История одной олимпийки.

      Вот и всё. Школьная отработка закончилась. Можно выдохнуть. Но дальше-то что? Лето — три бесконечных месяца тоски, и надо срочно придумать, как не сдохнуть со скуки.       Адам лежал в душной квартире, пялился в потолок и пытался найти хоть какую-то идею. Тишина. Пару недель назад казалось, что всё будет иначе. Он же реально сорвал джекпот! Саша свободен на целых три месяца — впервые за всю жизнь. Никаких тренировок, никаких сборов. Только разговоры, прогулки до заката, дурацкие шутки и спонтанные приключения. Это лето должно было стать лучшим! Но грёзы сдохли, не успев родиться.       Саша остался по ту сторону решётки, которую Адаму заботливо соорудили родители. Лучшего друга запретили, из дома не выпускают, мать днём и ночью торчит в квартире, следит, чтобы не слинял. Еще и интернета нет: только когда отец возвращается, роутер включают. Какого хрена? Сиди теперь, играй в пасьянс и змейку, как в доисторические времена. По ним Адам, кажется, уже профи.       — Худшее лето, — прошептал он в потолок.       Чем вообще занимаются нормальные подростки? Те, кого не держат на поводке, кто может гулять дальше школьного двора, кто зависает в сети ночи напролёт и делает что хочет? У кого есть друзья, хобби, жизнь? Ответов не было. Да и неважно. Адам всё равно не попадал ни под один пункт. Для него развлечения сверстников — чужой, запретный мир. Лежи, води пальцем по узорам на настенном ковре, терпи. Обычно парни вроде него ходят в храм, общаются с такими же фанатиками, читают Библию и, если повезёт, вышивают крестиком. Если бы Адам был таким, то уже бы застрелился.       Но был ещё Максим. Как падший ангел. Мысли о нём стали чем-то постоянным в голове Адама. Про его досуг в храме ходили легенды. Грехи, нарушения закона, мутные знакомства — весь спектр смертных удовольствий в одном флаконе. Адам слушал все эти истории и верил. Охотно, жадно. Максим как ходячее воплощение из самого ада, хотя все вокруг по-прежнему видят в нем только порядочного юношу.       Максим — живое доказательство, что на этом свете можно быть свободным. Родители у него такие же набожные, как у Адама. Такие же правильные, с фальшивыми улыбками и лицемерной верой. Разве что тупее, а из образования — неоконченное ПТУ. Они либо закрывали глаза на выходки сына, либо уже давно махнули на него рукой. Халатные, да. В итоге Максим — святой по паспорту, демон по жизни. Но в этом что-то было.       Мать Максима сама не праведница. А отчим — вообще мусульманин. Дома каждый жил сам по себе, но на людях они строили из себя идеальную, благочестивую семью. Только вот Максиму повезло. На него давно забили, а воспитывали для виду. В отличие от Адама.       «Ну ничего. Попытаться стоит».       Воскресенье. Адам шагал к храму, мысленно прокручивая свой план. Всё должно было сработать идеально, если бы не одно «но» — родители, которые ходили за ним по пятам. Одно неправильное движение вне «плана», и вся схема летела к чертям. У Адама нет права на ошибку.       Служба была пыткой. Полтора часа одних и тех же молитв — каждую неделю, каждый грёбаный год. И это в девять утра. Он зевал чаще, чем пел, но уходить из хора мать не разрешала. Второй тенор, как же без него? Голос давно сломался, но кого это волнует?       На причастии дети толпились у алтаря, взрослые выстроились в очередь. Адам уже давно не исповедовался и не причащался — не видел смысла. К концу службы его мутило от ладана, хотелось вдохнуть нормального воздуха и свалить.       Максим, как всегда, после службы помогал священнику, а потом уходил в ближайшую подворотню на перекур. Адаму это казалось почти ритуалом. Очень по-православному. Оставалось только уйти последним и избавиться от родителей. И судьба, кажется, была на его стороне — он заговорился с женщиной из хора, а мать с отцом, видимо, решили, что можно не ждать.       — Твои проблемы. Нормальные люди, наоборот, хотят, чтобы их подвозили, — как-то сказал отец.       Адам смотрел, как Максим переодевается и выходит. Внутри нарастало ощущение удачи. Всё идёт по плану. Адам проводил его взглядом в спину, а затем наскоро попрощался и двинулся следом. Тревога была, но отступать не хотелось. Завернув в арку, он увидел Максима.       Тот стоял, уткнувшись в телефон, одной ногой опираясь на стену. Услышав шаги, поднял голову и посмотрел на Адама. Никакой реакции. Ноль удивления, только немой вопрос. Как будто ждал.       — Можно у тебя сигу стрельнуть, пожалуйста? — Адам старался говорить уверенно, хотя внутри всё равно пересохло. Конечно, хотелось бы выдать что-то вроде «Есть сижка по-братски?», но он был уверен, что Максим его после такого пошлёт нахуй.       Тот лениво поднял голову от телефона, скользнул по Адаму взглядом и сунул мобилу в карман.       — С каких это пор хорошие мальчики курят? — фыркнул он. — Где же твои предки?       Адам внутренне закатил глаза. Строит из себя приличного. Ни тебе мата, ни нормального жаргона. Разговаривает с ним так, словно Адаму не четырнадцать, а восемь.       — А с каких это пор помощник священника потворствует искушению? — парировал он.       — Какой же ты душный! — простонал Максим, почесав татуировку на предплечье. Видимо, Адам раздражал его даже физически. Он на секунду задумался, а потом всё-таки протянул пачку. — Держи. Только не надорви свой ангельский тенор. Или мамочка узнает?       Адам подкурил, глубоко затянулся и опустился на корточки, не отрывая пяток от земли. Почему-то он думал, что с Максимом разговор сразу пойдёт — перекуры же объединяют. Но вместо этого складывалось впечатление, что Максим — реально плохой парень, а Адам просто хочет казаться круче, как блядские ситуации из учебников по ОБЖ. А это было неправдой.       — Мне похуй на голос. А родителям похуй на меня. Все в плюсе.       Максим внимательно наблюдал за ним, едва не заглядывая в рот. Каждая затяжка Адама будто выбивала у него из головы всё, что он знал раньше. Восемь лет, может, десять они знакомы? И всё это время Адам был прилежным мальчиком, который ничего, кроме учёбы и пения, не знал. Ходил за мамой хвостиком, шагу без родителей ступить не мог. Ну где Адам и где Максим? Из разных миров.       А нет, дети вырастают. Меняются. До полной неузнаваемости. Вот ещё пять минут назад, когда Максим выходил из храма и глядел на Адама с обычной насмешкой, он бы ни за что не подумал, что прямо сейчас поделится с ним сигаретами. Своими крепкими, дешманскими. Этот «новый» Адам его пока напрягал. Как разблокированный скин для старого персонажа.       И нахрена он сюда пришёл? Адам всегда ходил с родителями, их троицу было не разорвать. А тут вдруг нашёл в себе силы и наглость вот так просто заявиться на перекур. Что за спектакль?       Максим криво ухмыльнулся. Ботаники, выбивающиеся из привычного образа, — это всегда зрелище. Что-то в этом парне было. Что именно — Максим пока не понял. Но хотелось смотреть дальше. Может, что-то выкинет.       Адам чувствовал себя не в своей тарелке рядом с Максимом. Когда-то он сам заковал себя в этот дотошный, правильный образ, а теперь этот образ душил его, делал чужим в собственной шкуре. Максим смотрел на него и видел того самого Адама — приличного, послушного. Но Адам изо всех сил пытался выбраться из этого дотошного амплуа: резко, без сомнений. И, чёрт возьми, это было приятно. Некомфортно, но приятно.       Максим не был человеком, рядом с которым Адаму было бы легко. Он хотел тусоваться, да, но не как Максим. Максим — дворовая шваль. Как Юра, даже хуже. Адам не собирался скатываться до такого. Он многогранный, умный, интересный. Не какая-то там гниль из подворотни.       Хотя похуй. Он же не дружить с Максимом собрался. Он просто хочет использовать его. Максим был одобрен родителями — Адам мог гулять с ним без проблем. А что уж там, в реальности, с кем он на самом деле будет проводить время — не их собачье дело.       — Слушай, ты сегодня занят? — спросил он, старательно скрывая неловкость.       Максим сузил глаза.       — А тебе чё надо?       — Может, сходим погулять?       Максим фыркнул.       — Пф, и чем займёмся? Обсуждением Иисуса?       — Думаю, это ему не поможет, — хмыкнул Адам. — Но мы можем выпить за его здоровье.       — Серьёзно? Чё, баночку колы? — Максим изобразил преувеличенное удивление, потом покачал головой. — А, ой, тебе, наверное, нельзя.       Адам посмотрел на него из-под бровей с молчаливым «Ты придурок?».       — Хочешь — пиво. Хочешь — вино. Хочешь — водка.       Максим закатил глаза так, что казалось, они сейчас совершат полный оборот.       — Ты же в курсе, что инициатива делает с инициатором? — лениво бросил он, наклоняя голову. — Я не собираюсь тащить тебя пьяного домой.       Адам сжал челюсти, резко выдохнул дым в сторону. Кипело.       — Я, блять, похож на человека, которого унесёт от одной стопки водки?!       Почему этот чёрт так его недооценивает? Они же оба здесь, курят вместе. Они равны. Так почему до Максима никак не доходит, что Адам не ребёнок?       — Ты похож на человека, который зассыт даже в магазин за этим бухлом прийти, — лениво протянул Максим. — Про остальное вообще молчу.       Адам сделал последнюю затяжку и швырнул окурок за спину.       — Иди-ка ты нахуй, — бросил он беззлобно. — Не попробуешь — не узнаешь. В прошлый раз одноклассники звали меня бухать чисто чтобы поржать, а водка ой как быстро закончилась.       Максим усмехнулся.       — Ну-ну. Прости, конечно, но я в тебе пиздец сомневаюсь. Если тебе так скучно, приходи на встречу молодёжки.       «Блять. Точно. Сегодня же встреча».       Адам скривился.       — И хули мне там делать? Я и так еле службу выстоял.       Максим хищно оскалился.       — Искренний совет: если приходить на встречу «перепрошитым», то время пролетит куда веселее.       «Перепрошитым» у Максима значило пьяным или накуренным. Что из этого он сейчас имел в виду, было непонятно, но Адам знал точно — Максим любит оба варианта.       — Совет-бомба, — хмыкнул Адам, вставая. — Ладно, мне всё равно делать нехуй. А раз меня сам пономарь зовёт, то, конечно, приду.       Максим крутил колёсико зажигалки, нервно дёргал ногой.       — Да тебя, блять, уже сто лет зовут все, кому не лень! Отец, Соломия, дьякон, я и ещё десяток людей! Ты просто додик, который на улицу даже не выходит.       — Посмотрим, — отозвался Адам, поджимая губы.       — До встречи тогда, — кинул Максим снисходительно и быстро утопал своей дорогой.       Домой как всегда не хотелось. Адам смотрел Максиму вслед и с тоской думал только об одном: план не сработал. Точнее, сработал, но не так, как хотелось. Жаль, что Максим так быстро ушёл. Адам бы с радостью провёл с ним хоть целый день — лишь бы не возвращаться к родителям.       Но дело сдвинулось с мёртвой точки: его пригласили на собрание. И ведь звали столько лет, а он — ни в какую. С одиннадцати лет он не хотел иметь ничего общего с церковью и не собирался появляться там чаще, чем требовали родители. Но сегодня он заработал дополнительный выход из дома.       Вернувшись домой, Адам сразу направился на кухню и сказал матери:       — Сегодня встреча молодёжки в пять. Максим пригласил.       Мать воодушевилась. Лицо её сразу изменилось — то ли искренне обрадовалась, то ли просто радовалась, что сын наконец-то свалит из дома. А потом вдруг резко успокоилась. Глаза сузились, взгляд стал цепким, настороженным. Недоверие. Сплошной скепсис.       — Отец проводит тебя, — коротко бросила она.       Проводит — не отвезёт. Отец ненавидел ходить пешком, но пьяным за руль не садился. По воскресеньям он обычно напивался в стельку и валялся перед телевизором в спальне. Адам в его планы явно не входил, но теперь придётся. Куда он денется?       Адам глубоко и обречённо вздохнул. И чем он только заслужил столь явное недоверие? Неужели мать правда думает, что он пойдёт в церковь, а прямо у ворот развернётся на девяносто градусов и отправится за гаражи искать плохую компанию да пиво пить? Хотя, чего лукавить… Звучит заманчиво.       До храма — полчаса пешком. Наверное, поэтому родители ездили туда на ржавой копейке. Но не сегодня. Сегодня отец идёт рядом. Молчит, очень хмурый. Казалось, если откроет рот, взорвётся от злости. Шёл ровно, уверенно. Не уступал дорогу, даже если кто-то спешил навстречу.       Адам вообще не понимал отца. Да и, если честно, с тех пор, как умерла бабка, даже не пытался. Похуй. Неважно, что у него там в голове, лишь бы он продолжал делать вид, что Адама не существует.       У ворот храма отец грубо толкнул Адама в спину. «В знак прощания». И так же молча пошёл обратно.       «Может, по пути в какую-нибудь пивнушку зайдёт».       Оставив мысли об отце, Адам зашёл в храм, остановился у креста, на котором распят Иисус, и перекрестился. Всё как положено. Для виду. Открыл вторую дверь и сразу оказался в сыром помещении, освещённом только огоньками свечей. Полумрак. Но после жары на улице прохлада внутри освежала.       Народ сидел на стульях у солеи. А возле престола стоял батюшка.       Этот храм Адам знал всю жизнь. Тут его крестили, тут отпевали его бабку, тут он провёл кучу воскресений, потому что так было надо. Восемь лет назад церковь подлатали, подбелили, навели марафет, но привлекательнее она не стала. Для Адама это место так и осталось мрачной громадиной, в которой всё чужое, отталкивающее. Что он запомнил? Да только неприятное. Акустика — просто ужас. Стоило хору открыть рты, и звуки летели вверх, бились о купол, падали обратно, сплетались в какой-то ржавый гул, от которого у Адама зубы сводило. Солнце? Ха. Оно пробивалось только через окна под самым потолком, но его было слишком мало, чтобы разогнать тьму. Вечный полумрак нависал над ним, душил, заставлял чувствовать себя… не здесь. Не живым.       А потом еще и бабка умерла. В центре храма поставили гроб. Открытый. Адам смотрел на неё сверху вниз и чувствовал, как в животе всё медленно скручивается в тугой ком. Ладан, свечи, что-то сладковато-тухлое — запах, от которого выворачивало. Ему сказали: «Подойди, поцелуй». Он подошёл. Прижался губами к холодной, воскованной коже и, отходя назад, быстро провёл рукой по лицу. Хотелось стереть, вычистить это ощущение с кожи, из памяти. После похорон не осталось ни сожаления, ни скорби. Только глухое, липкое отвращение. К смерти. К храму. Ко всему, что с этим связано.       И всё-таки он снова здесь. Каждый раз возвращался и каждый раз ненавидел снова. А сейчас пришел добровольно. Ребята уже сидели на стульях: не вплотную, но и не поодаль. Адам мельком пробежался взглядом по спинам — всех он уже видел утром, но всё равно.       Молодёжное христианское сообщество. Его организовали как раз тогда, когда умерла бабка. Адаму было одиннадцать. А еще тогда он окончательно перестал верить в Бога. Наверно, поэтому и не приходил, избегал.       Звали его сюда не раз. И не два.       «Приходи, Адам!» — нет.       «Мы ждем тебя!» — нет.       «Это поможет тебе!» — лучше уж дома, с телефоном.       Каждый в этой чёртовой «молодёжке» раздражал его до зубного скрежета. Даже здороваться с ними не хотелось. Но приходилось.       — Слава Иисусу Христу! — сказал он наигранно радостно.       — Во веки слава! — хором ответили ребята.       Они смотрели на него — глаза как лазеры, что прожигали насквозь. Смешанные взгляды, кривые тени на стенах — от этого становилось некомфортно. Они как пираньи, которые только и ждут, как бы обглодать его до косточки.       И тут раздался голос, от которого у Адама всегда чесались кулаки.       — Зачем ты пришёл? — Соломия. Первая причина, почему он избегал этого сборища. В её голосе сквозила агрессия, обвинение. — Ты же всегда нас стороной обходил.       Соломия — идеальная. Взрослые её просто обожали: скромная, правильная, чистая. Взглядом хлопнет — и всё, очередное «ой, какая хорошая девочка». Но Адаму было плевать. Она его бесила. Характер — как наждачка: всегда с упрёками, предъявами, нравоучениями.       Адам молча прошёл к стулу позади, рядом с тихой девчонкой, которая явно ещё не доросла до осознанной веры.       — Решил попробовать, — бросил он сухо и сел.       Повезло, что Соломия сидела впереди. В таком положении особо не поразбираешься — не будешь же орать на весь храм. Но Адам мог поспорить, что у неё в глазах полыхнуло.       — Соля, ну чего ты до него докопалась? — раздался голос сбоку. Это Максим. — Сама же его зазывала раз десять.       Соломия замолкла. То ли искала, что ответить, то ли пыталась не взорваться прямо здесь. Но нельзя, иначе маска спадет, испортит репутацию — приходилось терпеть до искр. Эмоции она контролировала паршиво. Это Адам знал наверняка.       Девчонка перед Адамом вдруг развернулась, окинула его внимательным взглядом и ехидно скривила губы.       — Родители заставили? — хихикнула она.       Адам сцепил зубы, даже отвечать не стал. А смысл? Конечно, эти только и ждут повода потрепать языками. А он для них — повод шикарный, жирный, просто праздник какой-то.       — Дети, ну хватит, — голос батюшки прозвучал спокойно, но с нажимом. Потом он перевёл взгляд на Адама, будто обращаясь лично. — Мы всегда рады новым участникам. Сейчас как раз начали обсуждать роль суеверий и отношение к ним православия.       «Ясно».       Адам мысленно закатил глаза. И ради этого пришёл? Чтобы час стараться не заснуть? Надо было слушать Максима и припереться пьяным. Хотя тогда заснул бы ещё быстрее.       Где-то впереди монотонно гудел батюшка, изредка прерываясь, чтобы ответить на вопросы особо внимательных. Удивительно, нашлись и такие.       Адам смотрел на это сборище и никак не мог понять: зачем они сюда ходят? Что, дома нечем заняться? У них что, друзей нет? Телефонов? Он-то тут сидит по причине вполне объективной — у него мать фанатичка. А у них? Даже у Соломии дома алтаря нет, родители нормальные.       Но они верят. Потому что так привыкли. Потому что так учили. Они даже не осознают, во что верят. Не парятся о правилах, не заморачиваются насчёт грехов, не корят себя за «неправильные» мысли. Они просто живут. Для них религия — это опция. Для Адама — это крест.       — Ребят, хотелось бы услышать каждого, но времени мало. Разделитесь на группы и обсудите тему, а я послушаю ваши мысли, — подытожил батюшка.       Адам вынырнул из раздумий, вытянул шею и нашёл взглядом Максима. Тот сидел во втором ряду, уткнувшись в телефон. Даже после слов батюшки не оторвался. Цель обнаружена.       Адам не стал церемониться — подошёл и коротко бросил:       — Здарова.       Максим отлип от экрана, вскинул брови и ухмыльнулся.       — Это ж надо, что-то в лесу сдохло.       Даже по взгляду понятно: он своему совету следует.       — У тебя попить есть? — как бы невзначай спросил Адам.       Максим хмыкнул.       — В горле першить будет.       — Перетерплю, — фыркнул Адам.       Максим протянул бутылку газировки. Адам вопросительно на него уставился: что за хрень? Но Максим лишь смотрел в ответ, явно ожидая, когда тот допрёт сам. Адам лишь пожал плечами, открутил крышку и щедро отхлебнул. Вкус сразу ударил в горло: сначала лёгкая резкость, а потом приторная сладость — что-то, когда-то бывшее спрайтом. Водки там явно было мизер, если вообще четверть набралось. Но сам факт, что она есть, уже согревал душу.       Максим внимательно наблюдал за его реакцией. Адам спокойно закрутил крышку и вернул бутылку обратно.       К ним неторопливо подплыл батюшка, остановился, словно завис над ними, и произнёс:       — Парни, идите на первый ряд, раз к вам никто не подходит.       И ушёл дальше.       Адам молча пожал плечами, переглянулся с Максимом и нехотя двинулся вперёд. Соломия сидела рядом с младшей сестрой — девчонка лет двенадцати — и молчала, уткнувшись в телефон.       — Соль, ну ты сегодня прям такая няшная тянка, — протянул Максим, усаживаясь рядом с ней.       Словно невзначай, он аккуратно убрал её волосы с плеча, пальцем мимолётно задевая кожу. Соломия тут же отпрянула.       — Это я ещё не начинала агриться! — рявкнула она, выключая телефон с таким видом, будто собиралась сейчас разнести всё вокруг.       Её сестра сидела рядом, водя глазами то на неё, то на Максима. Глаза у девочки прямо горели. Кажется, в голове уже созрел какой-то романтический сценарий.       — А что мы будем обсуждать? — наконец подала она голос, осторожно, будто боялась спугнуть старших.       Соломия бросила на неё снисходительный взгляд, но тут же вскинула указательный палец.       — Секунду, сначала я хочу услышать Адама. — Она с пафосом поправила волосы. — Что ты здесь делаешь?       Адам пожал плечами.       — Ты звала — я пришёл.       — Я звала тебя полгода назад! — фыркнула Соломия, но, краем глаза заметив, что привлекла ненужное внимание, сбавила громкость до агрессивного шёпота: — Ты не можешь сюда просто так заявляться. Типа захотел — пришёл, захотел — ушёл. Это так не работает. Если ты с нами, в христианском сообществе, то будь добр соответствовать. По крайней мере, будь частью коллектива.       — Вот из-за таких панчлайнов я, наверное, и не приходил, — Адам закатил глаза. — Я просто решил попробовать. Откуда мне знать, хочу я ввязываться в ваше сообщество или нет?       — Ах, ввязываться! — уже собиралась взорваться Соломия, но тут Максим спокойно положил ей ладонь на бедро и мягко провёл пальцами по ткани юбки.       — Соль, ну хороший парень, — мурлыкнул он, заглядывая ей в глаза. — Дай ему шанс.       Соломия замерла, подозрительно прищурилась.       — Это ты его позвал?       Голос стал мягче, но в нём всё ещё слышалась нотка разочарования. Максим довольно улыбнулся, схватил бутылку, открутил крышку зубами и щедро отхлебнул. Соломия молча выдохнула, явно беря себя в руки.       — Ладно уж, — махнула рукой. — Давайте побеседуем.       Говорить Соломия любила больше всех — наверное, на то она и глава сообщества. Иногда слово брала её младшая сестра, и вместе они приходили к какому-то заключению. Адам с Максимом напоминали вольных слушателей. Весёлых, чуть пьяных и очень недалёких. Максиму, видимо, вообще тут было неинтересно. Адам же пытался вставить свои пять копеек, но даже не успевал нормально сформулировать мысль, пока Соломию уносило в дебри её сознания. Максим тем временем снова провалился в прострацию, лишь изредка приходя в себя и изображая вдумчивость.       Через двадцать минут батюшка хлопнул дважды в ладоши, прерывая дискуссию.       — Дети мои, сегодня наша встреча подошла к концу. Спасибо всем, кто пришёл.       Он на мгновение замолчал, выдерживая паузу, а затем продолжил:       — Хочу напомнить, что в следующую субботу мы идём на небольшую прогулку на природу. Так что присоединяйтесь и близких зовите. Встречаемся здесь же в десять, ориентировочно до пяти.       «Потрясающе, в самую жару!» — раздражённо подумал Адам.       Он поднял руку.       — Отец Роман, можно вопрос?       Батюшка тепло улыбнулся:       — Конечно, Адам.       — Разве Крестный путь — это не католическая тема? Мы же всё-таки православные.       — Ты прав, сын мой, мы православные, — батюшка кивнул. — Именно поэтому у нас не Крестный путь, а обычная прогулка. Мы не делаем четырнадцать остановок в храмах и не передаём процессионный крест. Мы собираемся, чтобы сплотиться духом, молиться, петь песни и хорошо провести время.       «Ага, ага, — хмыкнул про себя Адам. — Но идею-то всё равно у католиков спиздили».       — Кстати, тебя, Адам, мы особенно ждём, раз ты наконец-то присоединился к нашей общине, — добавил батюшка, всё так же широко улыбаясь.       Адам нехотя кивнул, про себя думая: «Во что я ввязался…»       Перед тем как отпустить всех, батюшка прочитал молитву вместе с ребятами, и всё, конец.       Адам чуть ли не вылетел из храма. Так сильно домой ему ещё не хотелось. Но вместо этого он остановился у выхода, дождался Максима. Тот шёл вальяжной походкой, и Адам, взглянув на него с намёком, прислонил два пальца к губам. Максим закатил глаза, но, пожав плечами, махнул в приглашающем жесте. Адам довольный поплёлся за ним.       Как только они скрылись в своей излюбленной подворотне, парни подкурили и с облегчением прислонились к тёплой кирпичной стене.       — Чего её сегодня так бомбит? — проворчал Адам, морщась от крепости сигареты, что неприятно жгла язык.       — Да мужика ей надо, вот её и выворачивает, — фыркнул Максим, харкнув в сторону.       Максим и Соломия давно уже играли в кошки-мышки. Очевидно, нравились друг другу, но на этом всё и заканчивалось. Нравились ещё тогда, когда Максим не был таким бабником и мудаком, вот Соломию и унесло. Они друг друга стоят — будь они старше лет на пять, сначала бы били посуду в ссоре, а потом трахались до утра. А пока… А пока они «дети».       — Ну так ты бы организовал, — лениво бросил Адам, глядя на товарища с намёком. — Она-то тебе глазки строит. Сколько уже? Пару лет точно. Ходите вокруг да около, и всё.       — Ей, видите ли, отношения подавай, — Максим скривился, выпуская дым в сторону. — Соломия у нас правильная, до свадьбы ни-ни.       — А я думал, для тебя это типа трофея: сначала стараешься, потом получаешь.       — Вступать в отношения ради каждой дырки? — Максим вскинул бровь и усмехнулся. — Ещё чего. Пусть подрастёт, а там сама прибежит.       — Вам же обоим по шестнадцать. Чего ждать-то?       — У девок зудеть позже начинает, — хохотнул Максим и выбросил окурок.       Он скользнул взглядом по сигарете Адама — тот выкурил всего треть. Хмыкнул, уже собираясь уходить, но тут Адам спросил:       — Ты сейчас гулять?       — Гулять? — Максим удивлённо покосился на него, будто Адам предложил сходить на молебен. — Не, не… Ночью, может.       — А-а-а… — Адам постарался скрыть разочарование и сильно затянулся. — Ну, можем тогда пройтись в сторону моего района, а там каждый к себе.       Максим пожал плечами, неуверенно кивнул и потопал вперёд, по привычке оглянувшись, идёт ли Адам за ним.       Они жили в соседних микрорайонах — пешком полчаса друг от друга. Но пересекались, как ни странно, часто. Максим нередко ошивался возле школы Адама или во дворах, иногда даже со своей компанией. Адам никогда не спрашивал, что тот тут делает, а Максим при своих даже не здоровался с ним.       Когда парни подошли к злополучному перекрёстку, разделяющему их микрорайоны, Адам на опережение протянул руку:       — До субботы тогда?       Максим уже собирался пожать ладонь, но в последний момент ловко проскользнул мимо и просто поправил волосы.       «Тоже мне фокусник», — мысленно хмыкнул Адам.       — Я тебя провожу, — пояснил Максим, оглядываясь на дорогу.       — С чего бы это вдруг?       — К сестре зайду.       Адам замер.       — У тебя есть сестра?! — он взвыл так громко, что на него даже обернулись прохожие. — Почему я её никогда не видел?!       — Она взрослая, живёт отдельно… — Максим пожал плечами. — Но ты её наверняка знаешь. Вы в одном подъезде живёте.       — Чего?! — Адам не унимался. — На каком этаже? Как она хотя бы выглядит?       — Могу познакомить, сам увидишь.       Адам знал мать Максима, знал трёх его отчимов. Но сестру? Никогда. Даже представить не мог, как она выглядит. Наверное, русая, кудрявая, светлоглазая — копия Максима, только лет на десять старше. Но таких в своём подъезде он точно не замечал.       Они ускорили шаг. Адам прокручивал в голове всех соседей, но ни один не соответствовал образу сестры Максима. В его воображении она была дерзкой, вызывающей, устраивала шумные вечеринки, о которых точно знали бы все соседи.       За поворотом, уже перед самым подъездом, Максим вдруг резко остановился и развернулся к нему:       — Сейчас, когда зайдём, молчи и кивай. Желательно сделать серьёзное, но доброжелательное лицо. Я скажу, когда можно будет говорить.       Адама захлестнула тревога, словно они шли не к нему домой, а на допрос.       — Чего за правила, как на зоне? — пробормотал он, но Максим уже двинулся дальше, оставив его в ступоре.       Адам моргнул, догоняя, но стоило им выйти за угол, как Максим вдруг махнул рукой и бросил:       — Не, забудь, что я сказал.       И продолжил путь как ни в чём не бывало.       Перед подъездом, на старой скрипучей карусели, сидела девушка и лениво отталкивалась от земли носком ботинка. Казалось, ей было абсолютно всё равно, что происходит вокруг, и она утекла куда-то в свой внутренний мир. Сколько ей лет — сказать было невозможно. Может, семнадцать. Может, двадцать восемь. Обстриженные в каре чёрные волосы и колготки в сеточку с короткими шортами делали её похожей на подростка, но лицо… Лицо не вязалось. В чертах проглядывало что-то азиатское, но с расстояния этого было почти не заметить. Не русая. Не кудрявая. Не голубоглазая.       Всё в её образе напоминало ту самую модницу с сохранёнок. Но только напоминало. Она диссонировала. И дико притягивала. Как магнит. Даже взгляд было невозможно отвести.       Полумесяц меж бровями бросался в глаза. Маленький, графичный, словно вырезанный в коже.       «Секта что ли какая-то?»       Как вообще они с Максимом могли быть родственниками?       — Эльза, привет! — бодро воскликнул Максим и выставил ногу вперёд.       Адам моргнул.       «Её реально зовут Эльза?!»       Девушка глубоко вздохнула и медленно прикрыла глаза, будто переваривая информацию.       — Ой, Максимка… — протянула она и устало улыбнулась. — Ты в курсе, что я уже не в том возрасте, чтобы ты меня так пугал?       — Ага, ага. И сердце встанет, и желудок встанет, и почки, и лёгкие. Слышали уже. Ты у нас вся в развале, — Максим усмехнулся, бросил взгляд на землю и шлёпнулся на карусель рядом с ней. Адам остался неловко стоять.       Эльза медленно повернула голову и вперилась в него взглядом.       — А ты с кем это сегодня?       Глаза у неё были… Странные. Почти миндалевидные, с густой чёрной радужкой, сливающейся со зрачком. Казалось, что радужки у неё и вовсе нет. Адам невольно задержал дыхание.       — Это приятель мой из церкви, — объяснил Максим, криво усмехнувшись. — В хоре типа поёт. А ещё он твой сосед.       — А то я смотрю, лицо знакомое, — пробормотала она, резко перегнувшись через карусель и протянув руку. — Я… Эльза.       — Адам, — он осторожно пожал её прохладную ладонь.       На руках у неё были перчатки в сеточку — под стать колготкам, а под ними виднелись выцветшие татуировки. Не просто пара случайных рисунков, а целые пятна забитой кожи. Как расписанная кукла, но всё равно красиво.       — Ну хоть с одним нормальным соседом познакомилась, — кивнула она, будто бы сама себе. — А то живу тут шесть лет, а нас все… мм… не любят.       Адам напрягся. Как холодной водой окатило. Может, он и плохо запоминал лица, но вот эмоции — эмоции запоминал отлично. И про Эльзу с её парнем в подъезде эмоций было достаточно. Они жили на первом этаже, а весь дом их ненавидел. Потому что её парень — барыга, и их квартира превратилась в проходной двор.       Мать Адама больше всех кипятилась. Ей, наверно, по природе положено. Хотя шумных тусовок ребята не устраивали, не орали, не лезли на рожон. Всё, что Адам о них знал, — это то, что нафантазировали взрослые на кухне.       А теперь перед ним сидела вполне себе живая, эмоциональная девушка. Сестра Максима. А для матери Адама это, кстати, вполне себе статус. Хороший статус.       — Мои родители не исключение, — пробурчал он себе под нос.       Максим тут же метнул в него жёсткий взгляд.       — Наконец-то у тебя появились нормальные друзья, Макс, — Эльза скосила на него лукавый взгляд, потянулась, зевнула и лениво продолжила: — А то дружишь с какими-то…       — Это семейное, — безразлично перебил её Максим.       Эльза недовольно поджала губы, но тему развивать не стала. Вместо этого вдруг резко выпрямилась, хлопнула в ладоши и кивнула на пустое место.       — А ты садись, Адам.       Адам уже собирался топать домой, но после её слов вдруг понял, что не может. Просто не может развернуться и уйти. Так что сел. От Эльзы уходить не хотелось.       — Ну, рассказывайте, что там в церкви, — она локтями оперлась о металлическую балку и умостила голову на ладони. Взгляд её метался между парнями, изучающий, немного насмешливый. — Мама, небось, опять на исповеди дольше всех стояла?       «Ну да, мать Максима и правда могла исповедоваться часами», — усмехнулся про себя Адам.       — А ты почему не ходишь? — спросил он как бы невзначай.       Эльза вдруг замолчала, словно утекла куда-то в себя. Лицо её стало пустым, глаза ушли в глубину, и было видно, как внутри что-то крутится, перемалывается, но внятную мысль она никак не могла достать.       Потом всё-таки достала.       — Знаешь… — она медленно выдохнула, — лучше сидеть в баре с мыслями о церкви, чем в церкви с мыслями о баре.       Адам чуть склонил голову, переваривая. Фраза звучала как мем, но в ней было что-то… меткое. В самое сердце. Буквально вся суть религии в одном предложении. Ведь правда: сколько лицемеров прячется за верой. Те, кто в храме чуть ли не землю целует, а за порогом — злые, жадные, ядовитые. Как его мать. Как мать Максима.       Веру не надо доказывать. Её надо хранить.       Эльза дёрнулась вперёд, закинула ногу на ногу.       — Не-не, религия — это штука такая… — она зажмурилась, подбирая слова, — не универсальная. Мне вот православие… эм… не налезло.       Адам машинально кивнул, поднёс палец ко лбу, намекая на татуировку.       — Это типа…       — Месяц? — она коснулась его кончиками пальцев, словно проверяя, всё ли ещё там. Потом передёрнула плечами. — Месяц ничего не значит. Просто татуировка.       Адам молча кивнул. Странная она. Но не в смысле «неадекватная», а в смысле… экстравагантная. Её движения, манера речи, сами паузы между словами — всё было каким-то особенным.       Адам чуть было не брякнул, что он тоже не христианин, но передумал. Какая разница? Никто из них не лез с речами. Вера — и вера. Зачем бубнить?       Тем временем вечер медленно опускался на двор. Прохладный ветерок колыхал листву, поднимал в воздух тополиный пух. Панельки съели закат, но если запрокинуть голову, можно было увидеть, как облака выгорают в коралловый цвет. Где-то за спиной раздавались детские голоса, с футбольного поля — только маты.       Адам разговаривал с Максимом и Эльзой и вдруг понял, что больше не чувствует разницы. Ни в возрасте, ни в уме, ни в вере. Может, эти двое и были слегка «перепрошиты», но с ними было… классно.       Эльза вообще казалась девчонкой из параллельного класса. И десять лет разницы канули в небытие. Она говорила быстро, экспрессивно, цеплялась за каждую мысль, перебивала саму себя, в одном предложении могла рассказывать сразу три истории, а потом вдруг замолкнуть, будто забыла, о чём вообще говорила. Но это только притягивало сильнее.       И в этой атмосфере Адам просто забылся, осознавая, что, возможно, друзьями могут стать те, от кого этого точно не ожидаешь.