The Northern Dragon

Глава 18: Отчаяние Джону снились беспорядочные видения — он был Вермитором. Парил в небесах, ревел от гнева и разочарования, скитался по морям в поисках лодок работорговцев. Головная боль была мучительной, но ярость — ещё сильнее. Рёв, охота и огненное дыхание казались такими же естественными, как само дыхание. Он не знал, сколько времени прошло — дни слились в одно. Всё, что он ощущал, — это ярость, вызванная неким оскорблением, всё глубже превращающаяся в тоску. И он обрушивал эту ярость на гладкие, чёрные, безбрежные моря. Облака и ветер — вот что значило быть свободным. Легко было забыть, что он не всегда был Вермитором, Бронзовым Гневом. На какое-то время он и правда забыл. Что значит жизнь мальчика по сравнению с жизнью дракона? Он всё глубже терял себя, разум человека растворялся в драконьем. Воспоминания проносились перед глазами, как водопад. Он видел, как сжигал дотла дорнийских налётчиков во время Третьей Дорнийской войны, наслаждаясь их криками ужаса. Видел, как с Караксесом и Вхагар рядом топил дорнийские корабли, разрывая их пополам своим пламенем. Быть могущественным, крушить врагов, оставаться невредимым — как человек, давящий муравьёв… Боги, как же это прекрасно — быть драконом. Но стоило ему почти забыть, что он был человеком по имени Сноу и Таргариен, как собственный разум напомнил ему об этом. Джон начал видеть сны о своей прежней жизни — бастарда Винтерфелла. Он снова был мальчиком. Обменивался ударами с Роббом деревянными мечами, пока сир Родрик наблюдал. Арья украдкой следила за ними, как обычно сбежав с уроков. Её глаза бегали по двору с тоской и завистью к мечам и доспехам. Бран взбирался по стене, перебираясь с уступа на уступ. Санса на террасе вышивала волка с рыбой в пасти. Рикон подпрыгивал на скамье, подбадривая братьев, пока их отец беседовал с мейстером Лювином, не спуская глаз со старших сыновей. Ему снилось, как он в пещере занимается любовью с Игритт — своей дикаркой, своей любимой. Он не должен был покидать эту пещеру. Он должен был остаться, подарить ей детей. Он провёл рукой по её огненно-рыжим волосам, языком — по её розовым соскам. Снилось, что он лорд Винтерфелла, а Вэл — его супруга. У него на коленях лежал Лёд, покрытый кровью Болтонов, Ланнистеров, Фреев — всех, кто предал Старков. В большом зале выстроились лорды и простолюдины, каждый со своей просьбой. Он и Вэл слушали их вместе, её пальцы были сплетены с его. Её светло-медовые волосы сверкали королевским золотом, пока она сидела рядом с ним на своём высоком месте. Он снился себе младенцем, в руках у матери. Она смотрела на него ласковыми серыми глазами, а он играл с её тёмными мягкими волосами, лепеча что-то невнятное. Он видел себя на тренировочном дворе Красного Замка, сражающимся с отцом. Отец восхищался его мастерством и бил с полной силой. Снилось, как он называл Джона драконом, своей плотью и кровью, своим первенцем. И его голос был полон той гордости, о которой Джон всегда мечтал. Он видел Алисенту Хайтауэр — идеальную маленькую леди, которая краснела и улыбалась каждый раз, когда встречалась с ним взглядом. Видел Рейниру, свою озорную кузину, так напоминавшую Арью. Он видел Дейенерис — младшую сестру, которую так сильно любил. Её улыбка согревала сердце, как это когда-то делала Игритт. Он видел, как она, взрослая, бросается ему в объятия, благодарная за то, что он убедил дядю признать её законной. Он вёл её на Драконью Гору, чтобы помочь ей укротить собственного дракона. Она приставала к нему с просьбой обучить её фехтованию. А он дарил ей «Иглу» — тот самый меч, что когда-то отдал Арье. А затем он проснулся. Точнее — проснулась боль. Он стонал на постели, тело ломило, спина горела от боли. В груди — сухость и слабость, дыхание тяжёлое и зловонное, хуже, чем у Призрака. Он открыл один глаз — и увидел только тьму. Второй — и испугался, решив, что ослеп. Только слабый свет из-под двери успокоил его — просто ночь. Он сел, зевнул. Голова болела слишком сильно, чтобы уснуть снова. Он потянулся — суставы и спина хрустнули. Он чувствовал себя стариком. Слабость навалилась с новой силой. Но жажда была почти невыносима. Он подошёл к двери, открыл её — и не успел сделать шага, как оказался в объятиях сира Стеффона. — О, слава богам! — воскликнул рыцарь Дарклин, не скрывая облегчения. — Слава Семерым, Отцу и Матери! Ты жив! — Жив? — прохрипел Джон. — Почему я должен быть мёртв? Язык словно прилип к нёбу, а во рту стоял привкус ржавчины. Сир Стеффон схватил его за плечи, всматриваясь в лицо. — Как твоя рана, мой принц? — Рана? Он поднял руку к голове — и нащупал повязку. Странно. Он не помнил, чтобы был ранен. — Робб ударил слишком сильно? — спросил он. — Разве я не был в тренировочном шлеме? Стеффон нахмурился. — Кто?.. Я имею в виду… Нет, мой принц, на тебе не было шлема. Ты голоден? Хочешь пить? Джон кивнул — его желудок заурчал громче, чем у Призрака. Сир Стеффон подхватил его на руки и отнес на кухню. Посадив на скамью, он выбрал буханку хлеба, кусок ветчины, сыр, немного оливок, поставил кувшин с водой и чашку. Всё это он аккуратно расставил перед своим принцем, который, не раздумывая, начал есть. Он выпил почти четверть кувшина, чтобы промочить пересохшее горло, затем отломил кусок хлеба и потянулся за ножом, чтобы намазать на него сыр. Но сир Стеффон перехватил хлеб, намазал сыр сам — своим кинжалом, а затем добавил ломтик ветчины и пару оливок без косточек. Джон благодарно кивнул и молча продолжил есть, пока взгляд его клятвенного защитника оставался беспокойным. Есть было приятно — казалось, он не ел целую вечность. Еда показалась почти божественной, и Джон изо всех сил старался не торопиться, хотя каждый глоток давался с болью — словно желудок отвык принимать пищу. Пока он ел, мысли в голове медленно собирались в картину. Он явно находился в Винтерфелле — узнал кухни. Но он не помнил, как получил рану… и как оказался здесь. Был ли он всегда таким маленьким? Разве он уже не вырос? Почему всё тело болит? — Как долго я спал? — спросил он. — Почти две недели, мой принц. Мой принц? Разве он был не просто бастардом? Нет… рыцарь Королевской гвардии был прав. Он — принц. — Как я получил рану? — спросил он, машинально касаясь перевязи на голове. Сир Стеффон явно что-то скрывал — это ощущалось. Сострадание? Тревога? Страх? Или всё сразу? Джон не мог точно сказать. — Мой принц… разве вы не помните? Стену, одичалых, корабли… стрелу? — Мне в голову попала стрела? — Мы были уже высоко в небе. Она потеряла скорость. Думаю, летела по дуге, иначе бы пробила. Она… просто отскочила от твоего черепа. Джон нахмурился, напрягая память. Пусто. — А потом? Что было дальше? — Твой дракон… он впал в ярость. Я думал, он сбросит нас в море. Но он… успокоился. Он сам принес нас в Винтерфелл. Я всё рассказал твоему дяде. — Моему дяде? — Лорд Рикон Старк. Хранитель Севера. — О… — Джон смутно помнил, что дядю зовут Бенджен. — И что он сделал? Сир Стеффон поморщился, прежде чем ответить. — Он созвал знамена и выдвинулся к Стене. По словам мейстера… весь Север возмущён. Узнав о действиях Ночного Дозора… Лорд Рикон сказал, что ты взял на себя бремя, которое не должен нести ни один мальчик. Он сказал… — Простите, сир, — прервал Джон. — Но я не понимаю. Что я сделал? Что именно произошло? На этот раз Стеффон не смог скрыть тревоги во взгляде. — Мой принц… Твой кузен, Эйвар Сноу… Его похитили работорговцы. Несколько долгих мгновений Джон смотрел на рыцаря с непониманием. Затем его глаза расширились в тревоге — память обрушилась на него, как лавина. Он схватился за голову и застонал от боли, как будто разум сам пытался разорваться. Стеффон тут же подхватил его, крепко прижав к себе, пережидая бурю. Сквозь боль и панику Джон вспомнил — всё. Пока он спал две недели, разум Вермитора был охвачен яростью его всадника. Дракон терроризировал рыбаков и торговцев по всему восточному побережью Севера, ведомый лишь гневом и болью. — Эйвар… — прошептал Джон. — Лорд Рикон нашёл его? Стеффон помолчал, прежде чем осторожно сказать: — Работорговцы уже давно ушли, мой принц. — Нет! — вскрикнул Джон, срываясь на крик. — Я не могу потерпеть неудачу! Только не снова! Только не снова! Слёзы катились по его щекам. Он вспоминал ту же боль, которую когда-то почувствовал, узнав о Красной свадьбе. — Не снова… (-) (-) (-) Когда Рикон Старк услышал правду от королевского гвардейца своего племянника, он не поверил. Как он мог поверить? Ночной Дозор — Щит, что охранял Царство Людей восемь тысяч лет — похищал детей одичалых, чтобы продать их в рабство? Мало того — продал и его сына, его плоть и кровь? Это звучало слишком безумно. И всё же его племянник вернулся без сознания, с раной на голове. Рыцарь, присягнувший ему, поклявшийся клятвой, схожей с клятвой Дозора, уверял: лорд Рикон сам всё увидит. И подтверждение его слов пришло уже на следующий день после того, как Рикон созвал свои знамена. Из Кархолда прилетел ворон с вестью: у берега сел на мель корабль работорговцев со сломанной мачтой. Внутри Карстарки нашли детей одичалых и женщин-копьеносиц — в цепях. Прочитав это, кровь Рикона Старка похолодела, а по спине пробежала дрожь. Он поспешил на север, к Стене, чтобы услышать правду от самого лорда-командующего… и вернуть своего сына. Но он прибыл слишком поздно. Некоторые из Черных братьев, не участвовавших в преступлении, сразу же признались в измене лорда-командующего. Сказать, что Рикон и северные лорды были потрясены — значит не сказать ничего. Каждый лорд взревел от ярости — особенно Гловеры, чьё родство с лордом-командующим усиливало позор. Рикон приказал изгнать Черных братьев из всех девятнадцати замков Стены. Под пытками и допросами они установили виновных и повесили их без пощады. Когда Рикон прибыл в Восточный Дозор, он обнаружил, что замок захвачен тысячей одичалых. Приблизившись, чтобы договориться с их лидером, он узнал: все Черные братья, охранявшие замок, были убиты дикарями. Несмотря на гнев и жажду крови своих людей, Рикон вступил в переговоры, пытаясь убедить одичалых вернуться за Стену. Но всё осложнилось — лидер плюнул на землю. — А как же наши дети?! — взревел он. — Мы не вернемся, пока вы их не вернете! — У меня их нет всех, — спокойно ответил Рикон. — Те предатели, которых вы убили, продали ваших детей и моего сына иностранным работорговцам, за море. — Лжец! — закричала одна из копейщиц. Но Рикон не дрогнул. Он, как никто другой, понимал их боль. Он развернул карту и показал каждому, где они находятся, откуда пришли работорговцы, куда пленников могли отправить, и почему их уже не догнать… Чем дольше он говорил, тем яснее видел: гнев в глазах одичалых сменялся ужасом и отчаянием. И когда Карстарки привезли выживших детей и женщин, найденных на том самом корабле, остановленном драконом Джейхейрона, одичалые поняли. Пленённые члены команды подтвердили худшее: они собирались пополнить запасы в Пентосе, а затем направиться в Залив Работорговцев. Тогда Рикон понял — его сын действительно пропал. Ему потребовались недели, чтобы собрать знамена и выступить к Стене. Работорговцы, вероятно, уже покинули Пентос, и догнать их было невозможно. Ни один корабль Мандерли не смог бы настичь их до входа в Залив. Рикон извинился перед лидером одичалых, признав, что случившееся — оскорбление перед Древними Богами. Ночной Дозор опозорил себя, и все предатели были казнены. Это не утешило одичалых, но у Рикона не было иного дара. К счастью, их лидер оказался ровесником Рикона и, похоже, достаточно мудрым, чтобы выслушать. — Ты говоришь, они забрали твоего сына? — Да. Мой племянник пытался его спасти — так мы и захватили одну из лодок… — Но зачем им твой сын? Ты ведь их лорд? Почему твой сын оказался среди ворон? Кулаки Рикона сжались. Ему не следовало отправлять мальчика на Стену. — Его послали туда временно, как наказание за убийство. Если бы я только знал… — Твой мальчик, — сказала одна из женщин, — у него фиолетовые глаза? — Да! — глаза Рикона вспыхнули надеждой, но она тут же исчезла, когда женщина зарычала. — Твой сын — чудовище! Он убил так много наших! — Ему одиннадцать! — воскликнул Рикон. — Ты видела, как его забрали? Девочка-одичалая уже собиралась промолчать, но взгляд их вождя развязал ей язык. — Я пряталась от людей в странных шлемах. Они вырубили монстра. Сказали, что он сделает их богатыми. Кровь Рикона закипела. Его сын, одиннадцатилетний мальчик, сражался и убивал… и всё же его схватили, как вещь. Как котёл! Вождь одичалых встретился с ним взглядом: — Твой сын силён. И если один из моих подтвердил твою правду… Я верю. Чего ты хочешь, коленопреклонённый? Рикон проигнорировал оскорбление. Его боль не была поводом для новой бойни. — Я прошу тебя вернуться за Стену. Я прошу, чтобы мы поклялись перед Древними Богами, что и северяне, и Вольный Народ будут сражаться с работорговцами — тварями, что осмелились прийти к нашим берегам. — Я не могу говорить за весь Вольный Народ. Только за мой клан. — Да будет так. (-) (-) (-) Возвращение в Винтерфелл стало для Рикона Старка настоящей пыткой. Как Хранитель Севера, он должен был быть решительным и непоколебимым, но в душе он изо всех сил старался не заплакать перед своими людьми и лордами. Он был отцом, которому предстояло оплакать еще одного сына — и делать это он мог только в одиночестве, где никто не увидит его слабость. Путешествие, которое прежде занимало считаные дни, казалось ему бесконечным. Он уже проделывал этот путь десятки раз, но теперь каждый шаг отдавался болью, каждый поворот напоминал об утрате. Эйвар не выходил из его мыслей — воспоминания о мальчике, словно призрак, кружили в голове, как будто его ублюдок-сын уже преследовал его из-за пределов мира. Затем в его мыслях всплыла мать мальчика — Дейла Дейн. Женщина, которую он любил. Женщина, которую он предал. Он так и не женился на ней, не дал их сыну имя Старк и… потерял их обоих. Это был скорбящий отец, пересекавший ворота Винтерфелла. Человек, которому не позволяли выражать чувства. Раздавленный, сломленный — но всё ещё выполнявший долг. Он распорядился накормить людей и позаботиться о лошадях, поцеловал жену и направился в свой солярий. Он должен был добраться туда до того, как хлынут слёзы. Именно тогда он вспомнил о племяннике — и, внутренне прокляв себя за то, что не подумал об этом раньше, Рикон сдержал свою боль и обернулся к одному из стражников. — Принц проснулся? — Да, мой лорд… Но… — Что? — Он не выходит из своей комнаты. Слуги говорят, он почти не ест… Южане… то есть, его Королевская гвардия обеспокоена. Рикон глубоко вдохнул. Еще один долг, который он должен был исполнить, прежде чем позволить себе скорбь. У двери племянника стоял на посту сир Стеффон Дарклин — человек, которого Рикон уважал за безупречную преданность. Тот приветствовал его коротким «Мой лорд» и молча отступил в сторону. Но дверь оказалась заперта, и Рикон едва сдержал раздражение. — Джейхерон Таргариен, это твой дядя говорит. Открой эту… Дверь распахнулась прежде, чем он успел закончить. Рикон вошел. Комната была пугающе чистой. Джон стоял в центре, казавшись более худым, чем он его запомнил. Его глаза были красными — от слез и бессонных ночей. Волосы прилипли к лбу, лицо осунулось. — Корабль, который вы остановили, сел на мель у Серых Скал, — спокойно сказал Рикон. — Но Эйвара там не было. Джон пошатнулся, как будто его ударили. И Рикон почувствовал, как у него в груди нарастает тяжесть. — Это моя вина… — прошептал Джон, и слезы снова навернулись на глаза. — Если бы я только… Рикон подошёл и заключил его в объятия, прижимая к себе, застигнув мальчика врасплох. — Нет, мальчик. Ты не виноват. Ты сделал всё, что мог. Это моя вина. Только моя. — Но я… — Ты всего лишь мальчик, — сказал Рикон, и слезы потекли по его щекам, но голос оставался твердым. — Хороший мальчик. Ты сделал всё, что было в твоих силах. Я должен был убедиться, что Дозор безопасен. Но в своём высокомерии я доверился легенде, а не людям. Это не твоя обязанность — исправлять мои ошибки. Какой бы большой ни был твой дракон — ты всё ещё мальчик. Хороший мальчик. Он с трудом сдерживал голос, стараясь не задохнуться от слез. — То, что ты сделал, пытаясь спасти свою сестру-бастарда, — это было правильно. Я должен был заставить вас убираться в конюшнях, или перебирать книги в библиотеке… держать вас рядом. Я должен был защитить тебя. Мне жаль, мальчик… Мне так жаль… Слёзы дяди капали Джону на плечо, и тот в ответ обнял его, уткнувшись лицом в мех волчьей накидки. — Ты хороший мальчик, — повторил Рикон. — А я подвёл тебя. Я не смогу воспитать тебя так, как ты того заслуживаешь. Я напишу королю… Ты должен вернуться в Королевскую Гавань… — Нет! — вскрикнул Джон. — Пожалуйста, дядя! Я обещал! Я обещал Эйвару, что присмотрю за его братом! Пожалуйста! Эти слова — это обещание, данное бастарду его крови — потрясли Рикона до глубины души. Он прижал мальчика к себе ещё крепче, не в силах выразить ту благодарность, которую чувствовал. Лианна, — подумал он. — Твой сын — замечательный мальчик… А я — позор отца. (-) (-) (-) Трюм корабля, в котором был закован Эйвар Сноу, был настоящим вонючим адом. Работорговец, захвативший его, вытащил стрелы из его тела, а раны обработал тот самый «целитель», который сейчас насиловал прикованную рядом девушку-одичалую. Девушке едва исполнилось пятнадцать. Она пнула толстяка, попыталась укусить его, но он был втрое больше неё, и, как только ему удалось заткнуть ей рот, он овладел ею, не обращая внимания на её приглушённые крики. Эйвар слышал всё. Обонял всё. И ему было омерзительно. Он отвернулся, зная, что она смотрит на него с мольбой в глазах. Он не хотел встречаться с этим взглядом. Он не хотел сочувствовать. Несколько капель чужого пота упали ему на лицо, и хотя его выворачивало от отвращения, он не издал ни звука. Он просто ждал, пока всё закончится. Половина женщин в трюме уже была изнасилована. Из того немногого, что Эйвар понимал на валирийском, он уяснил, что некоторых жён копейщиков сочли «испорченными» — не стоящими хорошей цены. Их насильно оплодотворяли: дети, которых они рожали, окупали их «дефекты». Что же до девушки рядом с Эйваром, её признали слишком уродливой и дикаркой. Целитель купил её на всё плавание — за золотую монету и ребёнка, которого можно будет выгодно продать в будущем. Эйвар ненавидел это место. Ненавидел работорговцев. Ненавидел одичалых. Даже маленького великана, сидевшего в клетке из кованого железа, он ненавидел — за его бесконечные вопли и вонь. Тот кричал, как умирающий зверь, и гадил так часто, что весь трюм пропитался зловонием. Когда целитель закончил с девушкой, он тяжело поднялся и, натягивая штаны, подошёл к Эйвару. Тот даже не взглянул на него, но вздрогнул, когда мужчина опустился на колени, чтобы осмотреть его раны. Дыхание у него всё ещё было тяжёлым, как у вспотевшего кабана. Он что-то пробормотал. Эйвар понял: он хорошо восстанавливается. Это всё, что имело значение. Как только тело исцелится — он выберется отсюда. Потому что именно этого от него ждали: боя. Даже Разин Иттобал, работорговец, поймавший его, говорил это: — Бойцовские ямы Миэрина — вот место, где тебя натренируют, испытают. Ты сделаешь своего хозяина богатым, — ухмылялся он. — У тебя есть потенциал. Потенциал чемпиона. Да… Чемпион принесёт Разину Иттобалу много золота. «Иди к черту!» — хотел зарычать Эйвар. «Я вырву тебе сердце и заставлю его сожрать!» Но он не сказал ни слова. Ему нужно было время. Нужно было исцелиться. А язык — не то, что воину жизненно необходимо. Если он позволит ярости взять верх — он потеряет язык, а может, и не только его. Разин Иттобал должен это понимать. — Разин Иттобал потерял гораздо больше, чем ожидал, — бормотал работорговец. — Разин Иттобал не ждал, что дракон нападёт на его корабли. Ни один дракон не станет спасать чужеземных дикарей. Но ты… Ты единственный, кто не пришёл с Севера за Стеной. Зачем дракону спасать тебя, а? Эйвар снова ничего не сказал. Но его глаза загорелись. Разин Иттобал заметил это и усмехнулся: — Ты — кровь Дракона… — Я не такой! — выпалил Эйвар, испугавшись, что его могут продать кому-то «важнее». — У меня ройнарские глаза, не валирийские! Разин нахмурился. Разочарование скользнуло по его лицу, но затем он пожал плечами и усмехнулся ещё жестче. — Жаль. Если бы ты был тем, кем я думал… я бы потребовал выкуп у короля Вестероса. Ну кто ты тогда для всадника на драконе, раз он пытался тебя спасти? То, что Джон попытался спасти его, Эйвара не удивило. То, что у него не получилось, — другое дело. Как он мог потерпеть неудачу? У него же был чертов дракон! — Просто его незаконнорожденный северный кузен. Разин снова фыркнул. — Разин Иттобал надеется, что мальчик окажется послушным. Потому что если нет — мальчику придётся удовлетворять мужчин по-другому. Эта угроза осталась без ответа, но не без внимания. Эйвар будет покорным. Будет тихим. Будет ждать. Пока не найдёт способ сбежать. Потому что последнего, чего он хотел, — это стать такой же рыдающей, сломанной девочкой, как одичалая, что сейчас дрожала рядом с ним. Эйвар Сноу не сломается. Эйвар Сноу снова станет свободным. И Разин Иттобал умрёт. Умрёт страшной, медленной смертью.