. Только его. — Львенок, вы у меня такие молодцы, что продержались так долго. Я вами очень сильно горжусь. — Говорит самое лучшее, говорит только истинную правду, чтобы Тэхён понял, что он сможет. — Осталось совсем немного, ты же сможешь, да? Еще немного, и мы опять будем дома, в безопасности.       У Тэхёна в глазах пелена. Губа затряслась. Ему хочется кричать уже.       Не смогли они все продержаться. — Чонгук… отец… он…       Чонгук глотает тяжелый ком, сквозь силу произнося: — Я знаю, львенок, знаю. — Знает, просто старается об этом не думать, чтобы не сломаться окончательно. Не сейчас. Каждая секунда на счету. — Алакей, пожалуйста, сделай все так, как я тебя прошу.       Омега сжимает губы со всей силы и перед тем, чтобы наклониться к его плечу, говорит напоследок: — Я тебя очень сильно люблю. — А я вас до последнего атома, львенок. — Вдыхает запах с шеи и прижимает к своему телу настолько, насколько позволяет выросший живот. — Во всех Вселенных.       Заканчивает уже шепотом и в эту же секунду проводит лезвием по еще не зажившим швам. Тэхён вгрызается зубами в кожу до крови и мычит, пока острая боль пронзает спину насквозь. Чонгук ведет скальпелем быстро, опуская его вниз и оттягивает крылья поочередно, чтобы скинуть их с омеги, которому они никогда не принадлежали, в сторону уже скончавшегося дракона.       Ганстомия не умерла сегодня от потери крыльев. Огромный дракон скончался еще тогда, когда у него отобрали свободу. Вчерашней ночью она просто лишилась крыльев — единственного, что когда-то даровало ей на какой-то период свободу.       Она отдала крылья тому, кому была верна и кого оставила в живых даже тогда, когда оказалась освобождена от железных цепей, лежа совсем рядом и умирая. Она отдала свою свободу и жизнь тому, перед кем впервые склонила голову по своему желанию — не тому, кто воспитал, кто породил, желая уничтожить всех и все вокруг, а тому, кто руку помощи протягивал, когда сам старался не глядеть на собственно подступающую смерть.       В этой Вселенной они тоже были связаны. Тэхён за эти сутки, разглядывая пустые стеклянные глаза с разводами, выпустил много слез именно за смерть дракона — за того, кто тоже не заслужил такую ужасную жизнь.       Они были связаны. Не только крыльями, но и собственными душами, что за проведенное время слились воедино.       Случилось это еще тогда, когда они впервые познакомились.       Может быть, они еще встретятся, однако случится это лишь в другой жизни.       Сейчас Тэхён будет молиться за белого дракона и надеяться, что на том свете Ганстомию повстречает его двойник. Тоже мертвый и тоже убитый не по собственной воле.       Убитый когда-то из-за любви и человеческой руки.       Лишенный в какой-то момент абсолютно всего.       Тэхён за эти дни, прожитые в заточении ото всех, понял одну вещь:       Любовь — единственное, что спасет абсолютно каждого. Но и она же всех убьет, если из этой любви породят одержимость.       Потому что он точно выжил благодаря своему Чонгуку, хоть и не раз уже хотел отдать за него жизнь. Они вдвоем до сих пор живы из-за своей любви.       Без нее они бы уже давно были бы никем.       Без любви их бы не существовало.       Когда Чонгук срывает с него крылья, тело хочет упасть назад от резкой легкости. Альфа хрипит, поднимаясь вместе с ним с места, и поправляет его на собственных руках, чтобы было удобнее нести. Омега крепче обнимает его за шею, прижимается, боясь отстраниться даже на миллиметр.       Им нужно идти вперед к выходу. Однако, сделай Чонгук еще два шага, как датчики опять считают их движения, и хлысты снова начнут бить со всех сторон. На третий раз сигнал дойдет уже до стражи.       Они не будут останавливаться. Чонгук обязан донести их в целости и невредимости, даже ценой собственной жизни.       Альфа сгибается в спине, чтобы закрыть Тэхёна собой, и смотрит на огромный живот, который попросту не мог вырасти за такое короткое время настолько сильно. Тэхён может родить уже совсем скоро, в Эфирии им оставаться категорически нельзя.       Чонгук делает глубокий вдох перед тем, как сделать шаг.       Они живы.       Но и одновременно мертвы.       Алерамо срывается на бег и не останавливается, когда в ушах звенит новая волна оглушающей сирены. Прячет только Тэхёна за собой все больше и бежит прямиком к выходу, через несколько метров уже чувствуя удары по спине.       Не падает. Бежит вперед и только вперед. Не обращает внимания на физическую боль, не обращает внимания на собственные оры. Только бежит. Нельзя останавливаться. Останавливаться нельзя.       Чонгук не знает, открыта ли дверь. Сжимает лишь руками тело своего омеги и смотрит вперед, не отрываясь и все еще не смея моргать.       Для него смерть наступает, кажется, именно тогда, когда он видит, что двери перед ними открываются. В тот же момент он и понимает, что хлысты куда-то пропали, и он бежит только по темноте, впервые чувствуя внутри себя страх.       Не за себя, а за омегу в своих руках.       Тэхён не выдержит, если его снова заберут у Чонгука, а Чонгук не справится, если его мужа снова заберут от него.       Он смотрит на белый свет в открытых дверях и видит в них темный человеческий силуэт.       Не стража, потому что стоит не в мантии, а в деловом костюме. Не ЛаМаро, потому что на вид меньше в теле и волосы гораздо светлее.       Однако тоже не менее опасный — это все еще эфириец. И не просто эфириец, а человек, который работает с ЛаМаро рука об руку, который находится слишком близко к темному Богу этого ужасного мира.       Чонгук инстинктивно прижимает Тэхёна к себе еще больше, пока тот не понимает, что происходит, аккуратно выглядывая, чтобы посмотреть вперед. Чонгук сжимает челюсти — впереди них один эфириец, не слишком опасно. Лучше избавиться от одного, пока на них не набежала толпа.       Но омега перед ними вытягивает руки вперед, показывая, что пришел сюда не убивать. Не дает Чонгуку подойти к себе и подцепляет край маски, чтобы снять ту с себя и показать свое лицо.       Чонгук замирает вместе с Тэхёном в изумлении, а вот Хосок до сих пор не может отойти от некой паники, потому что Чонгук на вид не похож на того, кто позволит подойти к ним даже на один метр. — Я пришел помочь вам отсюда выйти, — поясняет спокойно омега, бегая взглядом от одного до другого. — У вас слишком мало времени, чтобы уйти, поэтому я отправил Юнги и Намджуна в экспериментальный центр, а сам пришел сюда. Но, как вижу, вы уже сами освободились…       Хосок слабо и совсем неловко улыбается, продолжая утверждать всем своим видом, что пришел сюда не с плохими намерениями. Только вот от взгляда на омегу в руках Чонгука у него скручивает живот от тревожных спазмов.       Чонгук, не обращая внимания на глаза омеги, направленные на Тэхёна, кивает ему: — Почему мы должны тебе верить? — спрашивает он напрямую. Если сейчас перед ним один из главных замка и он является двойником Хосока из их мира, то кем тогда может оказаться ЛаМаро? — Ты одна из пешек своего Бога. С чего тебе помогать нам?       Альфа делает настороженно шаги вперед.       Хосок поднимает торопливо руку наверх и показывает безымянный палец с кольцом: — Я жених Юнги, — объясняет он, смущенно хмыкая, потому что вообще, в принципе, впервые с кем-то этим делится. — Уже, правда, давно…       Чонгук поглядывает на него недоверчиво. Они находятся здесь дольше, чем им нужно.       Им надо бежать, пока не стало поздно. — Как Юнги мог сойтись с кем-то, кто находится почти лицом к ЛаМаро? Он сбежавший. Предатель. Если его найдет ваша стража, то его убьют. Вы никак не можете быть вместе.       Чушь. Ему сейчас несут полную чушь. Юнги никогда не говорил о том, что у него кто-то есть.       Тэхён смотрит на Чонгука, тихо скуля и вновь начинает тяжело дышать.       Он уже с ума начинает сходить от количества двойников. Он не знает, кому здесь можно верить. — Только не в том случае, когда мы познакомились с ним до создания Эфирии. Думаешь, что я стал доверенным лицом по собственной воле? — спрашивает у него Хосок, выгнув бровь. — Как, по-твоему, Юнги и Намджун каждый раз вытаскивали вас с Хисыном отсюда?       Чонгук тяжело сглатывает, встав на месте. Смотрит на Хосока и не может поверить в услышанное.       Нет… — Что случилось бы с Юнги, узнайте вы все о том, что он встречается с одной из главных «пешек» ЛаМаро?       Чонгук хмурит брови. Он никогда не догадывался о том, что Юнги может скрыть подобное, но, роясь сейчас в своих воспоминаниях, вдруг припоминаются моменты, где Мин часто пропадал из их логова, а по переходу в их мир постоянно рассматривал Хосока.       Альфа кусает губу, не зная, что и ответить.       Хосок вместе с Чонгуком враз дергается, когда Тэхён громко взвывает от боли. — Джеймс, быстро идите сюда! — зовет омега парней, маша рукой из зала.       Чонгук, услышав более знакомое для себя имя, срывается с места и видит своих чернокровных знакомых в мантиях. Те быстро накидывают одну из них на него, а второй накрывает омегу в его руках, чтобы спрятать.       Эфирийцы вокруг них толпятся, чтобы закрыть от чужих глаз и не говорят ни слова. Чонгук поворачивается к Хосоку, который уже тянется к Тэхёну с украденным шприцом небольшой дозы обезболивающего, вкалывая его в плечо омеги быстрее, чем Чонгук успевает среагировать. — Идите в подземный вход, там открыты двери, и стража будет проходить там только через двадцать минут. ЛаМаро должен прийти сюда совсем скоро, поэтому вам нужно открыть портал как можно быстрее и исчезнуть отсюда, — тараторит быстро Хосок, не поднимая головы и укладывая ладонь на живот Тэхёна, нежно ему улыбаясь, когда взгляды сталкиваются. — Малыш, потерпи совсем немного.       Чонгук смотрит из открытых прорезей мантии на Хосока и, прокашлившись, негромко говорит ему: — Спасибо. И извини, что… — Не волнуйся, я уже привык за этот век вечно прятаться, — отмахивается Хосок, перебивая. — Чонгук, береги его. Тэхён слишком много натерпелся за этот месяц, он совсем скоро родит. Идите. Быстрее!       Альфа кивает ему, и Хосок все же говорит напоследок: — Передай Юнги, что я его жду.       И что очень сильно люблю.       Они бегут в красных мантиях по холодным коридорам на выход и не оборачиваются назад. На улице их ждут друзья, которые обязательно помогут выбраться отсюда.       Чонгук наклоняет голову вниз и сквозь мантию видит заплаканные глаза. Темные глаза на любимых цветах — на одном еле заметно красном и на другом, что почернел вовсе — бегают по нему и не закрываются.       Тэхён держится. Сквозь всю боль продолжает держаться, смотря только на него.       Чонгук под мантией находит его руку и сжимает в своей, не останавливаясь ни на секунду.       Смотрит на него в ответ и одними глазами обещает, что все у них будет хорошо.       Тэхён знает. Видит, верит.       Они его дождались. Чонгук их спас.       Они скоро вернутся домой, в безопасность.       Тэхён сжимает его ладонь и моргает, чтобы избавиться от слез.       Домой. Они сбегают от этих мучений домой.       Навсегда.       Он хочет сказать сейчас Чонгуку, как сильно любит его, но не может уже вымолвить и слова без режущего крика.       Чонгук и так знает, что сильно и навсегда.       Навечно. У них всегда навечно.       Навсегда и навечно. ***       ЛаМаро стоит в своем кабинете, в своей привычной позе: спиной к своим подданным, сложенными руками на посохе и прикрепленным взглядом в темное небо с туманом, закрывающим за собой все.       В Эфирии веками ничего не будет меняться. Солнце нигде не светит и в дальнейшем светить тоже не будет. Закроется навсегда за черными тучами и проливными дождями, холод опустится до самого минимума, но даже к нему, темный Бог уверен, их народ сможет приспособиться.       И все же, каким бы великим он ни был, какую бы власть ни держал в своих руках, он все равно не будет жить вечно, хотя и не знает, может, в ближайшее время его ученые, что вечно обречены на изучение всего возможного, создадут что-то такое, что продлит его жизнь; а может, и вовсе дадут что-нибудь наподобие яда, чтобы стереть его с лица эфирийской земли.       Темный Бог улыбается от этой мысли под своей маской.       На этот мир снова обрушится нечто ужасное и отдаст его народу свободу и светлую жизнь, о которой те так яростно мечтают каждую секунду.       Какой-нибудь новый правитель потеряет все из своих рук. Развяжет людям языки, позволит думать обо всем на свете. Даст разрешение высказывать свое мнение и идти против того, кто держал в руках их жизни.       Кто даровал им эту жизнь как Бог, а не убил и не растерзал их как животное еще при рождении.       Этому миру сгореть дотла, если распустить людей и дать им свободу.       Люди уничтожат этот мир — люди уничтожат абсолютно все.       Их нужно держать в узде, чтобы не смели говорить, думать и поднимать даже один малейший взгляд.       Человечество было даровано Богом, но и оно же вымрет из-за самих людей.       Из-за их глупости, мыслей и идей.       Из-за их раскрытых рамок разума, которым они не умеют управлять.       Здесь стало тихо с начала его правления. Здесь должно быть тихо всегда. Без чужих мыслей, голосов и глаз, что смотрели бы с осуждением и только кричали о том, как правильно, а как неправильно.       Ничтожные существа, что вдруг решили создать свои правила и убеждения, чтобы внушать им всем, кто попадется на пути. Чтобы убивать своим мнением и словом.       Лучше, когда всем управляет только один. Когда один Бог решает за жизни других: что можно, а что нельзя.       Чужому после его смерти здесь делать нечего. Кому-то другому он власть не отдаст.       Распустят. Уничтожат абсолютно все.       В его квантовом мире не родился наследник, но квантовый омега его мужа… — Хосок, ты пришел сюда поболтать? — перебивает он монолог омеги, который находится здесь уже с часу.       Хосок, сидящий в кресле за спиной темного господина, резко замолкает, сглотнув. — Мы давно не разговаривали… — пытается отвертеться он.       Все это время он и вправду говорил о всяком и о многом, с каждой секундой надеясь лишь на то, чтобы они все успели сделать. Чтобы его жених вернулся к нему как можно быстрее.       Хосок знает, что он обречен на это проклятье — что Юнги всегда нужно ждать очень долго. Он не знает, сколько на этот раз придется ждать его возвращения.       В этот раз он просто всем сердцем чувствует, что сейчас все будет по-другому.       Веками ждет и забыть не может. Кто-то говорит, что разлюбить можно через время, искра пропадает даже у тех пар, кто всегда находится вместе, а он не может. Всегда любит и никогда не в силах отпустить. Он будто с каждым днем все больше в Юнги влюбляется.       В своего великого воина, который за десятки лет смог собрать огромную армию, которая спасет их мир.       И не только их.       Ему дышать легче стало, когда прошло уже около часа. За это время они точно должны были успеть открыть портал и исчезнуть. Сейчас можно спокойно выдохнуть и успокоить быстро стучащееся сердце. Сейчас ему нужно просто тянуть до последнего, чтобы уж наверняка.       ЛаМаро на его слова вздыхает. — Нужно наведать Тэхёна.       Хосок сжимает ладони на кожаном кресле. Смотрит в пол и спрашивает: — Он тебе понравился?       ЛаМаро по-прежнему стоит к нему спиной. — С чего ты это взял? — Хосок усмехается негромко, обречено подняв взгляд к потолку. — Он похож на твоего мужа. Один в один.       «Ты даже издеваешься над ним так же, как и над Тае», — сдерживает в себе слова. — Он и есть мой муж. Просто из другого мира. И в его животе находится наш с ним сын. — Мой будущий наследник, которого я воспитаю и выращу под себя.       Не ваш. И Тэхён мучения твоего мужа и одновременно родителя не заслужил.       Тае тоже не заслужил, но страдал от собственного сына всю жизнь. — Ты жесток. И любить не умеешь, — без капли страха произносит Хосок.       Они же, вроде как, когда-то были друзьями. — Учить меня собрался? — ЛаМаро разворачивается к нему, склонив голову набок. — Мне до ваших тайных встреч с Юнги далеко.       Омега резко поднимает на мужчину глаза. — Если бы кто-то позволил нам быть вместе, то до тайных встреч бы никогда не дошло, — вспыхивает Чон.       Это он из-за ЛаМаро не может видеться с Юнги. Это он из-за него больше века страдает только по одному желанному мужчине, с которым не может быть вместе.       Это из-за него одного они все живут вот так.       ЛаМаро молчит с минуты, смотря в проницательные глаза сквозь прорези маски, и наклоняется вперед. — Так сбеги вместе с ним, — а за белой маской прячется дикая улыбка. — Только учти, что сразу после этого я пристрелю вас обоих. Или же специально только его, а тебя вновь заточу в своем замке, как принцессу.       Хосок поднимается с кресла и подходит к альфе, вставая напротив. Дышит громко и шепчет прямо ему в лицо: — Ублюдок.       ЛаМаро расплывается опять в улыбке, оголяя зубы: — Да хоть самая мерзкая падаль. Но только вот и твоей жизнью управляю здесь я.       Хосок разворачивается и уходит прочь, больше не в силах находиться здесь.       Рядом с ЛаМаро невозможно. Рядом с ним хочется плакать от каждого слова, потому что каждая буква болью отдает в груди.       Невозможно.       Когда двери громко хлопают, ЛаМаро выходит вслед за сбежавшим омегой. Вместе со стражей спускается вниз, идет к логову дракона и входит внутрь, резко остановившись на месте.       Вышел проведать омегу, посмотреть на то, как он мучился этой ночью под глазами своего распятого мужа, но во всем помещении видит только мертвого дракона и оторванные крылья.       Желваки напрягаются, рука сжимает ручку посоха.       Сбежали.       Мужчина оборачивается назад, быстро дыша. Видит, как из другого конца коридора идет толпа стражи, держащие в руках Салиана, и, не дожидаясь, пока они дойдут до него, быстрыми шагами идет к ним навстречу. — Господин, этот человек отключил все порталы, из-за чего эфирийский народ не может вернуться. Ничего не получается включить, — рассказывает один из стражей, проталкивая Салиана вперед.       ЛаМаро замахивается и бьет омеге сильную пощечину, хватая того за шею: — Где сейчас Чонгук? — рычит альфа, давя рукой на шею сильнее. — Если ты сейчас же не отведешь меня к тому порталу, из которого они вернулись и в котором они исчезали, я убью тебя и твоего Алека.       Салиан, откашливаясь от крови во рту и все еще отходя от ударов на лице, выплевывает: — Алек мертв. Хватит нести чушь!       По омежьему лицу проходит еще одна пощечина. — Тогда ты отправишься вслед за ним, — ЛаМаро щелкает пальцем в воздухе и обходит толпу страж стороной. — Все военные отряды отправить в место, где сейчас действует портал. Немедленно.       В ответ никто не произносит ни слова, но все тут же следуют исполнять приказ.       ЛаМаро исчезает в лифте, и только тогда двое в мантиях переглядываются друг с другом, начиная идти с омегой вперед.       Война, которую они хотели устроить больше века?       Этот день настал. И сегодня они покончат со всем.       Покончат наконец с ужасным Богом, отобравшим у них жизнь. ***       Им понадобилось немного времени, чтобы добраться до логова, но даже на протяжении этого короткого мгновения Чонгук сжимал челюсти каждый раз, когда Тэхён стонал от боли. У него у самого сводило руки, только омегу нести он никому не доверял и держал его слишком крепко даже тогда, когда они проходили через портал.       Это было небезопасно. Тэхёна могло выкинуть из его рук из-за плотности, и лучше было бы, если бы он просто прицепил омегу наручниками к своей руке. Чонгук же просто физически не мог отпустить его.       Тэхён плакал, кричал моментами и закусывал свои крики в его плече. Уже попросту не мог терпеть, изнывал на последних каплях, и когда портал перенес всех в их мир, омега начал задыхаться, хватаясь за живот.       Начались сильные схватки. Живот уже не мог расти, а ребенок все быстрее рвался наружу, добивая Тэхёна изнутри.       Чонгук не терялся ни на одну секунду. Они только ногами ступили на границу университета, как он вместе с Тэхёном на руках и Намджуном позади ломанулся на выход из аудитории.       Юнги остался в Эфирии, чтобы вместе с их солдатами пробраться в замок сквозь стражу. Чтобы наконец покончить со всем и убить темного Бога.       ЛаМаро бы пробрался в их мир в любом случае. Ждать долго не пришлось бы. Если они не приведут его сюда сами, то он быстрее найдет способ активировать закрытые порталы и попасть сюда с тысячами эфирийских солдат.       Чтобы найти их, забрать Тэхёна, убить Чонгука и захватить мир.       Он может появиться через жалкие минуты — у них разное время, за которым не уследить. Эфирийские солдаты в их городе тоже могут заподозрить неладное и начнут нападать на народ, а вскоре и вовсе смогут добраться до них.       Конкретно сейчас Чонгуку хочется протянуть этот момент как можно дольше. Ему нужно спрятать свою семью. — Чонгук! — вскрикивает Тэхён, выгибаясь в спине. — Я больше не могу-у!       Чонгук притягивает омегу ближе к себе, обнимая его поперек груди. Тэхён дышит загнано, кричит от разрывающей каждую частичку тела боли и цепляется за него, стараясь успокоиться.       Пытается каким-то образом замедлить процесс родов, но ребенок уже рвется наружу. — Намджун, езжай быстрее! — Чонгук сам уже не справляется.       Боль в своем теле он не чувствует, а вот за Тэхёна, с которым он сел на заднем сиденье машины, рвется каждую секунду. — Чонгук, я еду, но дорога разбомблена! Мы слетим с нее, если я прибавлю скорость! — рычит в ответ Намджун, выруливая с дырок в асфальте с огромными булыжниками.       Увидев Тэхёна, эфирийцы опешили от его огромного живота, который вырос буквально за месяц. Намджун сказал, что такое и вправду может быть: если считать два месяца беременности Тэхёна в их мире и один в Эфирии, то плод мог вырасти быстрее обычного, а хромос мог довести беременность до крайнего срока.       Ребра бы не ломались, будь Тэхёном эфирийцем, но, к огромному сожалению, омега полностью является человеком. Такой быстрый рост он не выдержит. Роды нужно принять сейчас же.       Чонгук от безысходности вертит головой по сторонам: — Выезжай на другую дорогу! — Чонгук, нас могут заметить. — Намджун! — прерывает его Алерамо, схватив Тэхёна за руки. — Езжай, иначе я сяду за руль сам!       Плевать уже, если заметят.       Если они не доберутся сейчас домой, Тэхён умрет по дороге в дом.       Намджун смотрит на них через зеркало для заднего вида и, не смея протестовать, выруливает на другую сторону, начиная ехать в центр, по самому ближайшему пути в поместье Алерамо. — Чонгук… — выдыхает Тэхён, запрокинув голову ему на грудь и прикрыв веки. — Мне страшно.       Он хватается за руку мужчины и сжимается.       Сейчас он очень сильно боится умереть.       Чонгук сцеловывает с его виска выступившие капли холодного пота, убирает мокрые пряди волос с лица и начинает разминать пальцы рук, разгоняя кровь в теле. — Я буду рядом. — Всегда. Со мной не стоит бояться. — Сейчас мы приедем домой, Джин вколет тебе обезбол и тебе уже не будет больно. Я буду рядом.       Тэхён кивает ему несколько раз подряд, выдыхая весь воздух из легких и еще больше выгибаясь. — А вдруг я… — Тэхён, все будет хорошо! — перебивает его альфа раньше, чем Тэхён успевает договорить все до конца. — Не думай о страшном, ты сможешь. Мы с тобой потерпим всего пару часов.       Омега опять кивает, только на этот раз сильно зажмурив глаза. Берет руку Чонгука и прикладывает ее к оголенной груди. — Я тебя очень сильно люблю. — Больше жизни, больше всего на свете. Единственная его любовь на всю жизнь. Никогда не любил никого так сильно, как Чонгука. Его навечно и навсегда. — Пообещай мне, что ты оставишь ребенка, если меня не станет. Прошу. — Тэхён, не смей так говорить! — Чонгук смотрит на него огромными глазами, но Тэхён одними губами шепчет «пожалуйста».       Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста. — Пожалуйста, Чонгук.       Умоляю тебя. Чонгук, пожалуйста.       Только не убей после меня нашу любовь.       Не поступи так, как сделал твой жестокий двойник из Эфирийского мира.       Это ведь единственное, что достанется тебе от меня, если меня не станет.       Наша с тобой история любви.       Наше с тобой навсегда и навечно.       До последнего взрыва атома во Вселенной.       В каждой Вселенной. — Тэхён, смотри на меня, я тебя прошу! — повторяет бесчисленное количество раз Чонгук, когда машина останавливается на границе дома. — Смотри на меня!       Тэхён смотрит. Из последних сил смотрит на Чонгука, стараясь шевелиться как угодно.       Он правда старается жить. Уже много лет старается. Без Чонгука ему было невозможно, без него ему хотелось исчезнуть. Самые счастливые полгода, которые он провел с ним, заставили его захотеть жить.       С ним хотелось жить.       Первый его поцелуй с ним, первые свидания, первое занятие любовью. Поездка в солнечную родную Италию, месяцы вместе с ним. Возможность прикоснуться, возможность наконец открыто любить.       Их свадьба, их ребенок внутри него, который вот-вот появится на свет.       Тэхён прожил лучшие полгода больше, чем всю свою жизнь, и все это время он провел рядом с Чонгуком. Насладился их любовью сполна, впервые начал мечтать об их совместном будущем.       Ему не дают прожить это будущее. Все время что-то идет не так.       Может, ему давно суждено умереть? Прямо как его двойнику из другого мира, который тоже умер от любви.       От такой неправильной, но сильной любви…       Он должен жить. Если он может держаться и терпеть, то он обязан это делать. Ради Чонгука. Ради их ребенка.       Их сын не должен оставаться один, как и он — он ведь поклялся. Они с Чонгуком будут самыми замечательными родителями. Если нет, то Чонгук и без него станет самым прекрасным отцом.       Чонгук кричит на всех в доме, как только забегает внутрь. Зовет всех, кто есть внутри, а сам бежит в медкабинет, встречая по пути изумленного Джина, закрывающего рот ладонями от увиденного.       Старший омега бежит к ним быстрее, с кухни, не медленнее остальных, идет Хосок, а из гостевой комнаты выходит Чимин, который сначала смотрит на Намджуна и только потом вместе с ним идет к полуголому Чонгуку, который на кровавых руках держит плачущего и бьющегося от пронзающей боли Тэхёна. — Чонгук, что с Тэхёном? — Джин в полной панике оглядывает ребенка в руках альфы и только сейчас замечает его огромный живот.       Чимин, увидев беременного Тэхёна вслед за Джином, вскрикивает, закрывая рот рукой. — Джин, у Тэхёна срочно нужно принять роды! — громко говорит Чонгук, укладывая Тэхёна на кушетку в кабинете и передвигая ее вместе с омегой на середину комнаты. Видя, что Джин стоит на месте с разинувшим ртом, мужчина начинает выходить из себя. — Джин, отомри!       Альфа хватает его за плечи и встряхивает, чтобы старший очнулся. — Как беременный? — Сокджин выглядывает из-за Чонгука и смотрит на кушетку, где его сын скручивается от спазмов, разрывая горло. — От кого, Чонгук? Что с ним там делали?       И снова слезы на глазах и ступор на месте. — От меня, Джин! И ребенок внутри него сломал Тэхёну ребра от быстрого роста!       Чонгук не может стоять на месте и ничего не делать. — Чонгук! — вскрикивает Тэхён, вцепившись руками в кушетку. — Джин, если ты сейчас не примешь у Тэхёна роды, он умрет! — слюни летят изо рта от каждого сказанного слова, а от голоса Тэхёна на глазах образовывается пелена.       Он только от нескольких отрезвляющих пощечин по лицу Сокджина заставляет старшего очнуться окончательно. Сам уходит от него к раковине и начинает намыливать руки, смывая с них кровь с грязью.       Антисептик разжигает кожу; Чонгук натирает себя водой из-под крана полностью, чтобы стать стерильно чистым и чтобы ни одна микроба не попала в кровь Тэхёна. Сокджин ходит вслед за ним, дезинфицирует все, накидывает свой халат сверху и старается сосредоточиться, чтобы руки не тряслись на месте.       Достает все нужное из шкафов, подготавливая место к родам и каждый раз видя собственного ребенка на кушетке — всего в крови с огромным животом — сердце сжимается.       Чимин стоит в дверном проеме вместе с альфами и не может шевельнуться, глядя вперед. Слезы водопадом льют, тело подрагивает от страха.       Что там сотворили с Тэхёном?       Почему он… — Боже мой, — шепчет Джин, подходя к сыну. — Боже мой, Тэхён… — Папа, — Тэхён хотел бы виновато улыбаться, но не мог выдавить из себя ничего, кроме тяжелых стонов. Не так он хотел рассказать о своей беременности. — Папа, мне очень сильно больно…       Джин гладит Тэхёна по вспотевшим волосам, когда Чонгук вводит ему в вену обезбол, подключив аппараты, и начиная протирать все тело мокрыми тряпками.       Сокджина сейчас всего разрывает от чувств внутри.       Он никогда в своей жизни не принимал роды ни у кого. Сейчас у них просто нет никаких иных вариантов. Сейчас ему придется принимать роды у своего ребенка, у которого живот шевелится на глазах. — Джин, нам нужно начинать сейчас, — проговаривает Чонгук, не отворачиваясь от Тэхёна. — Придется резать живот, чтобы достать ребенка.       Сокджин поднимает на альфу потерянный взгляд, что Чонгук уже не может терпеть.       Ему не нужно, чтобы Джин сейчас терялся. Сам он не сможет принять роды. — Джин, я знаю, что ты ни разу не принимал роды, я буду тебе помогать! — Дышит тяжело, смотря то на Тэхёна, который медленно моргает, то на Джина, который до сих пор стоит на месте. — Пожалуйста, начинай!       Сокджин кивнул, сглотнув вязкую слюну. Зажмурился, собираясь с силами, и пошел к шкафу, доставая оттуда скальпель с зажимами.       Чонгук смотрит на старшего, держа Тэхёна за руку, и приподнимает немного кушетку наверх, чтобы было удобнее.       У Тэхёна по вискам стекал пот, дышать становилось невыносимо.       Джин подходит к нему, заглядывает вглубь глаз и просит: — Котенок, слушай меня, — голос изменился, больше не дрожит. — Я сейчас тебе сделаю кесарево сечение. Ты будешь чувствовать боль, но она скоро исчезнет, когда обезбол начнет действовать. Не кричи, не трать силы, хорошо? Дыши. Ровно. Глубоко. Сосредоточься на дыхании.       Тэхён кивает согласно. Чонгук рядом с ним помогает, дышит так, как сказал Джин, чтобы он начал повторять за ним. — Я не смогу! — вскрикивает Тэхён, чувствуя, как скальпель касается кожи. — Папа, больно… мне очень сильно больно! — Знаю, — говорит Джин, но старается не думать о том, что говорит ему об этом именно Тэхён. Режет живот сына горизонтальной полосой, темная кровь красно-черного цвета хлещет прямо по рукам. — Знаю, котенок. Терпи, ты у меня очень сильный. Ты справишься.       Тэхён закричал.       Боль пронзила все тело так, что было невозможно терпеть. Он инстинктивно сжимал руку Чонгука, выгибался на кушетке и дышал. Пытался дышать. — Дыши, львенок. — Чонгука всего изводит. Он ставит стул рядом с кушеткой, притягивает его голову к себе, целует в висок и придерживает, чтобы он не шевелился. — Дыши. Я рядом, я держу. Я не отпущу тебя, Алакей. Никогда. — У меня сломаны ребра, Чонгук… — повторяет его имя раз за разом, сглатывая, чтобы не отключиться. — Они… трутся друг о друга при каждом вдохе. Мне… м-мне больно дышать. — Я знаю, — альфа сам хочет взвыть волком. Сейчас бы все отдал лишь бы Тэхён не чувствовал эту боль и не страдал. Успокаивает его, гладит по голове, убирая слипшиеся волосы с лица. — Моя жизнь… потерпи еще немного. Скоро все закончится. — Я боюсь, — прошептал ему тихо, уткнувшись в оголенную грудь. — Я боюсь умереть, Чонгук. Я не хочу умирать, Чонгук. — Ты не умрешь, — утверждает ему в который раз, продолжая целовать. — Я не позволю. Слышишь? Ты не умрешь.       Тэхёну остается только верить, потому что конечности в его теле будто становятся еще более неощутимыми с каждой секундой.       Он держался. До последнего своего вдоха хватался за Чонгука, который не отходил от него ни на шаг. Который шептал ему успокаивающие слова, улыбался моментами и просил смотреть на него и держаться за него.       Его самый любимый мужчина. Его жизнь.       Джин работал молча, максимально сосредоточившись на родах. Крови было много; она лилась без конца, стекая на пеленки.       Чимин не смог долго стоять на месте, видя, как его друг держится на волоске от смерти, боясь сорваться. Подбежал быстро к нему, упал на колени перед кушеткой и схватил его вторую руку, вместе с Чонгуком не позволяя ему закрыть глаза. — Давай, Тэхён, ты сможешь, — Чимин старается улыбаться, когда друг поворачивается к нему, но ниже глаза даже не смеет опустить, чтобы не видеть море крови. Берет со стола мокрую марлю и укладывает её на вспотевший лоб. — Быстро ты. Сам говорил, что до сорока лет один будешь, а в итоге за полгода и мужом обзавёлся, и ребенка уже рожаешь.       Тэхён горько усмехается, прикрыв глаза. Головой вдавливается в грудь Чонгука, что целует его в макушку и кивает Паку: — Ты тоже… — хрипит омега, тужась. — Сходи, сделай тест на всякий случай… — расплывается в болезненной улыбке и договаривает: — только п-предупреждаю, от эфирийцев беременность безжалостная.       Чимин посмеивается мягко, смаргивая слёзы. — Учту.       Пак целует его в тыльную сторону ладони, и Тэхён в эту же секунду начинает вопить во весь голос. Сжал руку Чонгука до хруста костей, но тот всё равно не отдернул. Только держал, целовал, продолжал успокаивать и быть рядом. — Котенок, у вас двойня! — сказал Сокджин, расплываясь в улыбке. — Вижу одного. Головка идёт, еще немного. Давай, мой умница.       Тэхён, запыхавшись, повернулся к Чонгуку с удивлённым лицом: — Двойня? — переспрашивает, чтобы проверить, не ослышался ли.       Альфа ему согласно кивает и притягивает к себе, целуя в скулу. — У нас двойня, Тэхён.       Тэхён плачет, ещё больше вжимается в Чонгука, напрягаясь в теле. — Я так рад, Чонгук… я очень сильно рад…       По всему кабинету раздался младенческий крик. — Всё, — оповестил их Сокджин, достав первого малыша и с легкостью выдохнув. — Всё, Тэхён. Первый. Мальчик! — Мальчик? — шепчет Тэхён, не веря.       Он же чувствовал. Чувствовал, что у них с Чонгуком будет мальчик. — Чимин, забери ребенка, мне нужно достать второго, — Сокджин отдает младенца подбежавшему Чимину с пеленкой прямиком в руки. Пак плакал навзрыд — не хуже новорожденного в руках.       Тэхён почувствовал, как голова начала кружиться. Ноги отнялись, хватка с руки Чонгука ослабла, из-за чего альфа насторожился и начал его тормошить. — Львенок, не засыпай, — просит Чонгук, аккуратно похлопывая его по щеке.       Омега невнятно кивнул, вновь возобновляя дыхание. — Ещё один, — напомнил Джин, подходя к сыну опять, пока Чимин позади них возился с ребенком. — Тэхён, не отключайся, слышишь? Не смей отключаться. Остался ещё один. Ты у меня такой молодец. — Не могу! — простонал Тэхён. — Папа, я не могу! У меня нет сил! — Можешь! — Чонгук отпустил его руку, забежал за кушетку и приподнял Тэхёна за руки, прислоняя к своей груди. — Я с тобой, ты сможешь. Мы вместе, Алакей. Я держу тебя, не падай. — Чонгук… — Тэхён откинул голову, чтобы заглянуть в любимые черные омуты. Улыбнулся нежно, из последних сил, так, что Чонгук едва сдерживал слёзы в глазах. — Я тебя люблю. И тебя, и детей. Больше жизни… — Я вас тоже очень сильно люблю. Держись, Тэхён, осталось совсем немного. Дыши, пожалуйста.       Тэхён зажмурился, сжав челюсть и сделал всё так, как его просили из последних усилий. Закричал на весь кабинет и через несколько минут с его криком смешался новый — младенческий. Их второго ребенка. — Мальчики! — сказал Джин, выпрямляясь. — У вас мальчики-альфы.       Тэхён лежал на кушетке весь бледный, в крови и поту, без сил, но до сих пор в объятиях Чонгука.       Живой. Он смог. Смог родить и остаться живым. — Ты слышишь? — прошептал Чонгук ему прямо на ухо. — Сыновья! У нас сыновья! — У нас теперь есть дети,— ответил Тэхён всхлипывая. — Чонгук… я никогда не был счастлив так, каким стал с тобой…       Чонгук отпустил ненадолго Тэхёна, отошел от него на несколько шагов, чтобы взять в руки одного малыша, а затем и второго. Подошел опять к кушетке, наклонился ниже, чтобы показать детей Тэхёну, и начал улыбаться вместе с ним. — Наши мальчики. Такие красивые… — смотрит на сморщенных новорожденных детей и жмурится. — Все в тебя. Я будто держу маленьких тебя.       Тэхён смеется негромко, дыша рвано и хрипло. — Наши мальчики… — Спасибо тебе, — благодарит Чонгук его, целуя в лоб. — За все. У нас теперь все будет хорошо, Тэхён. Слышишь меня? У нас и наших детей все будет хорошо.       Омега ему незаметно кивает. Переводит взгляд с детей на Чонгука и замирает на месте, больше не успев ему ответить.       Глаза перестают шевелиться, рот застывает в немом стоне, а на аппарате, измеряющем сердцебиение, начинает идти прямая полоса, оповещающая об остановке сердца.       Грудь перестает вздыматься, остановившись на месте вместе с сердцем. — Нет, нет… — шепчет Чонгук в панике, отдавая детей Чимину. — Нет! Нет! Нет!       Чонгук подбежал к Тэхёну и начал делать массаж сердца, давя на без того поломанные ребра сложенными руками. — Только не умирай! — делает толчки в грудь, смотрит на аппарат, но пульс не возобновляется. — Джин! Помоги!       Джин начинает бегать вокруг, хвататься за все подряд, пока Чонгук пытается спасти Тэхёна. — Чонгук! — кричит Намджун из дверей, резко вбежав. — ЛаМаро пробрался в город с эфирийцами! Нужно срочно ехать в центр! — Нет, нет, не умирай… — как в бреду шепчет Чонгук, не обращая внимания на Намджуна. Альфа меняется с Сокджином и бежит к шкафу, чтобы достать оттуда трубки с иглами.       Протыкает себе вены, из которых по трубкам тут же начинает идти кровь, и вставляет противоположную сторону игл в вены омеги. Сжимает кулаки, чтобы кровь поступала эффективнее, и смотрит на аппарат с пульсом. — Давай же! Давай! Тэхён, не умирай!       Джин, услышав хруст ребер, отходит от Тэхёна, чтобы на всякий случай не порвать ему легкие. Садится резко на пол и начинает громко плакать, стирая слезы с лица кровавыми перчатками.       Хосок стоит вместе с Намджуном в дверях, кусая губу от переживаний и смотрит вперед на Чонгука, который продолжает вкачивать кровь в омегу.       Чимин находится позади них, держит детей и продолжает громко всхлипывать.       Все с замиранием сердца внутри смотрят на то, как Чонгук пытается вернуть Тэхёна к жизни.       А в уши бросается лишь бесконечное:       «Дыши, Тэхён, дыши. Пожалуйста, живи! Я без тебя не смогу…»       Чонгук повязан с Тэхёном во всех Вселенных, но это не значит, что он может умереть и оставить его одного сейчас.       Нет, нет…       Они же навсегда и навечно.       У них же все до последнего взрыва атома во Вселенной…       А из уст так и продолжает выходить:       «Пожалуйста, Тэхён… только не умирай…» ***       Небо с открытием порталов постоянно становится темным. С того дня, как произошло нашествие эфирийцев, дым в центре города стал появляться все больше, а многие здания горели ярким пламенем и сгорали дотла.       Они не трогали людей, но сжигали все подряд от собственной скуки.       Весь мир начнет гореть так, пока темный Бог его не захватит полностью. Война не то чтобы будет идти несколько лет, ее продолжительность будет длиться веками, если ЛаМаро не умрет по какому-нибудь несчастному случаю.       Сейчас на границе университета собрались сотни чернокровных солдат. Огромные кучи людей в красных мантиях вставали позади своего господина и уже готовились к битве.       Один взмах махровых тканей — и перед ними уже будет стоять армия убийц, готовых напасть.       Они готовились к этому всю жизнь. Изначально каждый из них был рожден и подготовлен к войне. Убить сейчас всех людей — им не будет стоить ничего.       Эфирийцы уже потеряли все в своей жизни, лишить ее других не составит никакого труда.       Со временем выжившие люди, но сдавшиеся в руки к темному Богу, тоже поглотят в себе черную кровь и тоже будут только служить и убивать.       Чонгук борется за свою семью до последнего, но иногда ему кажется, что именно его семья и убивает его каждый день.       Сегодня ему выстелили прямо в сердце, лишив собственной жизни.       Сегодня же, в день войны и долгожданной битвы в начале зимы, он стал отцом.       01.12.2017.       Эту дату он будет помнить до собственной смерти.       Вышагивая каждый шаг тяжелым ботинком, Чонгук двигался вперед, держа на груди автомат. Уже переодетый в свою форму, из-под черного снуда видны лишь черные глаза, пропитанные насквозь болью и ненавистью. За ним идут его солдаты — огромные отряды, собранные из сотен человек.       По правую сторону стоит Намджун, который даже на минуту не собирался прятать свое лицо.       Они оба чернокровные.        Но они не убийцы, а люди, которые защищают свой народ.       Чонгук — лидер своей страны. Он спасает своих граждан, он спасает весь мир.       Ценой собственной жизни, потеряв на пути уже слишком много.       Когда к его армии прибыл его отец, на существовании которого ему стало плевать абсолютно, он даже не повел бровью. Если будет такая возможность, то его он первого отдаст на растерзание.       Существу, которое все это начало, жизни не дано.       Как и Богу, что стоит от него на расстоянии двадцати метров. — Признаюсь честно, я удивлен, что ты стоишь на ногах, — ЛаМаро окидывает Чонгука взглядом, по-прежнему оставаясь на месте. — Думал, что ты умрешь еще тогда, когда не смог устоять на месте от новости про старшего брата.       Лин неподалеку сжимает кулаки и поворачивается к Чонгуку без слов.       Альфа молчит. Глаза не смеет опустить вниз. Приказа солдатам не отдает.       Армия была на пределе. — Я пришел не воевать, ЛаМаро, — проговаривает отчетливо Чонгук, хотя внутри бьется от искушения и желания убить темного Бога. — А зачем?       Эфирийский Бог не понимает. Эфирийский Бог расстроен. Эфирийский Бог пришел устроить войну.       Чтобы насытиться людскими смертями и почувствовать новый кусок удовольствия от собственной власти. — Договориться. — Кивает Чонгук, сразу выдвигая свои условия. Кровавую битву он не начнет, собственных людей убивать не позволит. — Ты уходишь, забираешь свою армию, все порталы закрываются и вы больше никогда не возвращаетесь в наш мир, как и мы — в ваш.       ЛаМаро, услышав каждое слово отчетливо, приподнимает плечи. — Какую с этого выгоду получу я? — Свою жизнь.       В этом мире.       Бог усмехается, искренне смеясь, пока военные смотрят на него совершенно ничего не понимая. — Правда думаешь, что я боюсь умереть? — Нет, — незамедлительно ответил Чонгук, хотя прекрасно знает, чего боится ЛаМаро на самом деле. — Ты не боишься умереть сейчас, потому что думаешь, что все твои солдаты тебя защитят. Ты даже на одну секунду не можешь представить, что твои люди, власть над которыми ты держишь так давно, могут тебя предать. Что они могут тебя убить.       Чонгук его не коснется, как бы не хотел задушить собственными руками. По сравнению с миллиардами эфирийцев, которые жаждут смерти темного Бога столетиями, он не желал о чужой смерти так никогда.       Сегодня, если кровавой бойне быть, Эфирийский Бог умрет от руки эфирийца, но никогда не от человеческой. — Ты садист, который получает удовольствие от причинения боли другим. Ты лишил нормальной жизни миллиарды человек, убил морально весь мир, подчинив себе каждого, чтобы издеваться. — Чонгук делает небольшую паузу, чтобы вглядеться в эти прорези глаз. — Твой народ убьет тебя настолько быстро, что я не успею даже направить собственное ружье. Потому что ты отобрал у них самое главное — свободу и жизнь. Ты лишил их всего. Ты проиграл еще несколько десятков лет назад. Сейчас же люди на твоей земле не дадут тебе даже вдохнуть, как пули уже пронзят все твое тело.       Беги. Прячься. Делай так, как ты делал постоянно, не в силах выдержать осуждения и любые слова от других.       Темному Богу больше не жить. Чонгук предлагает сохранить ему жизнь на этой земле, но никогда не будет решать то, что произойдет в другом мире.       Мирам нельзя смешиваться. Они разные, другим здесь нет места.       Захватывать всю квантовую Вселенную — это слишком сильно раскрытые рамки разума, за пределы которого никогда не нужно выходить.       Потому что, объединив все, человечество потеряет самое важное.       Себя. — Поэтому я даю тебе последний шанс на то, чтобы уйти и сохранить собственную жизнь.       Одно слово, один приказ эфирийцам убивать человеческий народ их мира — и ЛаМаро первым упадет на землю.       Мужчина впереди него думает над сказанным недолго, даже… слишком быстро.       Настолько, что тут же дает согласный ответ, протягивая руку в белоснежной перчатке вперед. — Хорошо, я согласен. — Кивает он на собственную руку, чтобы Чонгук подошел для пожатия. — Мир. Порталы закрываются и наши Вселенные больше никогда не сталкиваются.       Чонгук закусывает челюсти и делает шаг вперед, как его за плечо хватает Намджун, останавливая. — Не надо, — тихо попросил друг, заглядывая ему в глаза.       Чонгук не ответил. Отдернул плечо и уверенно пошел вперед под чужие направленные на него взгляды, под слишком громкое молчание, разрывающееся его тяжелыми шагами.       Он подошел к Богу, встал прямо напротив него, протянул ему руку и пожал ее в ответ крепким пожатием.       Договор состоялся. Если кто-то посмеет его ослушаться, то война начнется немедленно. И виноват будет тот, кто нападет первым.       Только вот…       Только вот ЛаМаро отпустил второй рукой посох, что сразу пал на землю с громким звуком и потянулся ей к лицу, чтобы снять маску с себя.       У Чонгука внутри замерло сердце, когда впереди себя он увидел… себя.       Своего квантового двойника, такого же как и он, до мельчайших деталей и голоса.       Себя, который все это время скрывался за маской.       Себя, который больше одного столетия управлял чужим миром, правил над людьми и кто забрал у всех свободу.       Все это время это был он.       ЛаМаро расплывается в своей фирменной дикой и сумасшедшей улыбке, глядя только в глаза своего двойника напротив, что не может пошевелиться. — Хочу, чтобы ты перед уходом увидел лицо того самого садиста, который погубил все человечество на Земле. — Альфа толкается языком за щеку, разглядывая Чонгука. — Кто часами издевался над Тэхёном, что со страхом смотрел на твое лицо и все это время просил тебя остановиться. — Говорит уже тише, чтобы слышал только он. — Кстати, как он?       Провоцирует. Изводит Чонгука каждым своим словом.       Чтобы Чонгук убил. Чтобы он начал эту войну.       Чонгук бы никогда не коснулся Тэхёна в дурном ключе, но именно он сегодня лишил своего омеги жизни, что на протяжении месяца умирал от его рук. — Судя по твоим глазам, история закончилась без хэппи энда. — ЛаМаро, пробуя изобразить жалость, поджимает губы. — Ничего, Чонгук. Я тоже когда-то лишился своего Тэхёна. Думал, что присвою себе его квантового двойника, но и он скончался. Опять от беременности. Опять из-за тебя.       ЛаМаро глумится, показывая свою широкую улыбку на обозрение всем, кто стоит за спиной Чонгука.       Всем показывает лицо их лидера, который уничтожил мир и кто был предателем на самом деле.       Он обходит Чонгука полностью и подходит к его спине, чтобы прошептать негромко в ухо: — Убьют меня — убьют и тебя. Мы с тобой давно связаны, Чонгук. Мы — один человек.       Абсолютно идентичны, но отличаются лишь одним качеством.       Чонгук — человек, а темный Бог — кто угодно, но никогда не он.       Потому что Чонгук защищал свой мир, а, развернувшись сейчас, может быть убит своими солдатами, которые могут подумать, что все это сделал он.       Он — тот, кто спасал, но никогда не убивал невинных, однако все равно оказался убийцей.       Пусть даже в другом мире и квантовой Вселенной. Там он психопат и Бог.       И тот, кто убил своего мужа.       Дважды.       Чонгук смотрит на ЛаМаро и отступает медленными шагами назад, лишь смея представить, как пули сейчас же расстреляют его спину на всеобщее обозрение. Темный Бог уйдет сейчас и умрет от руки эфирийца на своей земле, а он — от человеческой сейчас, на этом же месте.       Однако Чонгук не успевает обернуться назад и посмотреть в глаза своих близких напоследок, как из-за спины раздается громкий выстрел.       А после него из толпы солдат мертвым телом падает Намджун, сжимая рукой простреленное место в районе сердца. — Если вашему народу нечего делать в Эфирии, то и эфирийцу не быть на вашей Земле. — Чонгук возвращается назад, видя ЛаМаро за собой с ружьем, и его взгляд тут же падает за спину темного Бога.       Прямо на Юнги среди армии эфирийцев, который на глазах у всех снимает мантию и направляет ружье.       ЛаМаро оборачивается на звук заряженного ружья, как вдруг видит перед собой десятки чернокровных солдат, с которыми он пришел в этот мир, что направляют автоматы на него.       Одна секунда — и со всех сторон доносятся громкие выстрелы, что пронзают тело Эфирийского Бога.       ЛаМаро валится с ног только через несколько секунд.       Полностью пробитый, с морем льющейся крови.       Был убит от рук эфирийцев — от людей, на которых надеялся сегодняшним днем и которых убил самостоятельно уже слишком давно.       Он был убит предателями, которые на протяжении десятков лет собирали собственную армию, чтобы в какой-то день наконец лишить ужасного Бога жизни.       Чтобы освободить свой народ.       Звуки выстрелов прекращаются. Ни один из чернокровных не начинает войну с людьми. Никто из них не убивает. Предатели Бога молча подходят к мертвому телу и поднимают его на руки, чтобы унести с собой обратно в Эфирию и объявить эфирийцам о начале новой эры жизни.       Объявить о спасении.       Они смогут. Они справятся. Они вернут лучшую жизнь для своего народа. Освободят вечных пленников и сумеют начать все с начала.       Потому что они начали это давно. Они пошли против власти много лет назад, за эти годы их собралось десятки, тысячи, миллионы.       Миллионы человек, которые делали все, чтобы спасти себя и свой народ.       Пройдет время — и все наладится. Все вернется на свои места.       Портал открывается в последний раз, и чернокровный народ начинает постепенно исчезать. Чонгук смотрит лишь вперед — на Юнги, который закусывает губу, чтобы сдержать слезы, глядя на незаслуженно убитого Намджуна, глядя на своего лучшего друга.       Одного из тех, кто помог сбежать. Кто помог тысячам эфирийцам показать то, что все может быть иначе.       Кто дал надежду на счастливую жизнь и скорейшую свободу.       Кто сам ждал этого всю жизнь.       Намджун давно принял решение, что назад он уже не вернется. В этом мире он по случайности встретил любовь на всю свою жизнь — ради Чимина он готов был пойти куда угодно.       Рядом с ним он хотел прожить лучшую жизнь.       Насладиться свободой, увидеть весь мир и жить каждым днем и моментом.       Быть самым счастливым.       Сейчас же альфа лежит, не дышит и не шевелится, пока черная лужа крови разливается под ним.       Чонгук с Юнги не прощается. Не подходит к нему и ничего не говорит.       Они оба лишь кивают друг другу, прекрасно зная, что больше никогда не увидятся, и Юнги уходит с остальными в свой мир, в свою квантовую вселенную, где был рожден изначально, чтобы наладить там жизнь.       Оставляет тело лучшего друга в том мире свободы, которую он заслужил.       Пускай даже если покоясь в земле.       Здесь есть тот, кто оплачет его могилу и кто будет приносить цветы вплоть до собственной смерти. Потому что любимых разлучать нельзя — не тогда, когда они находятся в разных квантовых мирах.       Все закончилось, но дышать легче не стало.       Никто из его армии не направил на него ружье и не убил. Сегодняшним днем умер только один Чонгук — его ужасный двойник, который все это устроил и который получил свое заслуженное наказание.       Чонгук упал на колени перед мертвым другом и положил свою руку ему на спину, сжимая губы в тоненькую нить. Внутри все вдруг опустело. Он уже ничего не мог вытянуть из себя. Просто не мог поверить, что сегодня из всех умер именно Намджун — тот самый, кто стремился к будущему и жизни больше всех.       Алерамо провел по его телу аккуратным движением, зажмурил глаза и только тогда услышал выстрелы.       Сотни автоматов были направлены в небо, стреляя в воздух.       Чонгук не сразу обратил внимание на лежащую руку Намджуна на земле, но зачем-то к ней потянулся, когда увидел из-под пальцев что-то блестящее. Отодвинул ладонь в сторону и увидел под ней слабо сжатое между пальцами золотое кольцо.       Видимо, предоставляющееся тому, кому уже никогда не получится вручить его лично.       Чонгук спрятал его у себя в кармане, закрыл другу глаза и поднялся с земли, направляясь к отцу, который за это время не сдвинулся ни с места и не сказал ему ни слова.       Человек, который раньше был для него всем, но из-за которого началась эта война, из-за кого были убиты невинные люди. За эти полгода он ни разу его не послушал. Лин сам — из-за своего любопытства, из-за характера и упертости — устроил это все. Уничтожил все. Собственным решением отказался от семьи. — И что? Стоило это того? — спрашивает у него Чонгук с полной разбитостью, уходя и не дожидаясь от него больше ничего.       Первое декабря две тысячи семнадцатого. В этот день Чонгук обрел все, о чем только мог мечтать, но и в этот же день он лишился ровно всего того, что у него только могли отнять.       Он спас свой народ и чужой мир, но…       Разве любопытство и желание узнать о существовании другого мира стоило всего того, что им пришлось пережить?       Или человеческая жизнь настолько ничтожна, что человеку изначально было дано убить все то, что было создано собственными руками?       Люди надеются на будущее, однако по сей день уничтожают его самостоятельно.       Единственное, что объединяет их во всех квантовых Вселенных. ***       Домой Чонгук вернулся уже без каких-либо чувств внутри и без ощущений любой частички жизни в теле. Смотрел только вниз под свои ноги, которые не хотели держать его на месте и медленно уничтожали самого себя.       Одежда вся в грязи, рваная. А на лице, на котором нет ни одной раны, сплошная разбитость.       ЛаМаро не убил его физически, но пронзил невидимыми пулями насквозь, когда показал себя — свое истинное лицо, принадлежащее ему. Показал, кто на самом деле издевался над Тэхёном, кто убил его собственными руками.       Он не начал эту битву, дав право сделать это ему — чтобы именно он нарушил договор и самостоятельно начал кровопролитие своего народа. Выводил его своими словами, своим видом, самим собой. Хотел, чтобы Чонгук показал, что жестким на самом деле здесь был не темный Бог, а сам Чонгук.       Что они — один человек.       Убийца. Убийца. Убийца.       Скольких бы ты ни убил, ты всегда будешь убийцей.       Но сколько бы человек Чонгук ни убил, ни за одно убитое им тело он еще не хотел убить себя.       Никогда. До тех пор, пока не узнал, от чьих рук умер Тэхён.       Чонгук поднимает дрожащие ладони и смотрит на них расплывчатым взглядом.       Чистые, но полностью залиты чужой кровью.       ЛаМаро мертв — без собственной победы, без захвата чужого мира, с потерей власти над миллиардами.       Он проиграл, но умер с дикой победной улыбкой на лице, потому что он выиграл в самом главном:       Убил своего квантового двойника внутри, когда изначально мечтал о его смерти.       Темный Бог забрал у Чонгука все, что являлось его миром, потому что сам лишился своего.       Своему квантовому двойнику жить с тем, что потерял сам, он не позволил.       Даже если все закончилось его смертью.       Ведь это и есть настоящее наслаждение для Бога — когда люди умирают на твоих глазах, но остаются жить телом, продолжая ходить по истоптанной земле.       Его снова встретили у входа. Все, кто только находился в доме, вышли в коридор в ожидании, чтобы узнать, закончился ли их ад.       Чонгук останавливается на месте, разглядывая каждого по очереди: от безмятежного лица Хосока с тревогой в глазах, до заплаканного Сокджина, который стоит рядом с альфой с его рукой на плечах.       Ничего им не говорит. Останавливает свое внимание на Чимине, который постоянно мечется глазами за его спину, в надежде увидеть еще одного человека. Закусив язык, Чонгук негромко говорит ему, нарушая молчание: — Мне жаль.       Чимин смотрит на него, молчит, не моргая, надеясь лишь на то, что ему послышалось.       Нет, нет… этого не может быть…       Но Чонгук подходит к нему, берет за руку и укладывает золотое кольцо в раскрытую ладонь, кивая. — Оно, должно быть, предназначалось для тебя.       Больше не слушает, больше стоять на месте не продолжает. Видеть чужие слезы и истерики не хочет, слушать какие-то вопросы от всех — тем более.       Медленными, рванными и тяжелыми шагами Чонгук добирается до медкабинета и закрывает за собой плотно дверь, чтобы никто не зашел. Проходит в глубь комнаты, вставая рядом с кушеткой, на которой не лежит Тэхён.       Все тело вымыто от крови и грязи, раны зашиты, а грудь вместе с животом полностью перебинтована белым бинтом.       Его маленький и самый любимый на этом свете львенок…       Рядом с кушеткой на высоком столе лежит одеяло, на нем — два кокона с их спящими детьми.       Чонгук подходит к Тэхёну близко, тянется к его холодной белоснежной руке и прячет ее в своих ладонях, чтобы согреть. Опускается перед ним на колени и оставляет долгий поцелуй мертвых губ на тыльной стороне, следом пряча в ней свой лоб.       И начинает плакать, содрогаясь в плечах и пуская на тело любимого супруга горячие слезы. Всхлипывает, не поднимая головы, а из уст не может произнести ни слова.       Только звуки несдержанных рыданий вырываются из-за скопленных и сдержанных годами эмоций внутри.       Он находился при смерти тысячи раз, но ему ни разу не было больно настолько сильно, как сегодня, когда он видел умирающего Тэхёна.       Чонгук никогда не сможет описать свою любовь к нему, сказать о ней Тэхёну — тем более.       Для него на всю жизнь останется загадкой то, за что именно его полюбил Тэхён, потому что лично он никогда не увидит даже доли процента заслуженной его любви к себе.       Тэхён всегда был для него всем. Больше, чем просто омега. Больше, чем просто его муж.       Он — его жизнь. Его небольшая, но личная Вселенная, которая спасала его с первого дня появления на этом свете каждую секунду.       Единственный, кто двигал им, кто заставлял идти вперед и не сдаваться, потому что Чонгук всегда знал, ради кого он все это делает.       Не ради мира, нет.       Только ради своего маленького Алакея, который был для него больше, чем просто мир.       Его маленькая, личная, но самая родная Вселенная.       Любовь всей его жизни — его Тэхён.       Его невозможно не любить. Чонгук, по крайней мере, это сделать не смог и не уверен, что когда-нибудь сможет.       Это ведь его самый любимый муж. Папа их мальчиков.       Чонгук попытался подарить своей семье весь мир, но Тэхён сделал гораздо больше — отдал ему целую Вселенную.       И Чонгук ему поклялся: любить во всех Вселенных, находить его атомы в каждой Вселенной, быть рядом в каждой Вселенной и никогда не оставлять.       Он всегда будет рядом.       До последнего вызова атома во Вселенной.       Слишком сильно он влюблен. Слишком сильно любим в ответ.       Когда белоснежные пальцы пытаются обхватить его руку в ответ, Чонгук сжимает их сильнее и вновь припадает к ним губами. — Мой львенок… Мой самый любимый Алакей, — шепчет он, не желая уходить отсюда, уходить от него когда-либо вообще.— Моя жизнь, мое всё.       Жизнь Тэхёна — его жизнь.       И если бы Тэхён умер сегодня и его сердце застыло навечно, Чонгук бы умер вместе с ним.       Он бы сразу отправился искать его атомы в бесконечной галактике, потому что обещал найти в каждой Вселенной.       Без него ведь уже просто невозможно.       Их существование друг без друга невозможно.       Они же и есть зарождение той самой любви.       Самой сильной истории любви.