История одной олимпийки.

      Адам, Адам, Адам… За все выходные — ни единого сообщения. Не впервые, конечно, но ведь и пьяным он раньше не приходил. Это вообще первый раз, когда Саша всерьез задумался о том, чтобы пойти к нему домой. Но не пошел — а вдруг его там уже ненавидят? Вдруг его мать даже на порог не пустит и станет только хуже? Пришлось ждать понедельника.       Девять утра. Адам уже стоял у подъезда. Обычные шорты, футболка, рюкзак за спиной — будто и не было той жуткой пятницы. Даже следы на лице почти сошли.       Саша шагнул на крыльцо и, увидев его, невольно улыбнулся.       — Живой, — сказал он с теплотой на выдохе.       Адам ненавязчиво приобнял его, и Саша похлопал друга по спине. От боли Адам сцепил зубы. Проклятье. Но улыбку всё равно не снял. Всегда так.       Саша не знал. Не знал, что Адама бьют. Что даже легкое касание могло прожечь его спину огнем. Что дома давно не осталось ни капли тепла, ни безопасного уголка. Адам не рассказывал. В детстве он вообще думал, что у всех так. Потом понял — просто никто об этом не говорит. Родители учили молчать, и он молчал. Да и кому это нужно? Не хватало ещё, чтобы его жалели. Потерпит.       — Разве твоя мать не запретила нам общаться?       — Я не сказал ей, что был с тобой в пятницу. А потом мы вообще не разговаривали. Хотя, думаю, она знает.       — Прочла нашу переписку?       — Ага.       — Но я не писал ничего… ну, «такого».       — Я знаю. Но она же не тупая. «А» и «Б» сложить — не проблема. Куда же я без тебя…       Вопросов больше не было, и они двинулись к школе. Впереди — три недели так называемого «лагеря». Так его называла администрация, будто всерьез надеясь, что кто-то поведется. На деле — обычная отработка. Что именно они «отрабатывали» — загадка. Видимо, свои же деньги, которые школа сдирала на шторы, и налоги.       Это время ненавидели все. Народ хотел гулять, проветривать голову, дышать летом, растворяться в нагретом солнцем городе. А вместо этого придется сидеть в школе и убирать мусор вокруг. Разумеется, находились те, кто плевать хотел на правила и уже укатил на море по горячим путёвкам. Но большинству — большинству пришлось страдать. Даже Саше, которому из-за травмы положено освобождение, пришлось явиться.       Первый день — самые простые задачи. Подмести, помыть полы, отковырять жвачки из-под парт. Всё как всегда, ничего нового. Три часа страданий, обед — и вот их наконец выпустили на улицу.       — Смоемся? — кивнул Адам Саше, ударяя двумя пальцами по губам.       Саша утвердительно кивнул, мельком глянув на Викторию Семёновну, которая «следила» за классом. Она, конечно, знала, что в её классе курят, но предпочитала делать вид, что не замечает.       Без лишних препятствий Саша с Адамом направились к гаражам. За ними, как всегда, увязалась компания Юры. Отгородившись от школьной суеты, Адам глянул на Сашу с немой мольбой. Тот понял без слов — достал две сигареты и протянул ему одну.       Адам не курил три дня. Три. Долбаных. Дня. Полгода зависимости, а ощущение, будто он на героине с детства сидит. Ломка скребла по костям, жгла изнутри, вгрызалась в нервы. Все выходные он провёл в заперти. Хуже тюрьмы, ей-богу. Ах да, ещё его в храм таскали в воскресенье. Родители всю службу не спускали с него глаз так, будто собирались прожечь дыру. Вдобавок и с людьми пришлось общаться. Исповедоваться. Лучше б дома сидел.       — Господи, наконец-то ты начал курить нормальные сигареты, — протянул Илья, затягиваясь вейпом и скалясь в ухмылке.       — А я-то думаю, чего не воняет пидорскими сигаретами, — поддержал Юра. — Может, и одеваться нормально начнёшь скоро.       Эти два «умника» никогда не оставляли Адама без внимания, особенно в курилке. Но их подколы уже давно не задевали — сколько лет они это повторяют?       — Да идите-ка вы нахуй, — огрызнулся Адам, прикуривая.       Юра со своей шайкой ржали рядом, как всегда. Саша с Адамом отошли чуть в сторону, болтали о своём. Всё на своих местах. И пусть жизнь — та ещё дрянь, но даже такие перекуры были передышкой, и именно к ним каждый рвался после тяжёлого дня.       Внезапно возле гаражей послышался хруст щебня — кто-то уверенно приближался. Адам дернулся и, не раздумывая, отбросил недокуренную сигарету. Остальные только скосили на него взгляды, будто он рехнулся. Хотя, чего уж там, они всегда так на него смотрели. Саша лишь слегка повел бровью, но ничего не сказал.       Адам как чувствовал. Из-за угла выплыла Мария Ивановна с победным выражением лица, будто только что джекпот сорвала.       — Так-так-так, кто это у нас тут? — сладко-приторно протянула она, скользя взглядом по лицам. Потом сузила глаза и ядовито усмехнулась: — Савченко! Наш дорогой спортсмен, гордость школы… Куришь.       Она презрительно хмыкнула, оглянулась на остальных.       — Смотрите на него! Взрослым стал, да? Ещё раз не придёшь на мой урок из-за своих «соревнований» — вызову родителей. И тренер твой тоже узнает. Нечего курящим в профспорте делать!       Саша молча смотрел ей в глаза, даже не моргая. Сигарета всё ещё тлела между его пальцами. Страха не было. Ни капли. Ни угрызений совести, ни сожалений. Только раздражение. Кто она вообще такая, чтобы его нравоучать? Да ещё и угрожать? Тоже мне, кара небесная. Её слова отлетали от него, как горох от стены. Неприятно было только, что она ещё и мать Адама. Это влияло куда сильнее, чем её громкие заявления.       Саша медленно перевёл взгляд на друга. Адам смотрел в землю, сжав челюсти так, что побелели скулы. Всё ясно. Их официальной дружбе пришёл конец. Саша молча выбросил бычок.       Мария Ивановна тем временем переключила свой гневный взгляд на остальных.       — Шмелёв, Марченко… Яковлева, Кузьмина. Знакомые лица. — Она сцепила зубы, словно сдерживая рвущуюся наружу желчь. — Не удивлена вас здесь увидеть. Здесь вам и место.       Она сделала паузу, медленно оглядела их, а потом добавила уже другим, более низким голосом:       — Говорю не как преподаватель. Говорю как мать. Я запрещаю вам приближаться к моему сыну. Достаточно. Хватит превращать его в себе подобных. Я не позволю вам его испортить.       Она выдержала паузу, позволяя своим словам проникнуть в их сознание.       — А если ослушаетесь — у вас будут проблемы. Проблемы посерьёзнее, чем паршивые оценки. Поняли?       Её голос звучал, будто проклятие. Словно вот-вот испепелит взглядом. И эта четвёрка… Они верили. Верили, но устали. За столько лет выслушивания выговоров от учителей реакция осталась одна — ленивый кивок.       Адам всё это время молчал. Злились все. Ну, кроме Саши, конечно. Злились одноклассники — потому что их поймали. Злился Адам — потому что поймали именно из-за него. Все понимали: если бы не он, Марии Ивановне было бы плевать. Хотя… странно. Она же тоже презирала Адама. На кой чёрт тогда весь этот спектакль? Наверное, чтобы поддерживать образ «идеальной семьи». Чтобы было куда сливать всю свою гниль.       Мария Ивановна резко развернулась, глядя теперь только на Сашу:       — Савченко, тебя это тоже касается. Чтобы рядом с Адамом я тебя больше не видела.       Саша снова смотрел ей прямо в глаза. Ну да, конечно.       — А теперь идёмте в школу. Хочу посмотреть в глаза Виктории Семёновне, — бросила женщина, уходя прочь.       Остальные поплелись следом. Виктория Семёновна встретила их с неизменным спокойствием. Она понимала. Всё понимала. Смиренно выслушала осуждающую тираду Марии Ивановны, кивнула пару раз, а потом… ничего. Поругала для виду, но видно было — ей плевать. Виктория Семёновна вообще была доброй, мягкой. Любые конфликты с ней неизменно сходили на нет.       — Только занимайтесь всей своей «внеклассной деятельностью» после школы, — с лёгким укором сказала она напоследок. — И не подставляйте свою любимую классную руководительницу.       Будни тянулись одинаково, из года в год. Народ скучал уже в первый день, как бы ни пытался себя развлечь. От скуки постоянно хотелось есть. В столовой, конечно, кормили, но кормили так, что лучше бы не кормили. Приходилось таскать еду из дома или затариваться в ближайшем магазине до школы. Жаль только, что во время «отработки» за территорию школы выходить было нельзя.       В пять вечера школьники с облегчением вываливались из здания и разбегались кто куда — домой, гулять, хоть на край света.       Саша распрощался с Адамом ещё в классе и пошёл… Недалеко, в соседний двор. Раз им теперь нельзя общаться — придётся разыгрывать спектакль. Спектакль, который нужен только матери Адама. Сашу с Адамом это более чем устраивало.       Через пять минут Адам появился, убедившись, что мать не увязалась следом. Как обычно, она осталась в школе. Домой не спешила. Значит, у него как минимум час свободы.       Увидев Сашу на лавочке с сигаретой, он усмехнулся и ускорил шаг.       — Знаешь, я себя ощущаю так, словно сбежал от жены-истерички к своему молодому любовнику.       Саша коротко хмыкнул и полез в карман за сигаретами.       — Прости, что мать нагнала на тебя из-за меня, — сказал Адам, принимая протянутую пачку. Голос был виноватый.       — Мне на мнение твоей матери немного до пизды, — выдохнул дым Саша. — Я дружу с тобой. Меня волнует только одно: ты-то хочешь со мной общаться?       — Конечно хочу, — без тени сомнений ответил Адам.       — Ну вот и всё. Тогда зачем извиняться за то, на что ты повлиять не можешь? В рот я ебал мнение твоих родителей. Тоже мне, авторитеты. Мной не могут управлять даже мои собственные, а чужие — тем более.       Адам прикурил, жадно затянулся и прикрыл глаза.       — Я просто не понимаю, что мне делать с её запретами. Запрещено всё. Всё, нахрен. Теперь ещё и с тобой общаться нельзя. И что, мне теперь обет молчания принять? Дома до старости сидеть? Это так тупо!       — Она уже сама запуталась в своих загонах. Вообще отбилась от реальности и понимания последствий.       — Ага. Скоро её «воспитание» рухнет, как карточный домик. И таким торнадо обернётся, что сметёт всё на своём пути.       Саша покосился на него с интересом.       — Уже есть идеи?       Адам выдохнул дым и усмехнулся:       — Я что-нибудь придумаю.       Пока что идей у Адама не было. Точнее, были. Две. Первая — отпустить руль, выжать газ в пол и уйти в отрыв. Прожечь себя до тла, не думать о последствиях, жить только этим моментом. В общем-то, пока он именно так и делал — вместе с Сашей.       Вторая — сбежать. Не умереть. Сбежать. Умирают слабаки — сильные борются за свободу до последнего. Эта мысль жила в нём с детства. Или, скорее, её упорно взращивали в нём родители. Клетка сжимается, сжимается… Пока однажды не сломает его окончательно.       Бабка — цербер. Отец — садист. Мать — сука. За него уже всё решили. После школы — в православную семинарию. Потом работать священником. Никаких друзей. Никакой семьи. Никаких женщин и детей. Мечты, планы, мысли — в мусорку.       Какая, нахуй, религия? Адам в неё даже не верил. Он только и ждал, чтобы сдать экзамены после девятого, поступить в самый отсталый колледж и свинтить. Из родительской квартиры. Из этого района. Может, даже из города. Куда угодно, лишь бы подальше.       Кем он хочет стать? Без понятия. Но точно не марионеткой в руках родителей. Не пустышкой, сотканной из чужих убеждений. Все его интересы были под запретом. Всё, что ему нравилось, бойкотировалось в ту же минуту. Осталось только творчество — и то приходилось прятать. Но это ненадолго. Осталось потерпеть совсем чуть-чуть.       А пока… Пока его жизнь бессмысленна. А он сам обречён на бесцельное существование. С Сашей. Главное, что с Сашей.       «Жаль, ему об этом не расскажешь».       Адам швырнул бычок в траву, стряхнул с себя мрачные мысли и сказал как ни в чём не бывало:       — Ну что, пошли?       Они шли куда-то, просто подальше. Подальше от дома. От посторонних глаз. От всего, что держало их на привязи. Им вообще было неважно, куда. Главное — они рядом.       — Слушай, а можешь мне купить пачку вишнёвых и прятать у себя? — спросил Адам, косясь на Сашу из-под нахмуренных бровей.       — Могу, — ровно ответил тот. Для Адама он вообще мог всё. А тут всего лишь сигареты. Ерунда.       Адаму было плевать на последствия. Бросить курить? Да ни за что! Это не просто зависимость — это протест, попытка отстоять своё право быть собой. Ему надоело угождать родителям, надоело их вечное нытьё, контроль, запреты. Просто хотелось, чтобы отъебались.       У него было дрянное детство. А теперь, в четырнадцать, он наконец-то начал находить хоть какое-то укрытие. В стихах, спрятанных между страниц учебников. В надписях на партах, нацарапанных в приступе отчаяния. В аккордах, которые он так и не записал, но всё равно помнил наизусть. И, конечно, в сигаретах. Они давали ощущение контроля. Он курил жадно, затяжка за затяжкой, словно каждая могла быть последней. Снова. И снова.       Обойдя дворами соседний микрорайон, парни разошлись. Адам вернулся домой спустя час после того, как ушёл со школьного двора. Мать, разумеется, уже ждала его на кухне.       — Где был? — спросила холодно, но в глазах плескалась злость.       Адам почувствовал раздражение. Она даже не попыталась скрыть эмоции. Никакой выдержки.       — Встретил пономаря Максима, шли в одну сторону, разговорились, — наврал, даже не моргнув.       Вариант так себе, но лучше ничего не придумать.       — С каких это пор вы стали друзьями? — мать прищурилась. Вряд ли поверила, но, наверное, очень хотела поверить.       — Ты запретила мне общаться с одноклассниками, — Адам изобразил сомнение, будто колебался, говорить или нет. — А тут встретил его… Мы с Максимом вроде всегда неплохо ладили. Может, сам Господь велел.       Что за бред. «Всегда неплохо ладили»? Он и Максим? Они даже не разговаривали толком. А «чистый друг» — это вообще парадокс. Максим и «чистый» как антонимы. Но мать, конечно, не знала этого. Кажется, она чуть расслабилась. Неужели и правда поверила?       — Я не разрешаю тебе гулять без моего ведома, — голос спокойный, но напряжение выдавали жёстко сжатые губы.       — Ты забрала у меня телефон, — напомнил он. — Я не мог даже позвонить.       Мать сжала челюсти, в глазах вспыхнул безумный блеск. Ну вот, закипает.       — Подойди ближе, — произнесла она.       Вот и всё. У неё дернулся глаз. Это значит, что она пытается вывести Адама на чистую воду. Она уже уверена, что знает правду.       Адам медленно подошёл. Мать схватила его за футболку, подтянула ближе и вдохнула. Запах сигарет был. Не резкий, но уловимый. Дым за время прогулки осел и частично выветрился, но всё равно тлел где-то в ткани, в коже, в воздухе. Сильнее пахло потом — рабский труд в школе, день под солнцем, стресс за гаражами и подъём на четвёртый этаж, потому что сломался лифт. Вся спина мокрая от рюкзака.       Она резко отпустила его, но Адам не шелохнулся.       — Ещё раз увижу тебя со сбродом вроде Шмелёва или Савченко — запру в монастыре, чтобы ты и света Божьего не видел. Ты меня понял?       — Понял с первого раза. Буду лучше выбирать себе компанию.       И всё. Без криков. Без нотаций. Без показательной истерики. Адам просто развернулся и ушёл в свою комнату. Но сердце колотилось так, будто он только что уклонялся от пуль.       Адам аккуратно закрыл дверь, отбросил рюкзак в угол и рухнул на кровать, уставившись в пустоту потолка. Без телефона мир сжался до размеров комнаты — белёсые стены, облезлый сервант, скрипучий пол.       То, что у него вообще есть своя комната, уже удача. До одиннадцати лет он спал в спальне родителей, пока здесь хозяйничала бабка-цербер. Но она сдохла — и вот, пожалуйста, личное пространство. Даже неясно, чему радоваться больше: свободной комнате или тому, что старая маразматичка наконец-то отправилась к праотцам. Родители, похоже, тоже были только рады: отдали ему бабкину территорию без возражений, будто сами устали от его присутствия. Все в плюсе.       Адаму было абсолютно плевать, что сейчас он валяется на той самой кровати, где она скончалась. Ну и что? В комнате больше нет бабки — значит, комната чистая. В конце концов, тут не священный мавзолей, а обычные квадратные метры. Главное, что теперь это его квадратные метры.       Весь вечер он просто пинал болт. Такой увесистый, стальной. Пытался писать — ничего. Слова пустые, рифмы деревянные, эмоций ноль. Всё, что выходило, было жалкой пародией на стихи. Даже сам не понимал, что чувствует. Вроде бы совесть где-то на донышке шевелилась — за то, что одноклассников подставил, что в пятницу в стельку пришёл, что курить начал. А с другой стороны — да похуй. Четырнадцать лет, сам разберётся, как ему жить. Больше всего злило, что его единственного друга забраковали. За Сашу он бы поборолся даже больше, чем за эти грёбаные сигареты и алкоголь.       Ещё пытался что-то наиграть на гитаре, но тут сразу встал блок: дома можно только христианские песнопения. Мать на кухне — всё слышит. Значит, никакой классики, никакого рока, ни нотки чего-то своего. Хотел просто подобрать аккорды, попробовать переборы, положить стихи на мелодию. И опять — ни хрена.       Взялся за рисунок. И вроде даже пошло. Линии сами ложились на бумагу, карандаш двигался легко, непринуждённо, словно рука знала, что делать, раньше, чем он сам. А потом — стоп. Он разглядел, что нарисовал. Два тела, мягкие изгибы, тёплая близость, обнажённые силуэты, сливающиеся в одно целое.       Нет. Блять, нет! Адам резко дёрнул лист из альбома и разорвал в клочья, бросил на пол.       Грохнула входная дверь: отец вернулся. Заперся с матерью на кухне. А потом по всей квартире разлетелось его имя, взрывая воздух.       «Ну вот, теперь скучно точно не будет».       Адам вошёл на кухню, скользнул взглядом по родителям. Всё ясно — сейчас будет разнос.       — Будь добр, объясни, с чего ты вдруг связался с этим быдлом? — процедил отец. — Или ты забыл, что Бог накажет тебя за искушение?       Ага, то есть лекцию о вреде курения и алкоголя они решили даже не начинать. Ну и слава Богу. Только вот странно слышать такое от человека, у которого морда красная, как помидор, и перегаром несёт через всю кухню.       Адам глянул на него и еле сдержал усмешку. Отец — само олицетворение быдла. Три класса образования, лексикон как у строителя, третья стадия алкоголизма и ржавая копейка. Всё это под соусом «настоящий мужчина, порядочный семьянин», как всегда твердила бабка. Она, наверное, единственная в это верила. Потому что мать-то точно понимала, что её мужик — конченый мудак. И если он и верит во что-то, то только на словах.       — Ага, — протянул Адам, криво улыбаясь. — Но Иисус ведь учил смирению. Говорил, что нельзя делить людей на лучших и худших. Так что, если я общаюсь с ними, значит, я просто не гордый. Разве не так?       Он специально подчеркнул, чтобы отец понял, куда клонит. Но тот лишь почесал щетину, в глазах тупое непонимание. Как всегда, слова сложнее трёх слогов пролетали мимо. В цитировании Библии Адаму не было равных.       Тут же в разговор врезалась мать. Как нож в мясо.       — Не мели чепуху. Апостол Павел ясно сказал: «Всё мне позволительно, но не всё полезно». — Мария смотрела холодно, как на таракана, которого забыли раздавить. — Эти твои дружки — падаль. Пьют, курят, развратничают. В грязи копаются. Ты хочешь быть таким же?       — Может, они тоже пытаются выбраться, как и все. Может, они… — Адам чуть повысил голос, но тут же взял себя в руки. — Грехи прощаются. Даже самые тяжкие. Главное ведь — признаться перед Богом и покаяться.       Мать скривила губы в усмешке, стиснув зубы.       — Не учи меня Библию читать, щенок. «Не прибавляйте и не убавляйте от того, что заповедано». Ты слова из контекста тянешь, перекручиваешь под себя. А истина одна. И я тебе её озвучу — ты запачкался. И теперь тоже в этой грязи валяешься, как свинья.       — Я не перекручиваю, я просто цитирую! — Адама почти терял самообладание, но он не собирался сдаваться. — Почему вы думаете, что лучше всех понимаете, кому Бог простит, а кому нет?       Отец вдруг хрипло усмехнулся:       — А что ты у нас умнее всех, да? Разумник. Книжки читать научился — и думаешь, выше нас стоишь? Не дерзи! Грехи надо выпалывать. А если ты не понимаешь слов — поймёшь розгами.       Он говорил спокойно, без крика, а затем наклонился к батарее.       — Вставай. На колени.       Мария подошла к двери и уходя бросила напоследок, не оборачиваясь:       — Молись. Может, хоть Господь то, что мы не вытравили, вытравит.       И Адам молился. Точнее — изображал молитву. Прогонял знакомые слова, но не вкладывал в них ничего. Это было всё равно, что считать про себя числа, лишь бы забить шум в голове. Наверное, если бы он действительно верил, если бы думал, что Бог слушает — стало бы легче. Но он давно понял: молитва здесь не про веру. Молитва здесь про выживание. Чтобы отсчитать удары, удержаться в теле. Розги больно секли кожу, но Адам давно знал — надо терпеть. Молча, без лишних звуков. Чем тише он будет, тем быстрее закончится.       Он прекрасно знал Библию. Лучше родителей или других религиозных фанатиков. Знал настолько досконально, что однажды сам себе признался — он не христианин. Он не верит. Потому что чем больше он понимал смысл строк, тем яснее видел: всё, что происходит здесь, не имеет с этими словами ничего общего. Родители умели только одно: использовать Святое Писание как дубинку. Как повод наказать. Как оправдание.       Отец всегда бил с особым садизмом. Адам так и не понял, как человек, который каждый день бок о бок со спасением жизней, может с таким удовольствием калечить собственного сына. Может, потому что дома он чувствовал себя хозяином, а на работе — никем. Дома можно бить, и никто не посмотрит осуждающе. Хотя, пожалуй, дом он ненавидел даже больше, чем работу.       Ещё больше Адам не понимал, как, при всей набожности родителей, они могут так «наказывать» собственного сына. Адам даже не до конца понимал, за что сейчас его бьют. Мать увидела его с одноклассниками за гаражами — и всё. Дальше уже было неважно, курил он или нет. Сам факт общения с «быдлом» был поводом. Впрочем, повод всегда находился. Если не сегодня, то завтра.       Он вспоминал, как когда-то в церкви разговорился с каким-то мужчиной лет сорока пяти. Тот рассказывал с гордостью: «Меня родители выпороли один раз — за сигарету. С тех пор — ни-ни. Благодарен им до сих пор». Адам тогда только кивнул, чтобы не вступать в спор. Этот мужчина не понял бы. Для него это был единичный случай, урок, раз и навсегда. А для Адама? Пятница. Понедельник. Среда. Неважно, какой день. И это уже не воспитание. Это фон. Норма.       В прошлую пятницу было хуже. Дольше. Сильнее. До тошноты и звона в ушах. Сегодня повезло. Если бы отец вообще не вернулся домой — было бы ещё лучше. Тогда ограничились бы только молитвой.       Когда всё закончилось, Адам встал с колен. Спокойно. Без слёз, без взгляда на отца. Ноги чуть дрожали, но он привык. Это тоже часть ритуала.       Он пошёл в душ. Горячая вода обжигала кожу, особенно там, где свежие полосы от розг. Но именно это было единственным ощущением, которое он воспринимал как своё. Ощущение, что он ещё что-то чувствует, что он жив. Боль стала постоянной. Как дыхание. Как пульс. И это было проще, чем пытаться разобраться, за что, зачем, почему. Проще не задумываться, сколько раз это ещё повторится. Потому что если задуматься — начнёшь надеяться. А надежда здесь не выживает.

***

      Во вторник Адам впервые притащил в школу гитару. Эти дни отработки были до безобразия одинаковыми, и хотелось хоть как-то встряхнуть серость. Хотя… Гитара в школе? Дело рискованное. Там считалось, что музыкалка — это для девчонок. Не по-пацански. Пидорство. Так считал Юра и его шайка. Но стоило подобрать правильный репертуар — и даже он менял своё отношение. Как же, гитара — это ж романтично, уважаемо. Особенно если самому-то кроме кулаков похвастаться нечем.       Адам заранее разучивал «классику» — девяностые, нулевые, вечные дворовые хиты. И, конечно, репетировал только тогда, когда родителей не было дома. Благо времени у него хватало: Саша же раньше после школы сразу мчался на тренировки, так что Адам развлекал себя сам. Полтора года занятий по самоучителям и видеоурокам не прошли даром — он поднялся с нуля до уверенного игрока. Жаль только, что музыкалку он заканчивал по классу фортепиано.       Но это всё потом. Сначала — мытьё окон. О, окна! В их школе уборщицы, видимо, существовали только в легендах. Потому что драить окна заставляли старшеклассников. И не просто изнутри тряпочкой протереть — нет, блять, лезь на подоконник и мой снаружи. Вот это забота о безопасности детей. Остальные, матерясь, корячились в оконных рамах, а Адам… Адам вцепился в раму так, будто держался за последнюю ниточку жизни. Потому что он до паники боялся высоты. Стоять в окне третьего этажа, перегибаясь наружу, ощущая, как ветер гуляет по шее… Ну нахуй. В тот момент он вспомнил все молитвы, которые когда-либо слышал, и, кажется, даже поверил в них.       Но, слава всем богам, каторга закончилась. Обед проглочен, а ученики наконец-то выброшены на улицу. Адам сел с гитарой в тени на лужайке, а вокруг начали собираться заинтересованные. Одноклассники уже знали, что он умеет играть, а вот остальные подтягивались неохотно.       Адам не жаждал толпы. Честно говоря, он её даже побаивался. Ему бы хватило одного Саши, который даже авторские песни слушал с уважением. Но толпа — это стихия. Стоило зазвучать первым аккордам знакомых треков, и люди стекались. Одноклассники, младшие, старшие, даже учителя. Музыка стирала границы между ними.       И Адаму это нравилось. Не так, как когда он оказывался в центре внимания из-за очередного конфликта и срыва. А взаправду. Потому что он умеет то, что не дано большинству. Толпа плотнела. Народ толкался, пытался подлезть поближе, хоть и под солнце. Самые близкие уселись рядом: Саша, Кристина, Юля… Даже Юра с Ильёй.       Адам просто играл. Он не вертелся по сторонам, не искал одобрения. А вот Саша… Саша смотрел только на него. Слушать музыку в наушниках — не то. Смотреть видео в интернете — не то. А вот так, когда Адам живой, улыбается, поёт, кайфует… Да, вот это настоящее. Сейчас он просто счастливый ребёнок. Даже про мать забыл.       И в этом тепле, в этом общем ритме никто не заметил одного. Кристина. Она сидела совсем рядом, всего в полушаге. Улыбалась так по-детски, смущённо. Слишком мило для неё самой. Локоны крутит пальцем, взгляд держит на Адаме и, чёрт подери, не может оторвать голубых глаз. Смотрит так, что аж самой от себя страшно становится. Кто вообще разрешал ей так смотреть? Рядом вон парень её сидит, Юра, раздевает одними глазами. Но она даже не обращала на него внимания.       Что она делает? Это же Адам. А-ДА-М. Тот самый правильный мальчик, что аж тошно. Парень из витринного стекла, аккуратный, воспитанный, чуть-чуть скучный. Мальчик с лицом святого и глазами, которые смотрят сквозь людей. Кристина вообще-то всегда над такими посмеивалась. Маменькины сынки, они ж предсказуемые. Однообразные. С ними некуда сорваться, они не про страсть.       Но Адам был уже не таким. Что-то в нём переломилось. Словно он тоже начал дышать этим воздухом бунта, жечь за собой мосты. И это её сбивало с ног.       Кристина знала себе цену. Считала себя королевой этой игры. Знала, как вешать мальчиков на ниточки, как сделать так, чтобы они смотрели в рот и думали только о ней. Но тут — полный облом. Адам не поведётся. Ему не сдались её намёки, он не станет играть в её игру. И именно это в нём цепляло. Чёрт, говорят же, что гей. Шепчутся в коридорах, кидают оскорбления изо дня в день. Но Кристине плевать.       Потому что в нём есть нечто, что не укладывается в её привычные рамки. Не хулиган в лоб, не плохиш, который сам себя продаёт под видом бунтаря. Нет, у Адама совсем другой огонь. Внутренний. Затянутый в панцирь. Такой, что хочется не просто сорвать с него маску, а посмотреть, что там глубже.       И от этого внутри всё переворачивается. С одной стороны — знакомое желание. Простое, понятное. Увести к себе домой. Раздеть. Научить тому, чему не учат в школе. Пусть попробует вкус взрослой жизни, пусть узнает, как бывает.       Но в следующую секунду будто резинка в голове лопается. А вдруг с ним не так? А вдруг ей самой хочется не просто его тела, а того, чтобы он посмотрел именно на неё. Не так, как смотрят на всех. А как-то иначе. Глубже. Видел её не той Кристиной, что привыкла язвить и крутить парнями, а той, которая на самом деле всё ещё не научилась быть любимой. Почему она чувствует это к нему?       Чёрт возьми, этот мальчик совсем не вписывался в её привычный список «крутых парней». Но именно это её и заводило. В нём не было этой дешёвой бравады, за которой обычно скрываются пустые оболочки. Нет, в нём было неподдельное, что хотелось разорвать на части и оголить нутро.       Её всегда тянуло к тем, кто мог дать ей дозу адреналина, кто мог заставить её почувствовать себя живой. Но Адам… В нём не было этой показной дерзости, но было что-то глубже, что-то, что хотелось вытащить наружу, испачкать в грязи и насладиться этим зрелищем. Она хотела сбросить с него эти чёртовы оковы правильного мальчика, переманить его на свою тёмную сторону. Показать ему, что такое истинный вкус жизни, страсть, от которой перехватывает дыхание, отношения, от которых кружится голова. И она это сделает. Она заставит его забыть о всех правилах и окунуться в пучину разврата. Потому что Кристина всегда добивалась того, чего хотела. И сейчас она хотела Адама.       «Почему я думаю об этом?»       «Нет, почему я думаю об этом с АДАМОМ? Ужас. Нет, нет, нет. Так быть не должно».       Как будто стоишь на краю крыши, а ветер слишком сильный. Вроде всегда любила управлять ситуацией. Всегда знала, как закрутить, кого и куда повести. Но сейчас… не уверена. Не уверена, кто кого поведёт.       Пальцы Адама перебирали струны, и этот звук её прямо выворачивает. Она будто чувствует: этими пальцами он мог бы сыграть на ней «так», что никакой контроль уже не важен. Но проблема в том, что ей впервые не хочется играть. Хочется, чтобы по-настоящему.       И тут же — стоп. Щелчок в голове.       «Ты чего, Крис? Влюбиться в хорошего парня? Да ты смеёшься. В кого угодно, только не в него».       Но взгляд всё равно цепляется. За него цепляется, такого чуткого, нежного, а не за Юру, её идиота-парня, чья потная ладонь скользит по бедру.       И внутри всё-таки маятник качается:       «Плевать, я добьюсь».       И тут же — «А вдруг… он единственный, кого не получится сломать?»       И в голове в ответ: «Господи, хоть бы не получилось его сломать».       После школы Адам двинул в соседний двор, нарочно выбирая длинный путь. Саша уже должен был его ждать, как и вчера. Реально, как какие-то тайные любовники, ей-богу. Сегодня, конечно, он не был уверен, что родителям второй раз зайдёт легенда про прогулку с пономарём, но это будет потом. Когда вернётся домой. А пока у него была капля времени просто побыть собой.       И вот, покидая двор, Адам краем глаза заметил, что за ним увязалась Кристина. Чего ей надо? Она вообще в другой стороне живёт. Магазинов здесь нет. И друзей её тоже.       А впереди уже мелькал Саша. Осталось совсем немного: просто дойти до него и увести подальше, пока к ним не прилип «третий». Но Кристина оказалась шустрее.       — Мальчики, у вас сигаретки не найдётся? — она ускорила шаг и поравнялась с ними.       Саша метнул на Адама немой вопрос. Адам только поморщился. Саша без лишних слов протянул ей пачку.       — А вы сейчас куда? — Кристина прикурила, выпустила тонкую струйку дыма.       Саша вновь переглянулся с Адамом и холодно выдал:       — Гуляем.       — А с вами можно?       Она хлопала длинными ресницами, будто бы всерьёз не замечая, что ей здесь не рады. Хотя, конечно, не настолько же она тупая. Просто не собиралась отступать.       Саша и Адам к Кристине относились… никак. Ну вот совсем. За столько лет привыкли, что она «такая», и просто не обращали внимания. Не сказать, чтобы от неё хотелось бежать, но и общаться лишний раз — тоже.       Саша, например, всё ещё помнил, как она липла к нему в парке, а Адам — как Саша на это среагировал. Сейчас Адам бы её и прогнал, как назойливую муху, лишь бы не цеплялась к его лучшему другу. Но вместо этого он смиренно стоял. Потому что это было в пятницу. А сейчас Саше, похоже, уже всё равно. Он вообще быстро раздражался и быстро остывал. Да и на трезвую голову никакие Кристины ему не страшны. Ну, девушка и девушка. Чего её бояться?       Саша пожал плечами и кивнул. Адам нехотя кивнул следом. И вот так внезапно их маленькая компания разрослась до троицы.       Непоколебимость Саши вгоняла Адама в ступор. Вот как он так может? Адам чувствовал, что и ему теперь всё равно. Ну Кристина и Кристина. Легкомысленная, пошлая, стервозная. С парнем-придурком, друзьями-дегенератами и десяткой в «послужном списке». В детстве они вечно ссорились, обзывались, чуть ли не дрались. Только вот та Кристина, из школьных коридоров и загаженных подъездов, будто осталась где-то позади.       Сейчас перед ними шла обычная девчонка со двора. Всё такая же уверенная, яркая, дерзкая, но не цепляющаяся за каждое слово, не закатывающая глаза, не отвечающая с подколом на любую реплику. Вот так вот. Просто веселая, харизматичная одноклассница. Кажется, даже её лучшая подруга никогда не видела её такой.       — А друзья твои где? — Адам спросил с лёгким доёбом, просто чтобы что-то сказать.       — Ой, да им там по делам надо, — Кристина отмахнулась. — А я дома сидеть не хочу.       Ага, по делам. Конечно. У них из дел — только забивы да пьянки, и те по расписанию. А так — сутками ошиваются в одном и том же месте, хоть лавочки подписывай. Просто Кристину это достало. Захотелось чего-то нового. Нормальных друзей. Пришлось наврать с три короба своим «кентам» и уйти в закат. С Сашей и Адамом.       Странно было осознавать, как она здесь оказалась. Всё куда-то катилось, катилось… А потом бах — дно. И теперь хочется выбраться.       До восьмого класса Кристина была обычной девчонкой из неблагополучной семьи. Ни с кем, кроме Юльки, не дружила — и то вечно ссорились. Характер у Кристины и правда паршивый. С родителями — ор, с учителями — ор, в классе — вообще западня. Как будто изначально мир был настроен против неё. Ну и ладно.       А потом её тело начало привлекать внимание. Шла по улице — мужики свистели. В метро — какие-то парни прилипали с вопросами. Под фотками — смачные, откровенные комментарии. И Кристина вдруг поняла: это можно использовать. Мальчикам, особенно сверстникам, многого не надо. Красивая внешность, немного легкомыслия — и всё, ты уже их муза, смысл жизни, икона, ради которой они готовы хоть звезду с неба. Они думали, что играют ею, а на деле попадались в её собственную игру.       Репутация бежала впереди неё, и довольно быстро она пошла, как говорится, по рукам. За последний год в копилку бывших парней попало больше десяти человек, но Кристине было плевать. На сплетни, на откровенные фотки, которые утекали по всему району, на шёпот за спиной.       Парней она не выбирала. Все одного типажа: короткая стрижка, спортивный прикид, наглость, борзость, любовь к пиву и уличным дракам. Не урод? Уже неплохо. Лицо в постели не главное. Им от неё всё равно больше ничего не было нужно.       Она смирилась. Это было удобно. В её семье на неё клали болт, так что приходилось цепляться за других. «Одалживать» у парней худи, куртки, деньги, еду, ночлег, защиту. Если с родителями ссорилась — знала, где её примут. Если было страшно ночью одной — знала, кто встретит. Однажды даже встречалась с тренером по боксу — он учил её драться и пускал к себе жить. Всё за одно и то же. За секс и возможность потешить свою самооценку. Тело как товар. Она смирилась. Подумаешь…       Но не Адам. Совсем другой. Словно с другой планеты. Не такой, как все. Метр семьдесят четыре — выше Кристины на пятнадцать сантиметров, но не исполин. Обычный, худощавый подросток. Без мышц, без выпирающих вен на руках, без этой навязчивой показной силы. Глаза тепло-серые, тоскливые — как у человека, который слишком хорошо понял этот мир и слегка устал от него. Волосы отросшие, светло-русые, на солнце пробивается рыжеватый оттенок. Лето высыпало на его лицо блёклыми веснушками. Светлая одежда, старые красные кеды. Длинные пальцы с обгрызенными ногтями осторожно перебирали струны гитары — тихо, задумчиво. Никто из знакомых Кристины не умел играть на гитаре.       Адам редко улыбался, но когда это происходило, у уголков губ собирались складочки, на щеках появлялись ямочки, и от этого на душе у Кристины становилось тепло. Он всегда молчал, а если не молчал — огрызался. Но всё равно был милым. Странно милым. Вежливым, скромным, иногда остроумным, иногда дерзким.       Для Кристины Адам был как ангел с фресок. Полная противоположность Юре. Да и всем парням, с которыми она когда-либо встречалась. Наверное, именно поэтому он её зацепил. Нельзя почувствовать что-то настоящее к тем, кого ты настоящими не считаешь. А Адам — настоящий. Уникальный.       Кристина даже не заметила, как от хамоватых шуточек про геев в его сторону дошла до понимания: он ей действительно нравится.       «Ведь нравится же, правда?»       — Да нравится, нравится, — сказала она себе.       Иначе зачем бы она сейчас шагала рядом с Адамом и Сашей в неизвестном направлении? Уже в соседнем микрорайоне. Куда? Зачем? Она даже не знала. Но с этими парнями было спокойно. Они не заведут её в подворотню. Не начнут липнуть. Не потащат на стрёмную квартиру, где ей просто не дадут сказать «нет».       С ними было просто, без заморочек. Адам и Саша болтали о своём, словно и не замечая, что Кристина идёт рядом. Шутили, обсуждали какую-то чепуху, иногда спрашивали её мнение. Они не пытались её развлечь. Не делали вид, что она им нужна. Просто были.       И Кристина вдруг почувствовала себя ребёнком. Тем самым, который ещё не знал, что такое грязь, страх, неприятные прикосновения. Будто кто-то надел на неё розовые очки и вывел гулять по облакам. Она уже давно научилась не различать «хочу» и «не против», потому что её никто и не спрашивал. А теперь — поняла. Она реально хочет. Действительно, честно, без давления и без чужих ожиданий. Она хочет Адама.       Именно Адама, а не Сашу. Хотя Саша… Ну да, у Саши внешность — самое то. Пресс, плечи, рельефные мышцы. Косые линии на ребрах — будто их рисовали анатомически правильной кистью. В тринадцать лет он выглядел куда подтянутее большинства сверстников. Лицо, правда, детское. Светлые глаза, аккуратный вздёрнутый нос, короткий русый ёжик. Ростом не удался, ниже Адама. В целом, как тумбочка, но перспективная.       И всё равно — не Саша. Потому что чувства — они же не по внешности выбираются. Они просто есть. Они — к Адаму.       Смех, разговоры, пройденные тропинки — незаметно пролетел час. Оказалось, что с Кристиной реально может быть весело. Не так, как с её друзьями, где «веселье» больше напоминало театр с обязательными шутками и натянутыми улыбками. Здесь было без масок. Тепло. Почти как в детстве. Парни даже ни разу не задумались, как бы поскорее её слить.       У подъезда Кристина чуть замедлилась, почти незаметно задела Адама за руку и, глядя прямо в его тоскливо-серые глаза, сказала:       — Ну что, до завтра? — и улыбнулась. Невинно?       Адам чуть замялся, отвёл взгляд, потёр шею.       — Угу, — буркнул он, тут же переключаясь на Сашу.       — До завтра, — Саша коротко махнул рукой и уверенно пошёл прочь.       Адам прибавил шаг, догнал его и тихо пробормотал:       — Боже, что это сейчас было?       — Вроде нормально, — пожал плечами Саша.       — Ага, нормально… Кристина адекватная! Нет, серьёзно, восемь лет в одном классе, и вдруг она… Ну, просто нормальная.       Саша фыркнул:       — А ты думал, она нас в подвал заведёт и продаст на органы?       — Да нет, просто… — Адам на секунду замолчал, подбирая слова. — Я в замешательстве. Всегда считал её конченой, а тут вот на тебе. Теперь остаётся гадать: она прикидывается нормальной или прикидывается ненормальной?       — Чего гадать по одной прогулке? Время покажет, — лениво отозвался Саша.       Адам только тяжело вздохнул, поправляя лямку гитары, которая неприятно давила на плечо. Они как раз дошли до метро.       — Всё, мне пора, — Саша оглянулся по сторонам, потом хлопнул Адама по плечу. — Увидимся завтра.       — Ты куда?       — В больницу, на физиотерапию. Как всегда.       Адам кивнул, но ничего не сказал. Он смотрел, как друг растворяется в толпе, потом развернулся и, утопая в мыслях, пошёл домой.

***

      Вся неделя пронеслась, будто её и не было: бесконечная уборка школы и двора, пыль, вёдра, тряпки, случайные разговоры, смех. Потом — гитара, песни, вечерние прогулки. Адама за это время дома даже ни разу не наказали — непривычно. То ли родители реально верили, что он гуляет с пономарём, то ли просто забили.       В воскресенье Адам снова оказался в храме. И снова увидел его — Максима. Всё так же на своём привычном месте, в стихаре, рядом с батюшкой. Строгий, благочестивый, почти святой.       Адам помнил Максима всегда. Но, если честно, детские воспоминания до восьми лет у него были настолько сумбурными, что он не мог сказать точно, с какого момента Максим стал пономарём. Казалось, он всегда был тут, среди свечей и ладана, под одобрительными взглядами прихожан.       Неужели именно этого парня мать Адама ставила ему в пример? Да, у Максима была обаятельная улыбка и милые русые кудри, светлые, почти прозрачные глаза. Да и только. Партаки на предплечьях. Сигареты в кармане. Перегар после весёлых суббот. Красные глаза.       Мать Адама почему-то этого не замечала. Или предпочитала игнорировать. Не может же быть непорядочным пономарь! Максим святой.       Адам ещё раз внимательно посмотрел на него. Раньше он избегал Максима, потому что считал его слишком грешным, потом — потому что считал его слишком «святым». А теперь… Теперь они пересеклись посередине. Адаму нужен тот плохой парень, которым Максим и был, а матери — тот Максим с нимбом над кудрями, которого она в нём придумала. Все довольны.       Завязать с ним контакт — идеальное алиби для вечерних прогулок. Но… Как подружиться с Максимом? То, что это нужно Адаму, не значит, что это нужно Максиму. Тот жил в другом микрорайоне, у него была своя тусовка, свои схемы, свои развлечения. Они вообще ничего не имели общего. Нужен был план. Хитрый. Незаметный.       Обмануть Максима? Сложно. Он бог в разных схемах и махинациях. Но если у тебя есть цель, то нет препятствий. Адаму чертовски надоело тухнуть дома. Придётся пошевелить мозгами. Но не спеша. Максим уже точно никуда из этого храма не денется.       Прошло ещё две недели. Школу, казалось, уже вылизали до блеска. Каждый день казался очередным витком мазохизма — чем ещё более изощрённым можно сделать отработку? Ученики уже ничему не удивлялись.       За всё это время Адам влетел только один раз. Мать увидела его в компании Шмелёва и Марченко, когда те курили у школьного двора после отработки, расспрашивая его о гитаре. Одного этого оказалось достаточно, чтобы дома он получил по спине.       А вот вечера оставались неизменными. Адам и Саша всё так же гуляли.       Кристина стала третьей в их компании. И, что удивительно, не лишней. С ними она вела себя иначе. Без этой демонстративной пошлости, без наигранности, без привычной маски. Просто Кристина. Лёгкая. Весёлая.       Как будто идеальная недостающая деталь в их конструкторе. Саша — холодный, отстранённый, будто из бетона. Адам — тревожный, погружённый в свои мысли, вечно ищущий. Кристина — живая, солнечная, но не пустая. У каждого из них был свой груз на плечах. Но когда они были вместе — могли просто забыть. Забыть обо всём плохом. И впервые за долгое время просто быть обычными подростками.       Кристина ловила себя на мысли, что ждёт этих прогулок как спасения. Как глотка свежего воздуха после тисков Юры или бесконечно пустых разговоров с девчонками. Ей нравилось быть с ними — с Адамом и Сашей. Но больше всего — с Адамом.       С каждым днём она всё сильнее осознавала: она влюбилась. По уши. Без шансов. Даже дурацкий страх перед этим словом испарился — ну да, влюбилась, и что? Может, впервые, а может, просто раньше не понимала, что это такое. Всё было просто: она смотрела на него — и внутри что-то скручивалось в узел. Он смеялся — и у неё перехватывало дыхание. Он едва случайно задевал её пальцами — и по коже пробегали мурашки, которых не вызывал даже самый страстный поцелуй с Юрой.       Она давала ему знаки. Ну, знаки-то понятные! Не из тех, что «вот тут намёк, а тут ещё подумай». Нет, блин, всё на поверхности, бери и понимай. А он? То ли косил под дурочка, то ли реально был таким.       И это бесило. Ну вот же она! Красивая, уверенная, желающая его каждой клеточкой тела. А он даже не смотрит. Даже не замечает. Даже, чёрт возьми, к Саше теплее, чем к ней. И это не казалось — так и было.       А в снах он был совсем другим. Там он смотрел на неё жадно, уверенно, там его руки скользили по её коже, а голос становился низким, властным. Во снах он знал, чего хочет. Он хотел её. Жаль, что просыпаться приходилось рядом с Юрой, к которому теперь не хотелось даже прикасаться.       Но Кристина знала — с Адамом надо осторожно. Одно необдуманное движение, один неверный шаг, одно слово не в том месте — и всё, пиши пропало. Он такой. Не привык к девчонкам, не привык к вниманию, не привык к намёкам. А может, наоборот — привык их игнорировать. Чистый холст, который можно испачкать одним неудачным мазком. Поэтому она ждала. Выжидала момент.       В последний день отработки их снова задержали. Долгая пламенная речь директора про каникулы, пожелания здоровья и отдыха и предстоящую «каторгу» длиной в девять месяцев. Но всем было плевать. Народ уже стоял на низком старте — лишь бы быстрее свалить и забыть, как страшный сон, до конца лета.       Почти шесть. Саша, зло поглядывая на часы, едва их отпустили, махнул Адаму:       — Давай, я погнал в больницу.       — Кидала, — буркнул тот.       — Ты это этим чертям скажи! — фыркнул Саша и ушёл.       Адам вздохнул, хлопнул себя по шортам. Сигареты. Чёрт. Саша забрал. И так тоскливо, а теперь ещё и это. Взгляд Кристины прожигал его с пяти метров, пока она смеялась с друзьями. Адам отвернулся и побрёл по знакомой дороге — в соседний двор.       И через пару минут прибежала Кристина, улыбаясь от уха до уха.       — Сегодня без Саши? — вместо приветствия спросила она.       — Ага… Сижка есть?       Кристина хмыкнула и протянула пачку. Сигареты с черничной кнопкой. Не вишневый фильтр, но куда лучше, чем та горькая смола, что у Саши.       — Снова твои друзья смылись? — с нотой наезда уточнил Адам, затягиваясь.       Кристина закатила глаза, усмехнувшись своим мыслям.       — Гулять с тобой и Сашей уже стало традицией. А с Юрой мне и так до ночи потом куковать.       Сколько же за эти три недели она придумала отмазок для Юры? Да столько даже родителям не врала. Но всё работало. А что важно — ей действительно нравилось с ними больше, чем с собственными друзьями. Час в день — и сил появлялось на ближайшие сутки.       — А ты что, домой не торопишься? — спросила Кристина, склонив голову набок.       — Ага, прям лечу, — Адам хмыкнул. — Что мне там делать? Слушать, как мать орёт, или делать «ничего»?       Кристина солидарно вздохнула. Ей домой не хотелось по тем же причинам.       Они, как обычно, прогулялись по привычному маршруту. Смеялись, шутили, аж слезы в уголках глаз. Дошли до её подъезда слишком быстро. Адам сам не понял, как так вышло. Вроде только начали гулять — и вот уже стоят перед дверью. Всё слишком скоро.       С глазу на глаз с Кристиной ему всегда было неловко. Как будто между ними натянуто что-то, чего никто не произнёс вслух. Гуляли нормально, разговор вроде шёл, но внутри у Адама всё равно оставалось напряжение. Весело, но как будто что-то не на своём месте. С Сашей было иначе, легче, понятнее.       Да и мысли о Юре не давали покоя. Где-то мог вынырнуть в самый неподходящий момент и без разговоров зарядить в челюсть. Как тут расслабишься? Адам сам заметил, что шагал быстрее обычного, говорил сдержанно, шутки выходили смазанные. И руки всё время держались за лямки чехла гитары — привычка, будто держал себя за эти лямки, чтобы не исчезнуть. Даже на контрольных так не переживал.       Он стоял напротив Кристины, глазами бегал куда угодно, только не на неё. А она смотрела прямо. Не вызывающе, не насмешливо. Тепло, спокойно. Словно бы намекала: тут всё нормально, расслабься. И от этого взгляда совсем не хотелось прощаться.       — Может, зайдёшь ко мне? — спросила вдруг, будто между делом.       Адам сбился:       — Зачем?       — На чай, — спокойно ответила. — Или домой торопишься?       — Да нет… — он почесал затылок. — Не тороплюсь.       Как так вышло, что через минуту Адам уже стоял в её прихожей, сам не понял. Вроде только что болтались у подъезда, а теперь он уже ставит гитару у стены. Адам вообще давно нигде в гостях не был. Только у Саши бывал, но это другое.       Про семью Кристины Адам знал мало. Разве что девушка часто называла родителей «маман» и «батёк». Квартира оказалась двухкомнатная, аккуратная, с нормальным ремонтом. Планировка, кстати, один в один как у него. Осматриваясь, в комнате Кристины заметил двухъярусную кровать, а затем вспомнил: у неё был младший брат. Странно, что вспомнил. Она про него никогда не говорила.       Кристина поставила чайник, молча заварила чай. Уселись на кухне, болтали так же, как и на улице, — ни о чём. Но теперь Адам переживал уже не про Юру, а про её родителей. Вроде Кристина говорила, что из-за них не любит сидеть дома, а сейчас — никого. Квартира пустая, и непонятно, когда вернутся.       Удивительно, но Адаму вдруг стало спокойно. Реально спокойно. Как будто тревога выключилась. Незнакомый дом, чужая кухня, рядом с Кристиной — хорошо. Тихо, без лишнего напряжения. Вроде и девушка, а как-то спокойно. Нет даже плохих мыслей. А это целое искусство — унять тревожность Адама. Такое получалось только у Саши.       Кристина держалась без суеты, но за этой лёгкостью что-то скрывалось. Она сама не знала, как себя вести. Ей всегда нравились парни, которые не спрашивали, а брали. Настойчиво, резко. С Адамом было иначе. Он сидел перед ней, казалось, готов был в любую минуту подняться и уйти.       А она смотрела на него и не понимала, как сделать так, чтобы он остался. Не физически — на самом деле.       Кристина вела себя непринуждённо, заботливо. Слишком мягко даже для самой себя. Она не понимала, как повернуть их разговор, чтобы сдвинуть эти отношения с мёртвой точки. В её жизни всегда всё было проще: парни знали, чего хотели, хватали за шею, тянули к себе, дерзили, ломали. Она к такому привыкла. Это было понятно.       Но с Адамом всё иначе. Вот они сидят на кухне, пьют чай — и тишина. Никаких намёков, никаких жестов. В любой момент он может встать и уйти. Зазвонит телефон, и он помчится к своей неадекватной матери, а она так и останется одна — с остывшим чаем и чувством какого-то абсурда.       И вдруг — деталь. Кристина заметила зацепку. На его щеке, под левым глазом, в свете скользящего по комнате солнца, лежала тонкая светлая ресничка. Щека усыпана бледными веснушками, лицо Адама в этот момент казалось почти неживым, будто нарисованным. Ангельским.       — У тебя ресничка, — сказала она тихо.       Адам чуть улыбнулся, его ямочки предательски показались. Провёл пальцем по щеке, но ресничка не смахнулась. Кристина тоже улыбнулась. Складочки у его рта почему-то отзывались у неё теплом где-то глубоко, в груди. Мурашки пробежали по рукам.       — Да нет же, — почти шепнула она и дотронулась до его кожи своими сухими, чуть шероховатыми пальцами. Адам замер. Она осторожно сняла ресничку, показала её на кончике пальца:       — Загадывай желание.       Он усмехнулся, уголки губ дрогнули. За её не по возрасту взрослой маской проступила девчонка. Курносая такая, с мягкими губами, нелепо торчащими кудрями, заправленными за уши. Даже серёжки — смешные бабочки — смотрелись сейчас не в тему, слишком детские.       Адам закрыл глаза, задумался. И загадал. Простое, почти болезненное желание — свободы. Чего ещё он мог бы хотеть сильнее? Потом тихо подул на её палец. Ресничка слетела. Исчезла.       Пару секунд они просто смотрели друг на друга. В этой паузе тянулось… Почти физическое напряжение. И Кристина вдруг, не колеблясь, наклонилась и коснулась его губ. Легко, осторожно, как будто боялась спугнуть момент. Почти ничего не произошло — мгновение, едва ощутимое, обманчивое. Но для неё — целый мир. Она хотела большего. Она уже забыла, где они, кто они. Всё стёрлось.       Но Адам отстранился.       — Что ты делаешь? — спросил он едва слышно, как будто не верил сам себе.       Кристина не опустила взгляда. Спокойно ответила:       — Ловлю момент.       Но внутри уже поднималась тяжёлая волна. Неприятная. Раздражение и… стыд. Её отвергли. Её. Впервые. И хуже всего — это был не пустой флирт, не привычная игра. Всё всерьёз. Честно. Она впервые влюбилась. И именно в этот раз всё сломалось.       — Прости, Кристин. Ты мне не нравишься, — голос дрогнул, но он сказал.       Секунда молчания. Она почти механически выдала:       — Почему? Ты… гей?       Адам вспыхнул сразу. Вскипел, как от пощёчины.       — Да при чём тут это?! — он поднял глаза, резко, зло. — Просто к тебе у меня в сердце — ноль.       Раздражение нарастало с каждой секундой. Какого хуя вообще? Не поцеловал Кристину — значит, сразу гей? Серьёзно? Она что, специально его к себе заманила? Использовать? Воплотить какую-то тупую фантазию? Добавить в копилку трофеев? Рассказать своим придуркам-дружкам, посмеяться? Какой у неё был план, блять? Доказать себе и всем, что слухи правдивы? Сделать из него ходячую шутку?       А ведь всё шло нормально. Почти. Естественно. Адам уже начал верить, что с Кристиной можно просто дружить. Что с ней легко. Но нет. Ошибся. И правильно, что всю жизнь держался от неё подальше. Надо было и дальше так.       — Я просто хочу, чтобы ты был честен. С собой. Со мной, — выдала Кристина, глядя прямо. — Тебе же не нравятся девушки. Это видно.       Наверно, три недели она гнала эти мысли от себя. Притворялась, что не замечает. А теперь — как ножом. Слишком очевидно.       Адам сглотнул, кулаки сжал под столом.       — Но мне не нравятся и парни. Представляешь, так бывает, — холодно произнёс он. — Мне просто никто не нравится. Я не обязан влюбляться в каждого встречного. Или в каждую. Блять, да что за цирк?       Но Кристина не отступала. Уперлась, как танк. Видимо, в её мире отказ невозможен. Ну как так? Ей отказать? Разве способен на такое кто-то, кроме откровенного гея?       — А как же твои стихи, музыка, религия, стиль, внешность? — почти с вызовом выдавила она. — Ты выглядишь как человек, который заинтересован исключительно в парнях.       Адам вскочил было, но удержался. Глубоко вдохнул. Спокойно. Ровно.       — А что, настоящие мужики — это кто? Стрижены под ноль, водяру жрут на лавке и дерутся с бомжами? — он смотрел прямо. — Мы все разные. Разные увлечения, взгляды, внешность. И это нормально. Весь мир уже давно принял людей такими, какие они есть. А у нас почему-то все обязательно должны влезть в чужую жизнь и поставить ярлык.       Он знал — спорить с ней бесполезно. Но злился всё равно. За себя, за неё, за этот дебильный разговор.       — А ты просто не можешь сказать правду, — упёрлась Кристина. — Признай уже свою ориентацию.       — Я НЕ гей! — почти крикнул Адам. — И точка! Я просто не хочу отношений. Ни с кем. Не хочу спать со всеми подряд. Не хочу никого пускать в свою жизнь, понимаешь? Это не про пол и не про гендер. Это про меня.       Кристина замолчала. Сидела, глядя на него. Лицо то напрягалось, то смягчалось. В глазах перемешалось всё: гнев, обида, шок, разочарование. Она сама уже запуталась. Хотела заключить его в простые рамки, как всех. Сделать понятным. А он не вписывался. Ни в одну её схему. Ни в одно клише. Именно этим он ей и нравился. Блять.       Но признать это вслух было страшнее, чем продолжать давить.       Адам сгладил угол.       — Ладно. Прости. Погорячился, — уже спокойно сказал он. — Я, пожалуй, пойду.       Он резко поднялся. Вышел из-за стола, шагнул в прихожую. Кеды, как назло, не поддавались — шнурки путались под пальцами. Адам чувствовал, как Кристина смотрит в спину. Словно прожигает. Хорошо, что молчит. Так даже проще. Схватив гитару, он вылетел за дверь. Быстро. Решительно. Пусть она остаётся одна — с остывшим чаем, своими тараканами и этим идиотским разговором.       Кристина всё ещё сидела за столом, уставившись на закрытую дверь. Квартира была пустой, и в этой тишине мысли лезли в голову одна другой противоречивее. Что это вообще сейчас было? Как? Почему? Ни разу в жизни её не отшивали. Все — как один — велись. Велись на лёгкость, на обаяние, на то, как она улыбается и заводит разговор. После всего этого Адам будет утверждать, что он натурал? Да чёрта с два.       В груди расползалось тяжёлое, давящее чувство. Будто её аккуратно выжали, оставив только пустую оболочку. Она ведь даже представить не могла, что этот парень не согласится на что-то большее, чем просто прогулки после школы. Как так? О ней мечтали многие. Её фотографии в красивом белье, а то и без него, гуляли по всем телефонам, от седьмого до одиннадцатого класса. Адам что, особенный? Кристина злилась. Конечно, на себя. Но сильнее всего — на Адама. Ну что за мудак? Так некрасиво продинамить мог только бесчувственный придурок. А в её глазах он был чуть ли не идеалом. Вежливым, спокойным, сдержанным.       Наверное, так думала старая Кристина. Кристина-стерва. Та, которую все видели. Показушная змея, любящая внимание и не терпящая «нет». Но настоящая Кристина… Кристину-стерву она сама терпеть не могла. Потому что та — фальшивая. Настоящая Кристина умела чувствовать. И к Адаму у неё были именно такие чувства. Истинные, тёплые. Может, не до конца понятные, может, нелепые. Но настоящие. И даже сейчас, спустя этот странный, провальный разговор, она принимала его отказ. Подавляя обиду, но принимала. Потому что это — Адам.       На что она, в конце концов, надеялась? Что привычные дороги и привычные игры приведут её к хэппи-энду? Это же Адам. С ним всё иначе. На него не работают проверенные схемы. Даже если прыгнуть выше головы — всё мимо. С ним будто нужны обходные тропы, такие заковыристые, что ни один навигатор не подскажет. И она проебалась.       Теперь-то что делать с этими чувствами? Они ведь не исчезают. Особенно такие. Кристина себя знала. Кристина-стерва уже готова была рвать и метать, делать всё, чтобы добиться Адама любой ценой. Хоть в храм пойти, чтобы постоять рядом. Хоть снова начать крутиться рядом, мимоходом бросать «привет». Хоть Сашу затащить в свою игру — лишь бы быть ближе к Адаму.       Но настоящая Кристина сидела одна на кухне и плакала. Просто тихо, без истерик. Надеялась, что время всё решит за неё. Потому что сама она не знала, что с этим делать.

***

      Адам шёл вперёд, не разбирая дороги. Мысли спутались, в груди что-то неприятно сжималось, будто внизу живота завелись термиты и грызли изнутри. Он чувствовал себя странно. Не растерянно, не напуганно — нет. Он был в ахуе. И от себя, и от неё, и от всего этого вечера. Никаких бабочек в животе. Никакой романтики. Только шок и раздражение.       Впервые. Он впервые поцеловался с девушкой. Как мечтал, как представлял ночами. А на деле — пустота. И даже хуже. Будто бы отвращение осталось, неприятный привкус. Не столько к Кристине — хотя и к ней — сколько вообще к подобным девушкам. Или ко всем сразу? Пока сам не понял.       — Сходил, блять, на свою голову в гости, — цедил он сквозь зубы, шагая куда-то, лишь бы прочь.       Повёлся на наивность. На обаяние. Думал — подруга. Человек, с которым можно расслабиться. И как итог — вот это. Видимо, правда: дружбы между парнем и девушкой не бывает. По крайней мере, если девушке вздумается что-то себе напридумывать. Особенно бесило, что она приняла его за лёгкую добычу. Как всех своих недалёких ухажёров. Он-то чем оказался хуже? Или лучше? Что она вообще в нём нашла?       А ещё это её: «Ты гей, да?» Как будто в её мире других вариантов не существует. Либо натурал, либо гей. Всё. Делёжка по диагонали, и без нюансов.       Адам сжал зубы. Он не гей. Он точно знал. К парням — ничего. Даже меньше, чем к девушкам. Тем более к этим «настоящим» мужикам, которые оскорбляют, смеются за спиной, толкают в коридорах. К ним у него вообще только холод. Ну, кроме Саши.       Девушки, конечно, вели себя спокойнее. Не лезли в драки, не нарывались. Чисто по-человечески — ближе. Но влечения всё равно не было. Пусто. И ведь, может, должен был что-то чувствовать. К кому-то. Но нет. Ни к парням, ни к девушкам. Ни к кому. И это пугало.       Домой он не пошёл. Ноги сами вели к трамвайной остановке. Ему нужно было выговориться. И единственный, кому он мог сказать хоть что-то, — Саша. Если бы Адам сейчас остался один, точно поехал бы кукухой.       Трамвай, как назло, плёлся медленно. На метро было бы быстрее, но с метро Адам не дружил. Пересадки, выходы — чёрт ногу сломит. А тут хотя бы понятно: сел и едешь до нужной остановки.       В больничном дворе всё было до тошноты одинаковое: серые корпуса, старые лавки, редкие прохожие. Адам нашёл место у главного входа и сел. Гитару обнял, как щит. Время тянулось бесконечно.       Минут через тридцать он заметил Сашу. Тот только вышел, взгляд сразу наткнулся на Адама.       — Ты чего тут? — спросил Саша, прищурившись.       — Жду тебя, — как будто так и надо, сказал Адам.       Саша нахмурился.       — Что-то случилось?       Адам вздохнул, почесал висок.       — Да. Случилось.       Саша молча сел рядом, достал две пачки сигарет: одну свою, другую — для Адама. Вряд ли тут вообще можно было курить — больничный двор всё-таки, — но ни знаков, ни запретов не наблюдалось. Адам машинально потянулся за пачкой и закурил.       Он говорил быстро, сбивчиво, перескакивая с одной мысли на другую. Слова вылетали на эмоциях, руки постоянно махали в воздухе. Каждая фраза будто бы заканчивалась новой вспышкой возмущения.       Саша слушал молча, напряжённо. Лицо у него оставалось спокойным, но взгляд — цепкий, внимательный. Не перебивал, только изредка кивал, выпуская тонкие струйки дыма.       — Нет, ну ты прикинь?! — Адам чуть ли не кричал, не обращая внимания на редких прохожих. — Поцеловала меня! Просто так! Даже не спросила! А потом ещё заявляет: «Ты гей». С хера ли, спрашивается?!       Саша пожал плечами спокойно:       — Ты ей нравишься. Вот она и сделала то, к чему привыкла. Как умела.       Адама будто ещё больше переклинило.       — Да не хочу я ей нравиться! Мне и так нормально, без всех этих заморочек.       Саша выдохнул дым, задумчиво глядя куда-то вперёд:       — Разве не ты всегда хотел «реальных» подростковых отношений? Вот тебе, пожалуйста. Драма, сопли, скандалы. Почти как в сериалах.       Адам раздражённо взлохматил волосы.       — Хотел, да. Но чтобы так? Где романтика? Где… не знаю… чувства, искренность, вся вот эта фигня? А тут — на тебе.       Саша чуть усмехнулся, но без тени насмешки:       — Ну для Кристины это и была романтика. Она ж привыкла: быстрый перепихон в школьном туалете, фотки в сторис. А тут — гитара, прогулки, чай на кухне, ресничка с желанием… Ты для неё уже особенный был.       Адам замер и резко повернулся к другу:       — Ты что, оправдываешь её сейчас?! Серьёзно?       Саша покачал головой:       — Я никого не оправдываю. Просто говорю, как есть. Такие отношения — у всех вокруг. Всё примитивно. Если бы ты к ней испытывал хоть что-то — сейчас бы не сидел тут.       Адам тяжело вздохнул, уткнувшись взглядом в землю:       — Да не нравилась она мне. Вообще. Не хочу быть одним из. И это её: «Ты гей, признайся»… Как будто только две опции есть в мире. Меня от этого больше всего и переклинило. Стерва.       Саша снова затянулся, задумчиво, будто обдумывая:       — Ну, зато теперь ты знаешь, кто тебе точно не нравится. Меньше вариантов для заморочек.       — Только вот проблема, — Адам криво усмехнулся, — мне вообще никто не нравится. За всю жизнь — ни одного укола. Если честно, тёплое чувство у меня одно — к тебе. Потому что ты мой лучший друг. Всё.       Саша кивнул. Без удивления, как будто этого и ожидал.       — Ну вот и ответ. А что тебе вообще нужно от этих отношений? Вечерние переписки с сердечками? Смазанные фотки в соцсетях? Засосы на шее и потом объясняться с родителями? Или на улице просить купить презервативы в аптеке, потому что самому не продадут?       Адам усмехнулся, покачал головой.       — Да ну их всех нахрен. Я и один себя нормально чувствую. Даже лучше, если честно.       Саша наконец расслабился, убрал сигарету.       — Вот и отлично. А теперь поехали домой.