The Northern Dragon

Глава XX: Упавшая Звезда Много лет назад, спустя несколько недель после пленения Эйвара Разином Иттобалом и его Безупречными… Море было безжалостным владыкой, и Эйвар Сноу ненавидел его всей своей сущностью. Соль разъедала запястья там, где железо кандалов врезалось в кожу до крови, а палуба над ним стонала и скрипела, словно раненый зверь в предсмертной агонии. Ему было одиннадцать лет. Он был мальчишкой с Севера, в чьих жилах текла кровь Звездопада, — и вот он оказался здесь, закованный в цепи в чреве корабля тирошийских работорговцев, среди вони пота, мочи и отчаяния. Остальные пленники — женщины и дети — стонали, плакали или безжизненно смотрели на сырые балки. Эйвар же не плакал и не молился. Он наблюдал. Он ждал. Его глаза цвета инея — холодные и фиолетовые, как зимнее сияние на снегу, — мерцали упрямым огнём, что не желал гаснуть. Каждый день он просыпался в этой плавучей темнице, не имея ничего, кроме имени и упорного стука собственного сердца. Малыш-великан наконец умолк: его рот, разбитый и залитый кровью, больше не издавал ни звука. Теперь он просто терпел, как и прочие. Одичалые женщины, напротив, были крикливы и дерзки: они клялись, что никогда не склонят головы перед захватчиками. Но их гордость рушилась легко, как только работорговцы или моряки спускались вниз по нужде. Были ли среди них уже беременные? Почти наверняка. Эйвар не задавался этим вопросом: ему было всё равно — на их страдания, на малыша-великана, на бастардов, что росли в утробах девушек. Всё, чего он желал, — добраться до Разина Иттобала. Он знал: этот проклятый работорговец сорвал бы с него уши, содрал кожу заживо и бросил в бочку с солью, потом сжёг бы его, а затем вырвал сердце и запихнул ему в рот. Сноу — так его называли. Имя бастарда, хотя мать его была из рода Дейнов, а отец — из Старков. Эйвар Сноу — имя, достойное презрения, но он держался за него с той же яростью, с какой когда-то сжимал рукоять клинка. На Севере он был вундеркиндом: мальчиком, что плясал со сталью, будто родился для боя, и мог сражаться на дворе с мужчинами вдвое старше себя. А здесь он был лишь мясом. Товаром для продажи. Так думали все вокруг. Но они ошибались: он не сломается. Никогда. Он убьёт их всех — жестоко, без чести, которой учил его отец. Разорвёт их на куски. Корабль покачивался, рассекая свинцовые волны, и вёл их в Эссос, в Миэрин — город, где кровь лилась для забавы, а золото текло рекой. Эйвар отмечал дни по полоскам света, пробивавшимся сквозь щели трюма, по стонам гребцов и по сухим ударам кнута надсмотрщика. Он узнал имена работорговцев. Капитан Варино — тирошиец с раздвоенной синей бородой и глазами, мутными, словно моча в грязном стекле. Зирко — кнуторез, чьё ржание напоминало визг свежеванного. И Лиза — женщина со шрамом, перерезающим губы, — она раздавала пленникам кашу, отдававшую пеплом и безнадёжностью. На десятый день Варино спустился вниз, его кольца звякали, когда он наклонился к Эйвару. — Ты же сражался, да? Маленький волчонок с мечом. Голос был сладким, как мёд, но улыбка острой, как нож. — Как тебя зовут, мальчик? — Эйвар, — сказал он. Только так. Никакого «Сноу». Он не позволит им этого. Глаза Варино сузились, но он лишь усмехнулся. — Ну что ж, Эйвар. В Миэрине за тебя дадут хорошую цену. Там любят бойцов для арен. Ты выглядишь так, будто протянешь неделю-другую. Пальцы Эйвара дрогнули от жажды оружия, но он сдержался. Он не был глупцом. Он видел, что сталось с безрассудной одичалой девчонкой, попытавшейся задушить Зирко цепями: с неё содрали кожу и скормили под её вопли акулам. Эйвар подождёт. Он будет жить. И однажды вырежет своё имя на их костях. Первая остановка — Волантис. Там несколько одичалых девушек и женщин были проданы в рабство: красивых — в бордели, неприметных — в Юнкай. Тех же, чья беременность подтвердилась у целителей, ждали Астапорские «добрые хозяева» — за них давали высокую цену, ведь дети становились жертвами для обучения Безупречных. Эйвару же предназначалось другое. Он покинет корабль раньше: его путь вёл к Миэрину и его кровавым ямам.

***

Миэрин возвышался золотом и пылью, его пирамиды торчали, словно зубья древнего чудовища. Корабль Разина Иттобала пришвартовался к гниющему от дёгтя и рыбы причалу. Эйвара, вместе с прочими мальчишками и малышом-великаном, повели на рыночную площадь, где солнце пекло ярче любого очага Винтерфелла. Воздух был насыщен криками торговцев, звоном монет и жалобами тех, кто знал свою участь. Эйвар стоял прямо, хотя ноги дрожали от голода. Тёмные волосы, спутанные солью, липли к лицу, а фиолетовые глаза внимательно оглядывали толпу. Работорговцы выставили их перед покупателями: перед магистрами в шёлках, татуированными наёмниками и женщинами с лицами, твёрдыми, как монеты в их ладонях. Последним продали Эйвара: его юность и пламя в глазах делали его редкой диковиной. Варино сочинил историю о «дикаре с ледяного Севера». Ложь — он не был дикарём, он был сыном лорда Винтерфелла, — но в ней оказалось достаточно правды, чтобы в толпе прошёл ропот. Толстяк в алых шёлках, пальцы которого были увешаны кольцами, поднял руку. — Триста почестей! — выкрикнул он, и голос его лёг на шум площади, как масло на воду. — Четыреста, — отозвался худой мужчина с бритой головой и кнутом на поясе. Его чёрные, как обсидиан, глаза слишком долго задерживались на Эйваре. — Этот похож на бойца из ямы. Ставки росли, и сердце Эйвара забилось сильнее. Он не был лошадью, за которую торгуются, и не гончей, которую можно посадить на цепь. Но когда худой человек — Каво, хозяин Великой Ямы Миэрина, — поднял цену до шести сотен почестей, Эйвара вместе с тремя другими мальчиками — все они были старше и уже сломлены — запихнули в телегу. Он же не был и никогда не станет сломленным. Единственное, что способно было выбить его из равновесия, — проклятый «малыш-великан». Теперь, когда Эйвар мог разглядеть его как следует, он понял, что тот вовсе не ребёнок, а подросток, едва старше его самого. И вновь уродливое создание разразилось истошными воплями ужаса и смятения. Толпа взорвалась криками удивления и гулом отвращения: уродливая и необычная внешность существа приковала все взгляды. Разин Иттобал представил его как будущего великана из Земель Вечной Зимы, и никто не осмелился усомниться — ведь ни один из них никогда прежде не видел ничего подобного в своём узком, полном крови и страха мире. Эйвар закатил глаза, глядя на молодого великана. Тот едва переносил зной: густой мех делал его пленником собственного тела. Если бы у Разина Иттобала было хоть крупица здравого смысла, он бы остриг его наголо и бросил в Кровавую реку, чтобы тот остыл. И всё же, несмотря на щедрое предложение Каво — пять тысяч почестей, — великана продали толстяку в малиновых шелках. Имя его Эйвар не пожелал даже запомнить. Он уже сосредоточился на грядущих испытаниях. Но прежде бросил долгий, полный ненависти взгляд на Разина Иттобала, желая быть абсолютно уверенным, что тот сохранит его лицо в памяти. Даже если на месть уйдут десятилетия, свинья заплатит сполна. (-) (-) (-) Поместье Каво представляло собой разбросанный участок камня и песка, окружённый высокими стенами с железными шипами. Рабы раздели Эйвара, отмыли его до гола и облачили в грубую тунику, царапавшую кожу. Другие мальчишки шептались о ямах — о людях, разрываемых львами, о толпах, ревущих, жаждущих крови. Эйвар слушал их, сжимая кулаки. Ему отвели камеру с соломенным тюфяком, ведром и мечом — тупым, тяжёлым, совсем не похожим на ту сбалансированную сталь, которой он владел на Севере. Но это был клинок, и одного лишь ощущения рукояти в ладони оказалось достаточно. Обучение началось на рассвете — под кнутом человека по имени Красный Газ, дотракийца с косой до самого пояса. — Шевелись, волчонок! — рявкнул Газ, и его аракх сверкнул на солнце. Он гнал Эйвара, пока руки мальчика не горели от боли, а ноги не дрожали. Эйвар знал цену боли — двор Винтерфелла стал для него суровой школой. Но здесь всё было иначе. Красный Газ учил его не просто драться — выступать, кружиться и прыгать на радость толпе, истекать кровью, но не умирать. Эйвар ненавидел это, ненавидел саму насмешку над боем, но он усвоил урок. Его кровь Дейнов пела, когда он двигался — текучая, как звёздный свет; а кровь Старков рычала, когда он наносил удары — твёрдая, как железо. Он бился с другими мальчишками, ломал носы и рёбра, и его ярость с быстротой заслужили ему проклятия, а вместе с тем и неохотное уважение. Один из них, широкоплечий парень по имени Тихо, попытался зарезать его украденным ножом. Эйвар разоружил его и заломил руку так, что остальные содрогнулись от треска. Красный Газ расхохотался и хлопнул мальчика по плечу. — Ты справишься, парень. Ты справишься. Ночью Эйвар лежал на своём тюфяке, вспоминая богороще Винтерфелла, суровый взгляд отца, ненависть в глазах Джиллиан Гловер и братскую улыбку Джона. Он не знал, искал ли его отец и двоюродный брат, заботила ли их судьба незаконнорожденного мальчишки. Но он не умрёт здесь. Он выживет. Он станет свободным. Иногда сомнения всё же подтачивали его: у отца должен был родиться законный сын, а двоюродный брат был принцем. Что значила для них жизнь бастарда? Но Эйвар отбрасывал эти мысли. Разин Иттобал говорил, что Джон и его дракон пытались его спасти. Это что-то значило. И отец любил его, в этом Эйвар не сомневался. Но найдут ли они его? Эйвар сомневался: он был на другом конце света. Как они смогут добраться сюда? Как вернут его домой? Его отец не пошёл бы войной в Залив Работорговцев ради бастарда. Северные лорды не последовали бы за ним так далеко ради такой мелочи. Оставался только Джон и его дракон. Но как он сможет вытащить его один? Один дракон — это слишком мало, а Джон был мальчишкой, почти его ровесником. Эйвар мог рассчитывать только на себя. И он клялся — так или иначе будет свободен. Он убьёт каждого, кто встанет у него на пути. Всё равно, кто они и сколько им лет. День первого боя настал слишком рано — всего через месяц после продажи. Великая Яма Миэрина кипела шумом и жаром: её ярусы были полны кричащих купцов, глумящихся моряков и магистров, лениво обмахивающихся шёлковыми платками. Эйвар стоял в тёмном туннеле, сжимая тупой меч. На нём был кожаный жилет, застёгнутый на груди. Ему было двенадцать; худое тело набрало силу, а глаза горели яростью, которую он не мог выразить словами. В то утро к нему подошёл Каво. Его чёрные глаза блестели. — Выиграешь — и сегодня поешь досыта. Проиграешь — и станешь кормом для червей. Эйвар плюнул ему под ноги. Каво ударил его слева, разбив губу. Когда мальчик шагнул в яму, он уже чувствовал на языке вкус крови, железа и соли. Толпа взревела — тысячи голосов требовали смерти. Его противником оказался взрослый мужчина, лисенец с бритой головой и трезубцем в руках. — Хиро Копьеносец! — выкрикнул глашатай, и крики толпы усилились. А мальчишку назвали просто «северным щенком» — имя, вызывающее смех. Эйвар поднял меч. Он был слишком тяжёл, туп и неуравновешен, но оставался оружием. Хиро ринулся вперёд, и трезубец нацелился прямо в грудь мальчика. Эйвар отскочил в сторону — быстрый, как призрачный кот, ведомый кровью Дейнов. Толпа ахнула, а затем разразилась восторгом. Хиро зарычал и ударил по широкой дуге. Эйвар пригнулся, перекатился, взмахнул мечом и рассёк колено врага. Хиро пошатнулся, и новый удар снёс его запястье. Трезубец выпал, и рёв толпы превратился в гром. Он мог бы остановиться на этом, оставить врага обезоруженным. Но Эйвар не был рыцарем, не был лордом, связанным честью. Он был Сноу — бастардом, мальчишкой, которого заковали в цепи и продали. Он отбросил свой тупой меч, поднял трезубец Хиро и вонзил его в бедро врага. Потом в плечо. Потом в грудь. Каждый удар был криком неповиновения. Лисениец пал. Кровь растеклась по песку. Толпа вскочила на ноги, скандируя имя, которого пока ещё не знала. Эйвар стоял, тяжело дыша, кровь стекала с рассечённой губы. Взметнув трезубец, он поднял его не как знак победы, но как клятву. Он не умрёт здесь. Он выживет. И однажды проложит путь обратно — на Север, к звёздам, к дому, откуда его вырвали. Каво наблюдал с верхних рядов, его улыбка сверкала, словно оскал полумесяца. — Удачное вложение, — пробормотал он магистру, стоявшему рядом. — Этот принесёт нам золото. Но Эйвар не слышал его слов. Для него существовал только рёв толпы, вкус крови на губах и упорный стук собственного сердца. Он сплюнул на тело Хиро и с силой вонзил трезубец в его грудь, оставив железо торчать там — на потеху червям. Теперь Миэрин знал его. Знал, кто он. И они будут помнить его вечно, когда он вырежет своё имя на лбу каждого из них. (-) (-) (-) Сегодня яма ожила ревом тысяч глоток. Солнце висело над ареной безжалостным глазом, обжигая песок так, что воздух дрожал от жара. Эйвар Сноу стоял в тени туннеля. Сердце билось гулко, ладони стискивали тупой меч, неуместный в его закалённых руках. Тринадцать лет — а ростом он был уже с мужчину, жилистый, загорелый, с телом, обтянутым кожаным жилетом и бриджами, прилипшими к влажной от пота коже. Тёмные волосы, коротко остриженные ради зрелищности, блестели, а фиолетовые глаза, острые, как зимний мороз, впивались в арену с жаждой, рождённой отчаянием. За год он убил слишком многих. Сколько — он не помнил, потому что никогда не считал. Но никто из них не был настоящим бойцом. После того как он неожиданно прикончил Кайро, Каво решил, что мальчишка стоит золота и усилий. Теперь его берегли для схватки с лучшими гладиаторами Залива Работорговцев. Целый год он убивал лишь детей — таких же рабов. Это были не бои, а казни: Эйвар был воином, а они — жертвами. Но сегодня всё изменилось. Голос глашатая прорезал раскалённый воздух: — Десять чемпионов арены! — объявил он, выкрикивая имена, что давно стали легендой. Заар Чёрный, гигант из племени Сотори с топором. Лисара, лисенец с двумя кинжалами и улыбкой змеи. Газдор, гискарец, чья булава раскроила десятки черепов. За ними ещё семеро: наёмники, дотракийские крикуны, уродливые воины — каждый из них был убийцей. Толпа ревела, но глашатай не закончил: — И рабы! — проревел он. — Молодые, неопытные, корм для вашей забавы! Эйвар вышел на песок вместе с десятком детей. Ягнята среди волков. Девочка лет десяти тщетно пыталась удержать копьё, слишком тяжёлое для её рук. Мальчишка с бритой головой хныкал, нож дрожал в его пальцах. Эйвар не жалел их. Жалость была роскошью. Он был Сноу, бастард, потомок Брандона Строителя. И он не умрёт здесь. Никогда. Гонг ударил, воздух содрогнулся. Толпа взорвалась ревом, и яма превратилась в водоворот смерти. Топор Заара рассёк воздух — и вместе с ним череп девочки с копьём. Лисара скользнула, сверкая клинками, и горло мальчишки расплылось багровой улыбкой. Эйвар метнулся, уклоняясь от аракха дотракийца. Его ноги вели кровь Дейнов: быстрые, гибкие, яростные. Он ухватил упавшего ребёнка, использовал его тело как щит — и в тот миг булава Газдора со свистом пронеслась рядом. Эйвар перекатился, царапая кожу песком, и вонзил меч в колено гискарца. Тот взревел, споткнулся — и клинок Эйвира рассёк ему горло. — Живи, — сказал он себе. — Не высовывайся. Живи. Он нырнул за кинжалом, выхватив его из мёртвой руки мальчишки. Вокруг царил мясной двор: тела валялись, как сломанные куклы, кровь пропитывала песок. Эйвар был спокоен. Его разум был острым, как клинок в ладони. Он ударил Лисару в бедро, когда та потрошила наёмника. Она закричала, завертелась, но Эйвар уже исчез, скользнув за спину дотракийца. Удар по икре — и откат, когда топор едва не снёс ему голову. Он выжидал, резал, ускользал. С каждым мигом арена редела. Наёмник рухнул, когда Эйвар проломил ему череп мечом. Заар махнул топором — и рассёк ещё одного мальчика. Но взмах оставил его беззащитным, и Эйвар вонзил кинжал в сухожилие под коленом гиганта. Сотори взревел, рухнул на песок, и мальчишка добил его, ударив в горло. Толпа вскочила. Их рёв был безумным, лихорадочным. Они ещё не знали его имени. Но скоро узнают. Схватка затихла, и песок арены превратился в багровое болото, напитанное кровью. В живых остались лишь трое — Эйвар, дотракийский воин с зазубренным аракхом и покрытый старыми шрамами наёмник, чьё копьё всё ещё торчало из земли, вонзившись глубоко в рыхлый песок. Тело Эйвара кричало от боли. Глубокая рана на рёбрах — след удара кинжала Лисары. Рука рассечена скользящим клинком. На бедре — багровый синяк от удара булавы. Каждая часть его плоти напоминала о пройденных боях. Он истекал кровью, едва держался на ногах, но в его глазах пылал огонь, которому не было суждено угаснуть. Первым ринулся дотракиец. Его аракх сверкнул в воздухе, словно полумесяц смерти. Эйвар пригнулся, двинувшись всем телом одним отточенным движением, и всадил кинжал в бок противника. Воин пошатнулся, и в тот же миг копьё наёмника пробило его шею, оборвав жизнь. Теперь наёмник остался один. Хитрый, куда осторожнее прочих, он мгновенно повернулся к Эйвару, направив копьё ему в грудь. Эйвар уклонился, но острие всё же распороло плечо, вырвав из его горла хриплый вскрик. Сделав вид, будто теряет равновесие, он заманил противника ближе, а затем внезапно прыгнул вперёд и рассёк его мечом по челюсти. Наёмник рухнул, и Эйвар, охваченный яростью, обрушил на него удар за ударом — пока песок не поглотил звуки сопротивления. Он остался один — последний в яме. Его грудь тяжело вздымалась, израненное тело едва держалось на ногах. Толпа ревела, бушевала, но он слышал её как сквозь пелену. Капли крови стекали с его руки, плеча, рёбер, собираясь в алую лужу у ног. Эйвар поднял меч — не в торжестве, но в вызове. Его пурпурные глаза метнули вызов самому Солнцу. (-) (-) (-) Великая Яма Миэрина вернула Эйвара Сноу в мир живых, но песок всё ещё лип к его ранам — суровое напоминание о пролитой им крови. В тринадцать лет он походил на пугало: высокий и жилистый, с телом, покрытым порезами и синяками после схватки, в которой пали десять мужчин и женщин, а вместе с ними и дюжина детей. Рёбра пульсировали там, где их поцеловал кинжал Лисары, плечо горело от удара копья, бедро отзывалось болью при каждом шаге. Но он был жив. Последний, кто стоял в яме, что пожирает слабых. Скандирование толпы всё ещё звучало в его ушах, эхом перекатываясь из ряда в ряд: — Юная Звезда! Юная Звезда! Они не знали его имени. Но Каво знал. И улыбка Каво изгибалась, словно тонкий полумесяц, когда он пересчитывал свои монеты. Хозяин арены призвал Эйвара в зал над ареной — место из полированного камня и шёлковых драпировок, дышавшее богатством. Каво восседал в мягком кресле; его чёрные глаза блестели, как мокрый обсидиан, а пальцы, унизанные кольцами, звенели при каждом движении. — Ты молодец, мальчик, — сказал он голосом густым и тягучим, как масло. — Магистры теперь ставят на тебя целое состояние. Ты наполнил мою казну, и за это не останешься без награды. Эйвар стоял перед ним: кожаный жилет затвердел от запёкшейся крови, а фиолетовые глаза были холодны и твёрды, как кремень. Ему хотелось плюнуть, выругаться, всадить меч в горло Каво. Но он не был глупцом. Он видел, что случается с рабами, осмелившимися бросить вызов своим хозяевам: их живьём лишали кожи, калечили, скармливали псам. Поэтому он лишь кивнул, стиснув зубы, и промолчал. — Я — Эйвар Сноу, — подумал он. И это имя стало для него клятвой. — Я буду жить. Я обрету свободу. Первым явился лекарь — сгорбленный мужчина по имени Макиро, которого в Миэрине почитали как лучшего. Его руки были быстрыми и уверенными, а взгляд — острым, когда он осматривал раны мальчика в комнате, освещённой тусклым светом ламп. — Тебе повезло, мальчик, — пробормотал Макиро, продевая в иглу шёлковую нить. — Ещё полдюйма глубже, и этот порез выпустил бы кишки, как у рыбы. Он зашил рану на рёбрах Эйвара, затем на плече; его прикосновения были точны, но холодны. Эйвар сдержал шипение. Кровь Старков не позволяла ему пошевелиться, кровь Дейнов питала его гордость. Макиро намазал раны дурно пахнущей мазью, бормоча что-то о травах Кварта и бальзамах И-Ти. — У тебя останутся шрамы, — сказал он, — но ты снова выйдешь в бой. Эйвар не поблагодарил его. Он смотрел в потолок, думая о снегах Винтерфелла, об отце, любившем его как законного сына, и о матери, лица которой он так и не узнал. Лекарь не был добрым — как и цепи. Он был лишь орудием Каво, инструментом, чтобы сохранить в живых новейший приз ямы. Затем начался пир — зрелище, издевающееся над той похлёбкой и куском мяса, что были пищей Эйвара со дня пленения. Слуги несли блюда к низкому столу во дворе Каво, где журчали фонтаны, а воздух наполнял аромат жасмина. Жареный ягнёнок в медовой глазури, инжир с миндальной начинкой, горячие лепёшки из печи и густое, тёмное, как кровь, вино. Эйвар сидел, перевязанный и разбитый, и ел. Ягнёнок был нежным, инжир сладким, но каждый кусок оборачивался пеплом во рту. Он был здесь не гостем, не господином на пиру. Он был зверем, которого кормят, чтобы он оставался сильным, — волком в золотой клетке. Каво наблюдал за ним через стол, улыбка на его губах была острой, как нож. — Ешь, парень, — сказал он. — Тебе понадобятся силы для следующего боя. Сейчас публика любит тебя, но взрослым они будут любить тебя ещё сильнее. Пальцы Эйвара сжали нож — тупой инструмент для разделки мяса, не для убийства. Он заставил себя кивнуть, жевать, глотать. Отказ означал бы кнут. А он не собирался дарить Каво такое удовольствие. Наконец, последним унижением, обёрнутым в обёртку награды, стала ванна. В комнате было жарко; стены украшала синяя и золотая плитка, а мраморный бассейн дымился ароматной водой. Там его ждали три девушки, не старше шестнадцати лет. Их взгляды были опущены, в руках — кувшины с маслом и тряпки, хотя на них самих не было ничего. Они были рабынями, как и он. Их жизни принадлежали им не больше, чем его собственная принадлежала ему. И тогда в комнату ворвался голос Каво — насмешливая прощальная шутка: — Пусть они облегчат твои страдания, мальчик. Ты это заслужил. Эйвар стоял неподвижно, пока девушки стаскивали с него окровавленную одежду. Их пальцы были лёгкими, но выверенными, каждое движение отточено. Он ненавидел их — их прикосновения, их молчание, их выученную покорность. Он не был домашним любимцем, не был ценным жеребцом, которого следовало холить и лелеять. Он был Эйваром Сноу. Но и он не отстранился. Отказ означал разозлить Каво, а разозлить Каво — значило обречь себя на боль и смерть. Поэтому он шагнул в бассейн. Вода обожгла его раны, и он позволил девушкам приступить к своему делу. Они мяли его плечи, руки, спину; их ладони, скользкие от масла с запахом лаванды и мирры, двигались отточенными, натренированными жестами. Одна, черноволосая, с каскадом кудрей, схватила его за член и медленно провела рукой. Эйвар хотел заорать, чтобы она убрала проклятые руки. Но воспоминания о том, что стало с последним рабом, отказавшимся принять «услуги», были ещё слишком свежи. — Мужчине, который не способен наслаждаться прикосновениями женщины, не нужен член, — любил повторять Каво. — У тебя большой, — пробормотала рабыня на миэринском. Эйвар выучил этот язык наполовину с тех пор, как попал в адскую яму. Её голос был тихим, взгляд — настороженным. Было ли это искренностью или очередным сценарием Каво, его не заботило. Он молчал. Ни она, ни её слова ничего для него не значили. Его фиолетовые глаза были устремлены на мозаичные плитки, а в голове бушевала буря ярости и стыда. Их прикосновения должны были приносить утешение, но для него они были цепями, приковывающими его к Миэрину, к этой жизни, к этой лжи. Он не издал ни звука, когда одна из рабынь опустилась на колени и взяла его член в рот, и не сказал ни слова, когда другая подставила ему свой зад. Но когда одна осмелилась попытаться поцеловать его, Эйвар схватил её за горло и метнул взгляд, полный такой ненависти, что он обещал ей боль хуже любой, какую она могла вообразить. Однако она неверно поняла его, посчитав это знаком. Покорно повернувшись, она подставила себя так, как требовал Каво. И Эйвар был вынужден взять её, как и предыдущую, — не ради себя, но чтобы избежать кары. Когда всё закончилось, его облачили в чистую тунику, мягкую, как шёлк, и отвели обратно в келью. Соломенный тюфяк был новым, стены тщательно вычищены, но каждый дар Каво лежал на Эйваре тяжестью кандалов. Лекарь исцелил его тело. Пир наполнил его живот. Ванна сняла боль. Девушки — якобы — утолили его душу. Но всё это не было для него. Это было ради толпы, ради денег, ради легенды, которую выстраивал Каво. Для них он был «Юной Звездой». Но он был чем-то большим. Он был Эйваром Сноу, и его невозможно было укротить. Он лежал на тюфяке. Швы на ранах пульсировали, желудок ныл от баранины и вина. В памяти вновь и вновь вспыхивала схватка: песок, кровь, тела. Он выжил не только силой, но и хитростью, удачей, пламенем в своей крови. Он думал о Севере, о сердце-древе в богорощи, о драконе своего кузена, о северных звёздах и облаках. Он думал о свободе — мечте острее любого клинка. В его сознании вновь всплыл голос Каво, яд под маской похвалы: — Ты наполнил мою казну, мальчик. Кулаки Эйвара сжались так, что ногти впились в ладони. Он был не мальчик. Не питомец. Не приз. Он был волком — диким, готовым зубами и когтями проложить себе путь к свободе. И его фиолетовые глаза горели в темноте, когда он поклялся отомстить им всем. (-) (-) (-) Великая Яма Миэрина была горнилом крови и амбиций; её песок хранил мечты и крики мёртвых. Эйвар Сноу стоял на краю — уже не мальчик, но ещё не мужчина, с фиолетовыми глазами, словно застывшие капли крови под блестящим от пота лбом. В свои четырнадцать лет он возвышался над большинством врагов — поджарый гигант ростом шесть футов, закалённый яствами, что покупал для него Каво. Когда-то его волосы были растрёпаны, как у северянина, теперь они были коротко острижены, а лицо гладко выбрито — толпа требовала от своих чемпионов такой же красоты, как и жестокости. Он больше не был тем оборванцем, похищенным из Вестероса. Он стал другим — созданием Миэрина, выкованным в огне и песке. Исчезло имя «Молодая Звезда». Теперь его называли Упавшая Звезда — имя, хитрое и изощрённое, выдуманное Каво. — «Молодая Звезда — не для Ямы», — сказал магистр, и его чёрные глаза сверкнули. — «Ты здесь не просто мерзавец. Ты — звезда, вырванная из Земель Дикарей, упавшая, чтобы сжечь этот город дотла». Толпа подхватила это, скандируя: «Упавшая Звезда! Упавшая Звезда!» — и ревела, пока Эйвар прокладывал путь сквозь людей и зверей, а его меч сверкал полосой света в пыльном воздухе. Теперь он выходил на песок в плаще цвета глубокого индиго, расшитом единственной серебряной звездой. Когда он ступил в яму, толпа поднялась как один, и их рев сотрясал древние камни. Эйвар это ненавидел. Имя, плащ, ликование — всё это были цепи, такие же тяжёлые, как кандалы на корабле, увозившем его с родины. И всё же он играл роль, ибо дрогнуть значило умереть. Его тело крепло от яств — ягнятины и чечевицы — питая рост и превращая его в зрелище. Шестифутовый колосс, мускулистый и гибкий, он двигался в смертельном танце, сочетавшем грацию Дейнов с дикостью Старков. Легнда рождалась, и Миэрин жадно пожирал её. Но Эйвар Сноу не любил ничего, кроме свободы — мечты, далёкой, как Север. Его стремительный рост был и благословением, и проклятием. Ночи оказались хуже дней. Днём он сражался, и клинок его свистел, рассекая плоть и кости. Ночью он становился добычей — диковинкой для знати Миэрина. Магистры с жёнами, дочерьми и куртизанками приходили в усадьбу Каво с голодными глазами, шурша шёлками. Эйвар не был Безупречным, он не был кастрированным воином. Он был целым — и этим возбуждал перешёптывания, вызывал алчность и похоть. Для них он был дикой красотой, волком в цепях, доступным лишь на одну ночь. Он презирал их. Их духи душили его, их руки хватали его, словно зверя в клетке. Но слово Каво было законом. Неповиновение каралось плетью, месяцем в темнице или ножом у яиц. И потому он терпел, стиснув зубы, устремив взгляд в потолок, пока благоухающие пальцы гладили его шрамы. Каждая ночь оставляла в нём рану глубже, чем мог нанести клинок. И вот, в безлунной тьме четырнадцатого года его жизни, Каво привёл её. Её звали Исмейн, и она была наложницей сорока лет, с волосами, отливающими серебром, и глазами, полными тайн. Она не была красавицей в общепринятом понимании, не той, чьи прикосновения покупались за золото, но в ней было нечто изысканное, почти величественное. — «Тебе предстоит учиться, Упавшая Звезда», — сказал Каво, и его голос был гладким, как масло. — «Толпа любит чемпионов, но человек, способный не только убивать, но и радовать, ценится дороже золота». У Эйвара скрутило живот, но он промолчал. Заговорить означало навлечь на себя кнут. Исмейн вошла в келью, её одежда шуршала по каменному полу. Она несла лампу, отбрасывавшую мерцающие тени, и, когда села рядом с ним, её прикосновение было мягким, почти добрым. — «Я не враг, мальчик», — сказала она тихо, с акцентом Лиса. — «Это всего лишь ещё одна цепь. Мы носим их вместе». Эйвару хотелось отвернуться; он сжал кулаки. — «Я не хочу в этом участвовать», — прорычал он, хриплым северным голосом. — «Я не шлюха». — «Ты тот, кем тебя называет твой хозяин», — ответила Исмейн, встречаясь с ним взглядом. — «Как и я, мы рабы. Рабы делают то, что им приказывают. Ты сражаешься в Яме, чтобы жить. Это тоже битва. И ты должен научиться побеждать в ней». Она позволила одежде скользнуть по её телу, обнажая частично морщинистое тело с обвисшей грудью и плотными бедрами. Говорила она о прикосновениях, шёпоте, о том, как угодить, не теряя себя. Эйвар слушал, и сердце его билось от гнева и стыда. Он ненавидел её, ненавидел Каво, ненавидел город, что сделал из него зрелище. И всё же он учился так же, как учился владеть мечом, уклоняться от копья и улыбаться толпе. Исмейн была терпелива, её уроки беспристрастны, её прикосновения лишены жестокости. Она вела его через каждый сеанс — на четвереньках, на спине, на его теле, моложе на двадцать шесть лет. Она говорила мало, что облегчало Эйвару сосредоточиться на том, как угодить клиентам Каво, чтобы избежать наказания. Когда она ушла, а его семя капало на её бедро, гнев охватил его: её запах остался повсюду, и у него не было возможности отмыться. Он лежал на соломенном тюфяке, без сна, думая о Севере, о брате или сестре, о обещании Джейхерона, что тот позаботится о нём, если сам он не сможет. Он почти забыл, что такое холод, что такое ветер на лице, с тех пор как оказался в этом проклятом месте, где Солнце прогнало Зиму. Но однажды, поклялся он, он снова почувствует северный ветер на своём лице — но не раньше, чем убьёт их всех: Каво, Разина Иттобала и даже эту женщину, Исмейн.