История одной олимпийки.

      Смотреть на себя совершенно не хотелось. Саша просто уставился в раковину, яростно шкрябая зубной щёткой, хотя боковым зрением всё равно улавливал синее пятно в зеркале. Волосы: непривычно и резко. Отражение било по глазам, как вспышка в темноте, будто и не он. Но смотреть прямо на себя он всё равно избегал.              Задержался в ванной, промыл проколы, потом без спешки побрёл на кухню. Вчера ему каким-то чудом удалось улизнуть от родительских ахов и охов, но второй раз тот же трюк не сработает, а на вынос мозга — настроя не было совсем.              Как обычно, вся семейка собралась на завтрак: хмурые, недоспавшие, отрешенные. Мама механически мешала суп у плиты, мужа игнорировала, даже не глядя в его сторону. Видимо, снова поссорились с утра пораньше, наверняка по классике потому что «мы просто не выспались». Даже Катя уставилась в окно с таким выражением, будто ждала конца света, а может, просто уже тоже возненавидела школу.              Но как только Саша показался в дверях — все сразу ожили.              — Боже, Саша! — выдохнула мама с такой силой, что едва поварёшку из рук не выронила.              Её лицо перекосилось: смесь ужаса, гнева и… лёгкого подвывиха психики. Она выглядела так, будто готова либо свалиться в обморок, либо отдубасить сына этой же поварёшкой. Зная её — скорее второе.              — И тебе доброе утро, — буркнул Саша и без эмоций сел за стол.              — Ты теперь похож на ёжика… Соника! — радостно выдала Катя и прямо светилась от восторга. Она, похоже, была единственная, кому брат с новой внешностью зашёл на ура. Глазами так и бегала по нему — счастливая.              — Это что за цирк, Саша? — мама подлетела ближе, прижала ладонь к его макушке и разглядывала «шедевр». Ладонь давила, словно пыталась вернуть Сашу обратно туда, откуда он, по её мнению, вылез.              Он не отвечал. Ну а что тут говорить? Что за тупой вопрос вообще? Может, надо было разрешение спрашивать? Деньги на краску клянчить? Мол, «мам, покрась меня, а то руки кривые»? В других семьях, возможно, и так, но не здесь. Да и раньше никто не запрещал ему принимать такие решения, тем более столь мелочные, а сейчас мама уже закипала. Было видно, как искры сыплются из глаз — так и чешутся руки устроить разнос.              Саша взглянул на неё украдкой и подумал: «Ну неужели ей той ссоры с отцом было мало? Видимо, совсем не хватило».              — Мы тебе доверяем, а ты в итоге творишь вот это?! — завелась мама и, не дождавшись ответа, треснула его поварёшкой по затылку. Потом обернулась к мужу, — Это всё твоё воспитание! Говорил: «Доверять, доверять»… Вот и доверились.              — Марин, да успокойся ты, — вмешался отец, спокойно, почти устало. — Он подросток. Ну захотел перемен — с кем не бывает?              Видимо, она уже вымотала ему весь мозг с утра, а теперь переключилась на нового «врага». Семейный громоотвод. И Саша с отцом сейчас, по ходу, отхватят в дуэте.              — Не говори мне успокоиться! — визг пошёл на полную катушку. — Наш сын выглядит как… попугай! Ты знаешь, что с такими на улице делают? А я тебе скажу…              — Марина, хватит! — отец резко, коротко. Потом — сыну, — Саша, как ты собрался с таким внешним видом в школу идти?              — Да ему из дома с этими серёжками и волосами выходить нельзя! — подхватила мама. — Что, давно гопников не встречал? В себя поверил?              — Если будут проблемы — это мои проблемы, — спокойно отрезал Саша и встретился с ней взглядом. Ни капли страха или злости. Просто усталость. Он знал: мама покричит, повозмущается, и отпустит. Ничего серьёзного.              — Глянь-ка, у него проблемы будут! — и ещё один удар поварёшкой, — Ты бы хоть спросил, прежде чем своё тело уродовать! — она уже дёрнула его за серьгу. — Или ты думаешь, если болячку подцепишь, сам по больницам кататься будешь? Или заражение крови только у лохов бывает?              Саша закатил глаза — театра хватит на пару «Оскаров», — но сдержался. Катя вдруг хихикнула — не над ним, просто нервно.              — Марина! — жёстко одёрнул жену отец.              — Да что Марина?! — уже почти сорвалась она. Говорила скорее мужу, чем сыну: — Думаешь, я не знаю, как этот ваш пирсинг делают? На заброшках, ржавыми иглами! Или, прости господи, иголками из-под каких-нибудь использованых шприцов! Думаешь, я не в курсе, Саша? Не забывай, где я выросла! Я и сама, между прочим, на лестничной клетке дырки подружкам колола!              — Яблочко от яблони? — усмехнулся Саша, тихо, но достаточно громко, чтобы она услышала.              Он, честно говоря, не имел ни малейшего понятия, где именно и как жила его мама, но подколоть — святое. Не она же одна будет тут морали читать.              Мама тут же вспыхнула взглядом: зацепило.              — Думаешь, сможешь меня провести? — прошипела она.              — Ты забыла упомянуть, что у меня есть мозг, — сухо ответил Саша. — Сейчас не девяностые, и у меня есть свои деньги. Я не на помойке себе проколы делал. Всё стерильно, всё нормально. Пару проколов — это не то, о чём я должен отчитываться. Или теперь каждое своё движение согласовывать?              — Мы всё ещё твои родители, Саша! — мама с грохотом ударила поварёшкой, но теперь по столу. — Или что? Сильно взрослый стал?              — Я веду себя точно так же, как всегда. Просто теперь это ещё и синий цвет, да немного металла в ушах. Всё. Больше ничего не изменилось.              Мама явно хотела рвануть в атаку матом, но застряла где-то на вдохе. Подавилась гневом. Отец тоже глянул строго — не столько за пирсинг, сколько за тон. У них дома мат не поощрялся, но сейчас атмосфера была такая, что будто весь воздух в кухне натянулся, как струна.              Саша быстро доел кашу. Когда поднялся, посуду уносить не стал — понимал, если задержится, то словит новый раунд. Вышел из-за стола, оставив за собой только отголоски бурчания.              «Прекрасное начало дня», — ехидно отметил он про себя. А чего ждал, правда? Всё как всегда. У них дома это называлось «семейные дела». Без ремня, но с тонкой душевной пыткой.              Возможно, стоило просто проспать до второго урока. Выспался бы, родителей бы не застал, но не вариант: Катю же надо в школу вести.              «Может, Адаму повезёт больше», — проскользнула мысль. Хоть один человек, у кого утро начнётся без шоу.              Они шли до школы молча. Сестра явно прочувствовала атмосферу и решила не лезть. Уже возле школы Саша легонько дёрнул её за руку.              — Дальше сама, ладно? — постарался сказать это непринуждённо.              Катя остановилась, сузила глаза. Изучала его лицо, как бы решая: врёт или правда занят чем-то. Потом прищурилась ещё сильнее и хищно усмехнулась.              — Ага. Курить пойдёшь, да?              — Всё-то тебе надо знать, — хмыкнул Саша, — Я обратно. Не хочу в столовке тухнуть.              Катя закатила глаза так, что чуть голова не оторвалась, и с видом врача, поставившего окончательный диагноз, врезала ему пакетом со сменкой, а затем уверенным шагом направилась в сторону школы. Саша смотрел ей вслед, пока та не скрылась за дверями, потом развернулся — не домой, конечно, просто… «пройтись». В телефоне ни единого сообщения: Адам всё ещё молчал.              «Значит, жив. Или спит», — решил Саша и свернул во двор.              Остановился у подъезда Адама, плюхнулся на их лавочку и отправил сообщение. Подготовился ждать. Без матери Адам обычно оживал за пять минут до выхода, так что перспектива тухнуть тут была очень даже реальной. А если бы Саша коротал время сигаретами, к моменту встречи его бы уже можно было уносить вперёд ногами.              На карусели, чуть поодаль, сидели две девушки. Визжали, смеялись в голос, как будто кто-то выдал им по литру энергетика и клоунский диплом. Игнорировать это было невозможно — настолько громко, что аж по ушам било.              Одну из них Саша узнал сразу. Эльза. Та самая. Мрачный стиль, тяжёлый макияж, чёрные ботинки — будто сорвалась с обложки какого-то постера про готов. Да, видно что яркая, но хотелось бы ее вообще никогда не знать. Настолько притягательная, что аж отталкивает. Неудивительно, что Адам на неё повелся.              «Бля, ну серьёзно, кто в такую рань на каруселях зависает?» — раздражённо подумал Саша. А потом добавил мысленно: «Хотя, какие они нахрен «в такую рань». Судя по угару, они вообще не ложились».              Прошло минут тридцать скуки. Саша залип в телефон, в попытке не слышать визг с карусели. И вот, наконец, экран мигнул:              Адам: «Проснулся. Ща, пять минут и выйду».              Саша криво усмехнулся.              — Ага, пять минут. Как же… — пробормотал он под нос, глядя на дверь подъезда. Он-то знал. «Пять минут» в переводе с адамского — это «прикинься мёртвым, чтобы дождаться».              Но, на удивление, дверь открылась почти точно в срок. Адам вылетел из подъезда так, будто его действительно кто-то гнал.              — За тобой опять охота? — лениво спросил Саша.              — У бати выходной. Я слинял, пока он не врубился, что уже утро, — Адам выдохнул с заметным облегчением. В глазах — следы страха. Его отец умел создавать атмосферу, мягко говоря, не для жизни.              Парни хлопнули друг друга по ладоням. Адам чуть обернулся — и, на удивление, поймал взгляд Эльзы. Та уже смотрела на них — пристально, с усмешкой. Её губы расползлись в довольную, почти хищную улыбку.              Рядом с ней сидела какая-то другая девчонка — кучерявая, с безразличным прищуром. Но глаза Адама не могли отлипнуть от Эльзы, даже если бы захотел.              — Адам! Сияешь! — закричала она, размахивая руками и бросила подруге: — Смотри, мои мальчики!              — «Отряд самоубийц» пересмотрели? — язвительно прокомментировала та.              Адам стеснительно закатил глаза, а Саша тихо хмыкнул:              — Нет, мы флаг Нидерландов.              И взглядом показал Адаму: пора валить, но тот, конечно, никуда уходить не хотел. Стоял, как прибитый. Эльза притягивала его как магнит. Даже если у магнита — шипы.              — Да подойдите ближе! — снова заорала она, — Любо-дорого смотреть. Бунт!              — В школу опаздываем, — буркнул Адам. — Потом пообщаемся.              Саша не стал дожидаться, пока тот начнёт подвывать ей в унисон: развернулся и пошёл. Адам с тяжёлым вздохом поплёлся следом. Хочешь не хочешь, а в школу надо.              — Эх, дети… — донёсся им в спину томный голос Эльзы. — Давайте, покажите там всем!              Адам невольно усмехнулся и почти сразу поравнялся с Сашей. На удивление, в этот раз они не опоздали: предыдущий урок ещё не закончился, когда они прошли школьный двор. Без перекура, конечно, не обошлось, а под первый звонок на перемену — как по часам — зашли в здание.              Охранник заметил их первым. Он будто бы споткнулся взглядом — настолько ошарашенный, что даже забыл пробубнить своё обычное «здорова, пацаны». Молча втянул голову в плечи и исчез за стойкой, как будто уже звонил директору. Две уборщицы, притулившиеся рядом, не преминули вставить свои пять копеек. Комментарии были вроде бы в адрес друг друга, но произнесены настолько в лоб и громко, что сомнений не оставалось — слышать это должны были все.              Саша и Адам шли мимо, будто бы сквозь стекло, не замечая. Или делая вид. Безразличие было бронёй: пусть все видят как им все равно.              Пока они шли, коридоры оживали — народ валил из классов вялой волной, сонный и голодный, с глазами как у зомби. Саша шагал вперёд быстро, уверенно, как будто на автомате. Адам чуть позади, ловил взгляды и реакцию на себя. Он слышал всё: кто-то тыкал пальцем, кто-то ржал, кто-то что-то кидал им в спину — фразы, как стекло о бетон.              Саша был будто глухой — вообще ни на что не реагировал, — а Адам — нет. Он всё улавливал, всё чувствовал кожей, но натягивал лицо, как маску, и шёл дальше, будто всё в порядке. Будто не жгло.              — Сань, мы идём не туда! — Адам хлопнул его по плечу, сбивая с накатанного курса.              — Я иду в обход учительской и директорской, — бросил он через плечо и в два шага преодолел половину лестницы.              — Ты вообще знаешь, какой сейчас урок? — Адам почти задыхался от темпа, но догонял.              — У матери твоей, алгебра.              У Адама подогнулись ноги — как он мог забыть? Чёртово расписание всё ещё путалось в голове. Он и сам знал, что утро будет тяжелым: ночь прошла под кошмары, а проснулся будто с бетонной плитой на груди. Всё тело вибрировало от тревоги, казалось, он вот-вот въедется спиной в ледяную стену — паническая атака подкрадывалась с хрустом суставов. Единственное, что держало его на плаву — это Саша. Его спокойствие действовало как анестезия. Адам будто подключался к нему и его уверенности, старался держать лицо и не палиться.              Саша услышал Адамов «бля» на одном вздохе, и молча юркнул в кабинет. Не успел даже оценить, сколько народу внутри, как откуда-то с середины класса раздалось:              — Ебать, внатуре голубые!              Саша метнул взгляд на отличившегося — резкий, острый, как дротиком в глаз. Не сказал ни слова, просто посмотрел с намеком типа «заткнись, пока зубы целы», но тот лишь оскалился шире, переглядываясь с дружками. Видимо, почувствовал себя героем дня. И что удивительно — это была какая-то пешка. Юры, главного мудака класса, ещё не было. Он бы стопудово оскорбился, что веселье началось без него.              — Сань, ну ты и дал — так ярко ещё никто о своей ориентации не заявлял, — продолжил второй парень, и они с первым заржали, как шавки.              — А Адам теперь, походу, лесба, — выдал сосед по парте, пихнув того в бок, и ржание усилилось.              Саша проигнорировал. Спокойно, без лишнего дотронулся до ладони Адама и пошёл к своей парте. Адам, как от разряда тока, вздрогнул — где-то у груди приятно растекалось тепло, — и он пошёл следом. Сзади всё ещё громыхала перепалка, но ему уже было плевать. Или хотя бы очень старался, чтобы было.              Постепенно класс заполнялся. Под самый звонок ввалился Юра со своей свитой. Только перешагнул порог, как с задней парты кто-то крикнул:              — Шмель, глянь, что наши голубки натворили!              — Это просто зашквар! — вторил второй.              Юра встал, как вкопанный. Повернулся, взгляд сразу упал на волосы Саши — яркие, вызывающие. Потом на Адама — тот слегка краснел, но не от стыда, скорее, от ярости. У Юры в глазах что-то закрутилось и неясно: взрыв или ржач. Юра вспыльчивый — без сомнений, — но каков его предел? Его нет.              Он улыбался. Слегка, расслабленно, почти с нежностью. Веки опустились, но лицо — как из криминальных сводок. Если заглянуть в его папку в полиции, там прямо и написано: «социопат». Он медленно скинул с плеча руку Кристины — та стояла рядом и натянуто улыбалась, будто красивый аксесуар. Два шага и он уже рядом — молча навис над третьей партой.              Пальцы крепко вцепились в волосы Адама и всё ещё с этой жуткой улыбкой. А затем схватив его за затылок, со всей дури приложил о стол. Грохот был такой, что одноклассники подпрыгнули.              Адам на секунду забыл, кто он. Всё внутри — как в тумане. Боль? Да, была, но не острая, а больше из-за унижения. Не обида. Не страх. Такая злость, что аж трясло.              Опешив от беспредела, Саша тут же вскочил. Было видно — ещё секунда, и он ударит. Юра лыбился, как король свалки, довольный своим шоу. Он уже смотрел на Сашу, готовясь к следующему раунду…              Но в этот момент зазвонил звонок, возвращая в реальность. Юра отпустил Адама с ленивым толчком и направился к своей парте, как будто ничего не произошло. Саша остался стоять. Кулаки чесались, в глазах пылал гнев, дышал тяжело. Успокоиться получалось паршиво.              — Оглядывайтесь, — бросил Илья, проходя мимо, — на районе увидим — закопаем.              Саша встретил его взгляд. И подумал: «Тебя, сука, первым».              — Жив? — кратко поинтересовался Саша.              — Этот придурок даже лицо мне расквасить нормально не смог. Только голова кружится.              Пока Саша пытался подобрать хоть какие-то ободряющие слова, дверь в класс резко захлопнулась за спиной Марии Ивановны. Она, как обычно, не обратила ни малейшего внимания на учеников. Прошла к учительскому столу, поставила сумку, достала оттуда кипу бумаг и начала их привычно разбирать, будто происходящее в классе её не касалось.              — Садитесь, девятый «А», — произнесла сухо, даже не глянув в сторону класса. «Доброе утро» по привычке опустила. Видимо, она и сама понимала, что утро в этой школе никогда не бывает добрым.              По классу пробежал легкий шум: стулья заскрежетали, мелкий ржач, громкий шепот. Все ждали какого-то конфликта. Никто не верил, что Мария Ивановна просто промолчит, увидев Сашу и Адама в таком виде. В её стиле было не игнорировать, а действовать. Пусть и без рук, но зато с прицельной холодной яростью.              Когда класс немного успокоился, она наконец подняла голову. Взгляд — прямой, резкий, и, как обычно, сразу на третью парту. Автоматически. Там всегда сидел ее «любимчик».              И вот тут выражение лица изменилось. Сначала — замешательство. На секунду. Потом — лёгкий шок. И следом — знакомое напряжение в глазах. Обычно оно нарастало где-то к середине урока, но сегодня стартовало сразу.              — Это что за маскарад?! — на повышенных тонах произнесла она, отчётливо проговаривая каждую букву.              — Цирк уехал, а клоуны остались, — добавил кто-то с задних парт.              Мария Ивановна кратко метнула взгляд в сторону «остроумного» — с явным намёком заткнуться, — а затем вновь повернулась к сыну:              — Адам, это что за вид?! Ты в школу пришёл или с помойки?! Кто тебе разрешил явиться сюда в таком виде?! Или ты в своих интернетах окончательно мозги растерял?              У неё дёрнулся глаз.              «Ну всё, понеслась».              От натиска матери Адам сразу потерял дар речи, а нужные слова никак не складывались. В голове вроде бы крутился ответ — колкий, чтоб пробрало. Хотелось выложить всё сразу, без сглаживаний, просто разнести. Он столько лет сдерживался, а теперь был на грани. Осталось только собрать всё это в кучу.              Нет, блять, нет. Выяснять отношения при всём классе — плохая идея. Он точно знал: из этого сражения он победителем не выйдет. Выставит себя посмешищем, а дома ещё и получит розги от отца.              — А как внешний вид относится к учебному процессу? — спокойно вмешался Саша. — В школьном уставе написано, что прическа должна быть аккуратной. Про цвет ни слова.              Эти слова подлили масла в огонь. Мария Ивановна вспыхнула ещё сильнее: по раскрасневшимся ушам было видно — её трясёт. Она скрипела зубами, явно пытаясь взять себя в руки. Сделав над собой усилие, она сказала с притворным спокойствием:              — Тебе, Савченко, лучше вообще рот закрыть. И не смей хамить учителю, понял? После урока ты и Успенский в кабинет директора. И молись, Савченко, чтобы я не позвонила твоему отцу. Хотя… может, и позвоню. Пусть посмотрит, куда катится его сын.              Саша лишь равнодушно пожал плечами. Угроза? Ах какая угроза! Да пусть звонит. Вот только взрослые никак не могут врубиться: его это не пугает. Ни отец, ни мама, ни вся эта показуха. На него такие слова не действуют. Вообще.              Но он заметил, как сильно дрожал рядом Адам. Тот тряс ногой так, что шаталась парта и приходилось ловить ручки, чтобы они не скатились на пол.              Боялся ли он директора? Или отца Саши? Да нет. И даже угрозы матери — не то чтобы пугали. Здесь, при всех, она ничего не сделает. Не ударит его указкой, не поставит на колени молиться до синяков. Но всё равно… страх был. Вшитый глубоко.              Саша тихо стукнул его по бедру и не глядя подставил кулак. Адам без слов ударил в ответ. Кажется, это было единственное, что сейчас держало его в настоящем.              Адам старался успокоиться. Вроде бы ещё ничего не произошло — Саша всё ещё рядом — но он никак не мог заставить себя спокойно смотреть в глаза этой женщине. Все вечно пускали слухи о чокнутой математичке, но и близко не представляли, какое она на самом деле чудовище. А Адам знал. С каждой подобной выходкой он буквально шёл по лезвию, ведя обратный отсчёт. Вот-вот — и сорвётся в бездну. Или уже копает себе могилу. Или вбивает очередной гвоздь в крышку гроба. Жаль только, он не знал, сколько ещё осталось.              «Сегодня последний, Адам. Тебе конец», — твердили навязчивые мысли.              Он хотел верить, что бывало и хуже. Был уверен, чо завтра обязательно наступит, но даже сам уже не верил собственным убеждениям. С самовнушением у него было паршиво.              Мария Ивановна, перекрикивая разбушевавшийся класс, ударила рукой по столу и громко заявила:              — Достали двойные листочки. Сейчас будете писать самостоятельную, раз такие смелые.              — Спасибо, голубки, от души, — язвительно донеслось с задней парты. В этом хамоватом голосе Адам безошибочно узнал Илью. Ну да, драк он не боялся, а вот Марии Ивановны — ещё как. Вдруг родители лишат карманных за двойку?              — Семестр только начался. Мы едва тему прошли. Что она вообще там проверять собралась? — ворчливо шепнул Адам Саше.              — Ты просто много кемарил на уроках. Мы уже неравенства закрыли, — хмыкнул тот. — Но не парься, сейчас вырулим.              Адам усмехнулся коротко и выдрал лист из толстой тетради. Ну а что, выбора нет — смирился. По математике он шарил ровно ни-ху-я. Надежда оставалась только на Сашу. Тот, кажется, уже не просто учебник прошёл, а мог бы его заново написать: с графами, доказательствами и автографом.              Саша молча подложил под руку ещё один лист — так, чтобы не было видно, — и уставился куда-то в стену. Мария Ивановна быстрым шагом раздавала варианты по рядам, но у сына задержалась. Не сказав ни слова, прожгла его затылок взглядом и громко выдохнула.              — Всё, кроме листков, с парт убрать, — бросила она и пошла дальше. По классу пронеслось недовольное шуршание.              Саша получил свой вариант, бегло глянул на ряд примеров и, почти без эмоций, пожал плечами. Ничего нового. Взял ручку и начал писать. Адам посмотрел на свои задачи и тут же застрял: буквы, цифры, дроби — всё было знакомо, вроде бы. Что-то подобное он точно уже видел. На доске. В тетради. Даже в домашке. Но сейчас будто мозг отключился, а внутри белый шум.              Он осторожно подвинул лист ближе к Саше. Тот слегка кивнул — мол, понял, вижу, сейчас сделаем. Минуты через четыре Саша уже заканчивал свой вариант. Потом, не глядя на Адама, начал заполнять второй лист — аккуратно, размеренно. Адам только и успевал переписывать, и параллельно следить, где там Мария Ивановна ходит. Она бродила по классу, как надсмотрщик, выискивая малейший повод крикнуть, забрать работу и поставить двойку.              На всю самостоятельную давали десять минут. Саша закончил оба варианта за восемь, а потом откинулся на спинку стула и скользнул взглядом по потолку.              — Я же говорил, ты гений, — пробормотал Адам, пряча благодарность в полушутку.              — Примеры изи, тут решать нечего, — пожал плечами Саша.              Адам только цокнул и пробурчал с усмешкой:              — Скромняжка.              После урока парни хотели смыться как можно быстрее и подальше, но, как назло, Мария Ивановна поймала их обоих за шкирку и почти физически втолкнула вперёд.              — Сейчас разберёмся! Сейчас всё выскажете! — приговаривала она, торопливо таща их по коридору.              Саша не боялся. Ни капли. Он знал, на что шёл, и понимал, к чему всё приведёт. Риск был осознанный, последствия — просчитаны. Он готов был стоять до конца. Даже когда взрослые начнут, захлёбываясь слюной, доказывать ему, как он глуп и неправ. Даже перед директором, перед завучами, перед родителями. Да пусть хоть вся чертова администрация сбежится — ему всё равно. Внутри уже была уверенность: какой бы итог ни ждала их эта беседа — они победили.              А вот боялся ли Адам?.. Может быть. Хотя страх ли это, когда в роли мстительного преподавателя выступает собственная мать? Он слишком давно носил на спине ярлык «сын учителя», чтобы ещё чему-то удивляться. Только вот до сих пор не мог понять, где кончается Мария Ивановна — учитель математики, — и начинается Мария Успенская — его мать. Где проходит эта тонкая, почти незаметная грань между школьной строгостью и родительским правом? Сейчас, возможно, они как раз это и выяснят.              Кабинет директора встретил их тяжёлыми бордовыми шторами, массивным дубовым столом и пустыми стульями, выстроившимися вдоль стены, как на допросе. У стола уже сидела директор, строгая и молчаливая, и тихо переговаривалась с завучем — химичкой, чьё гнусное присутствие тут чувствовалось даже без слов.              Сашу и Адама до этого момента ни разу не вызывали «на ковёр». Да они и были почти образцовые ученики, если не считать оценок. Учились кое-как, но по правилам ходили. И вот — восьмилетний лимит чудес закончился.              — Полюбуйтесь, Людмила Николаевна! — с каким-то торжествующим ядом в голосе воскликнула Мария Ивановна, толкая их внутрь. — Вот «это» пришло ко мне на урок!              — Какая прелесть! — протянула завуч с фальшивой, растянутой улыбкой. У неё даже манера говорить была как у змеи — вроде бы мягко, но ядом капает. По должности она должна была заниматься «воспитанием», а на деле — просто душила. Не человек, а удавка на шеи всех учеников.              — Присаживайтесь, мальчики, — спокойно произнесла директор, указывая на два стула. — Сейчас подойдёт Виктория Семёновна.              Директор в этой школе всегда была уравновешенной. Доброй, но не слабой. Слишком давно она здесь, знала почти каждого ученика, особенно тех, чьи родители тоже учились в этих стенах. В других школах вызов к директору — приговор. Здесь — скорее утомительный ритуал. Наверное, поэтому школу и считали «отстойной»: тут никого не выгоняли. Просто разговаривали.              На какое-то время в кабинете повисла глухая тишина. Саша смотрел в точку, улетев в прострацию. Адам сидел рядом, ссутулившись, уставился в колени Саши, будто ища в них поддержку. Он чувствовал, как на нём сгорают взгляды — не на Саше, а именно на нём. Сын учителя в кабинете директора. Немыслимо, да? А нет, вот же — сидит.              Так хотелось что-нибудь сказать, уколоть, бросить в лицо что-то дерзкое, но он знал: снова подавится словами. Всегда так. В голове всё звучит остро и чётко, а вслух — каша. Поэтому он молчал. Всё, что оставалось — это надеяться, что Саша снова скажет за двоих.              — Господи, эти мелкие чуть с ног не снесли! — пробормотала Виктория Семёновна, влетая в кабинет, и только потом заметила парней. — Ой!              — Вот вам и «Ой», Виктория Семёновна, — сухо отозвалась директор. — Принимайте своих подопечных.              — А отца Савченко не будет? — тут же подалась вперёд завуч, прищурившись на директора. Ну конечно. Адам с матерью, а Саша сам за себя — какой кошмар, где равенство?              Директор устало провела рукой по лбу.              — На первый раз ограничимся беседой. Саша ведь у нас не дурак. Всё понимает. Правда, Савченко?              Саша кивнул еле заметно, не меняя выражения лица. Ни оправданий, ни пояснений — что с ним говорить, если всё уже сказано действиями? Зато Мария Ивановна, кажется, только ждала сигнала к атаке.              — Понимает, да?! — вспыхнула она. — Да что он понимает?! Вы всерьёз считаете, что нормальный подросток покрасит волосы в синий и напихает в себя железа?! Это, простите, уже не самовыражение, это отклонение. И моего сына туда же втянул!              «Ну вот, пошло», — мрачно подумал Адам, глядя куда-то в пол. — «Конечно, всё Саша. Это он меня вовлёк. Сам бы я, бедный наивный мальчик, ни за что. Какая же ты у меня, мать, последовательная: виноваты все, кроме тебя. Ну и меня, конечно — ведь сын учителя не может быть виноват. Он же, блять, образец».              — Законом это не запрещено. Уставом школы — тоже, — отозвался Саша скучающим тоном. — Вы же красите волосы? Ну вот. Мы тоже. Только наш цвет смоется через пару недель, и все будет как раньше.              Завуч резко поправила причёску.              — Савченко, вне школы ты можешь делать с собой что угодно. Но в стенах учебного заведения будь добр соответствовать. Яркие волосы тоже входят в список.              — Где это написано? — Саша лениво приподнял бровь. — Покажите. Я устав знаю дословно — про цвет там ни слова. Или мы первые, кто покрасился? Нет. Так почему нас сюда притащили? Или вы каждую девушку тоже вызываете к директору? Нет? Ну и в чём тогда разница?              — В том, что мы парни, — тихо вставил Адам, не поднимая головы. Его палец коротко ткнул Сашу в бедро.              — В нашей школе не поощряется неформальный внешний вид! — завуч повысила голос, аж рука дёрнулась — будто собиралась ударить по столу, но вовремя одумалась. — Это отвлекает! Это мешает учебному процессу! Ученик должен выделяться знаниями, а не пирсингом и краской на голове! В школе вы должны думать только об учёбе, ясно?!              Саша закатил глаза и усмехнулся. Не зло, а скорее с ленивым интересом. Ему вообще нравилось ставить учителей на место. Хотят спорить? Пусть готовят аргументы. Свои он продумал ещё вчера — чёткие, выверенные, — и готов метать их как копья, прямо в лицо.              — Вы только сейчас заметили, что мы якобы отвлекаем всех? Серьёзно? — он выдохнул, поигрывая пальцами на колене. — Но вы забыли, что до этого нас тоже доставали. С начала семестра все как помешались! До этого за что было, а? Не за волосы. Наверно за одежду, за телефоны, за родителей? У вас же только такие причины бывают. Нет. Не надо искать причину там, где её никогда не было.              Он откинулся на спинку стула, глядя прямо на завуча.              — Для травли не нужен повод. Просто удобно списать её на волосы. Но проблема не в нас, проблема — вокруг нас. А вы смотрите поверхностно и всё упускаете. Так может стоит оглянуться?              — Вы провоцируете остальных своим поведением, Савченко! — снова пошла в наступление завуч.              — Претензии только к нам? — Саша чуть вскинул брови. — У вас полшколы «отличившихся». Но козлы отпущения — мы. Почему? А вы попробуйте узнать. Судя по всему, в нашей школе нормально травить просто «потому что». Но вам всё равно. А теперь — волосы, одежда… — он усмехнулся, лениво почесав предплечье. — Вы, кстати, забыли отчитать меня за футболку и спортивки. Где мои рубашка и брюки, да? Ну и что теперь? Школа рухнула?              — Да как ты смеешь хамить?! — завуч вскинулась, как на пружине. — В кабинете директора! При Людмиле Николаевне! Ты хоть понимаешь, где находишься?!              — Ты кем себя возомнил?! — добавила Мария Ивановна, вся раскрасневшись. — Думаешь, можешь здесь правила диктовать? Играть с нами?              Саша отвёл взгляд. Пару секунд просто смотрел в пустоту, куда-то за их плечи, словно слова больше не имели значения. Потом медленно откинулся на спинку стула, спокойно, без вызова.              — Просто… дайте нам быть собой. Мы — это мы. Не из-за внешности, а несмотря на неё. Это ведь школа, да? А не казарма. Так будьте учителями. Учите, а не выносите приговоры по цвету волос. Мы свою часть делаем. Говорите, надо выделяться знаниями? Окей. Так и оценивайте знания, а не внешность. Потому что, между прочим, отвлекаются только те, у кого этих знаний как раз и нет. Может, стоит задуматься, на чьей вы стороне на самом деле.              Тишина легла тяжёлым пледом. Учителя переглядывались то в сторону Саши, то на Адама. Как будто ждали, кто из них первым сорвётся — учитель или ученик. Но сорвалась Мария Ивановна.              — Вот хамло! — выдохнула она. — В кабинете директора, перед четырьмя педагогами! Да ты хоть каплю уважения имей, щенок! Побойся Бога, Савченко. Смирение — вот чему учили всегда. Смирение и покорность перед старшими!              Виктория Семёновна стояла у двери, будто приросла к полу. Взгляд у неё был напряжённый, но молчаливый. Слишком молчаливый. Адам мог предположить, что в ее взгляде читалось: «Я согласна. Просто не могу сказать вслух.»              — Мария Ивановна, — наконец подала голос Виктория Семёновна, осторожно, словно по льду шла, — я думаю, на сегодня хватит. Парни… всё поняли. Они же исправятся, правда?              Она бросила взгляд на Сашу, но не осуждающий. Больше как «Ну, скажи, что всё, чтобы это закончилось». Саша, не меняя позы, просто посмотрел на неё — спокойно, почти с усмешкой. Он мог бы продолжать.              — Вы их покрываете, Виктория Семёновна, — Мария Ивановна злобно сощурилась. — Вот и сядут они вам на шею, ножки свесят. Что тогда будете делать?              — Это мои дети, — выдавила Виктория Семёновна с каким-то неестественным спокойствием. — И я за них отвечаю. Их победы — мои, их ошибки — тоже мои. Я ещё отдельно поговорю с ними.              — Хорошо, — вмешалась наконец директор. Голос у неё был ровным уставшим. Она сняла очки и потерла переносицу. — Всё выяснили. Мальчики, идите на урок. Пока звонок не прозвенел.              Адам с Сашей почти одновременно поднялись с мест и быстро покинули кабинет. Ни на перекур, ни на короткую передышку времени не осталось. До следующего урока добрались с опозданием — пришлось, стиснув зубы, извиниться перед учителем.              Одноклассники, вероятно, ждали, что после разговора с директором Саша и Адам поникнут, присядут ниже травы — будут тихими, подавленными. Но пусть обломятся. Казалось, их уверенность только усилилась, стала чётче, как будто прошла закалку.              Но впереди их ждал следующий круг ада. Перешёптывания, подколки, мерзкие взгляды — всё это стало нормой. Так привычно и постоянно, что других слов в свой адрес парни уже почти не слышали. На третьем уроке в Адама прилетел мокрый скомканный бумажный комок — выстрел из ручки Ильи.              — Сука, — сдавленно выдохнул Адам. Внутри раздражение уже перерастало в обиду. Можно терпеть оскорбления, подножки, дурацкие шутки, но унижение — совсем другое. Оно било глубже, туда, где не было ни защиты, ни сил это игнорировать.              Саша нахмурился. Стиснув зубы, бросил тяжелый, злой взгляд в сторону Юры с Ильей. В нём не было слов — только сдерживаемая ярость.              — Савченко, ты можешь, наконец, успокоиться и не срывать урок? — вспылила учительница. — Или мне тебя за дверь выставить?              Саша продолжал смотреть на неё холодно, молча. Ни звука в ответ. Он не собирался оправдываться, рассказывать о тупых подколах одноклассников. Да и не нужно — учитель ведь всё прекрасно понимает. Она понимает, блять. Но толку? Никакого.              Едва внутри начинало подниматься чувство несправедливости, как тут же его сметал гнев. Только что вышел из кабинета директора с прямой спиной и чистой головой, а здесь всё по новой. Учитель думает, что может повлиять, а эти — что они хоть чего-то стоят. И те, и другие — мимо. Но легче от этого не становилось.              Сидеть сложа руки — не вариант. В голове у Саши копились варианты: как можно было бы восстановить равновесие. Мысли одна другой мстительнее. Но все они на том же уровне, что и эти «шутники». Глупо. Мелко. Саша мог злиться сколько угодно, но опускаться до их уровня — никогда. Оставалось хладнокровно ждать, и точно знать: его время придёт.              А вот Адам ждать не хотел. Он мечтал разнести этих кретинов в щепки, оставить каждому синяк под глазом и молча смотреть, как они заглатывают собственное дерьмо. Но стоило только представить, как он ударит первым — сразу же ясно: забьют. Они сильнее и Саша не спасёт. Адам знал: он слаб. Он боится. Он не герой. Даже сказать в лицо ему страшно. Он сам себе враг и на своём поле боя чаще всего проигрывает. Всё, на что он надеялся — что Саша снова встанет рядом и вытащит их обоих.              После четвёртого урока они, как обычно, спустились к выходу — все мысли только о перекуре. Головы звенели, челюсти гудели, руки, казалось, сами по себе сжимались в кулаки. Хотелось просто выдохнуть.              — Парни, вам нельзя, — сухо заявил охранник, встал в проход, не отводя взгляда.              — Что? Почему? — Адам дернулся, слова вышли в замешательстве.              Он скривился, но не с насмешкой — в лице читалась скорее вина и что-то похожее на разочарование.              — Мама твоя дала личное распоряжение. Я всё понимаю и очень вам сочувствую, но ничего не могу сделать. Пока я на смене — из школы до конца уроков вы не выйдете.              Адам смотрел на него с обидой. Не резкой, но заметной. Он ведь приносил ему чекушку — чтобы по-дружески, чтобы наладить контакт. Неужели всё стерлось? Опять заново выстраивать эти мелкие «сделки»?              — Может, как-то договоримся? — не сдавался Адам. — Мы там, к концу перемены подойдём… Или через запасной? Ну, будьте человеком.              Охранник раньше действительно был нормальным. В школе курили почти все, с восьмого по одиннадцатый, каждую перемену и ничего: никто не вставал поперёк. А тут — вдруг именно им нельзя. Саше и Адаму. Что за хуйня?              — Успенский, мать твоя всю школу на уши поставила. То, что я тебя в прошлом году выпускал из мужской солидарности — не значит, что так будет всегда. Всё, лавочка прикрыта.              Теперь Адам злился и на этого дядьку. Он вроде ничего плохого и не сделал — просто начал, наконец, делать то, что должен, но от этого было не легче. Давящее ощущение в груди только усилилось. Ведь в школу он приходил в основном ради того, чтобы с Сашей поболтать и покурить на переменах, а теперь — всё, отрезали.              — Ха, лохи, — кинул Илья, вальяжно шагая к двери со своими.              — А вас не пускают? — негромко спросила Кристина, остановившись рядом с Сашей. Он кивнул. Девушка бросила взгляд на друзей, на мгновение уловила вопрос в глазах Юли, а потом нарочито засуетилась:              — Ой, Юр, мне срочно в уборную надо. Вы идите, я буквально через минуту догоню, ладно?              Юра закатил глаза, театрально, как будто это всё уже достало.              — Ой, блять, делай что хочешь, — буркнул он и толкнул дверь.              Саша не стал стоять — повернулся и пошёл по коридору. Адам юркнул сразу за ним. Курить хотелось скорее из привычки, чем из потребности. Всё внутри уже и так кипело, а теперь даже выйти нельзя. Он шёл на автомате, не задумываясь, ноги сами несли в сторону столовой.              — Парни, подождите! — Кристина догнала их. — И чё вы теперь делать будете? Типа, курить как?              «Такое ощущение, что тебя это больше всех волнует», — пронеслось у Адама в голове.              Кристина бесила его ещё сильнее. Раньше — из-за лета и первого сентября, сейчас — из-за того, что её друзья уроды и она с ними. А самое главное — ей теперь можно то, что ему нельзя.              — Выпрыгнем в окно, договоримся с трудовиком или вообще перестанем ходить в школу, — с абсолютно серьёзным лицом сказал Саша. Ему хотелось просто избавиться от Кристины, а она, как назло, повисла на них, будто прилипла. Не отстать, не заткнуться.              Кристина еле заметно улыбнулась, но тут же снова стянула лицо.              — Да чё ты кидаешься сразу? Я ж просто спросила…              «Просто спросила, блять», — Адам чуть не скривился. От этой фальшивой «невинности» аж передёрнуло.              Саша посмотрел на неё как на тупую. Молча. Но Адам не удержался:              — Кристин, гуляй отсюда, пока твои друзья не увидели, что ты с нами болтаешь. Потом же стыдно будет, да?              Она тут же толкнула его в бок. То ли из обиды, то ли просто не знала, что сказать.              — Короче, блин, мальчики… — начала, сбивчиво, торопясь, — Я хотела сказать, что я за вас. Вы молодцы, что не боитесь перемен. Что отстаиваете свободу выбора. Правда. А то, что Юра там несёт… Ну вы не слушайте. Он и трусы без мамы выбрать не сможет, не то что своё «я» показать. Просто… ну, чтоб вы не воспринимали их всерьёз.              — Речь дома заучивала? — хмыкнул Адам. «Не воспринимать всерьёз»? Ему уже два раза нос разбили, синяки не сходят, и Юра, судя по взглядам, только разогревается. Очень даже серьёзно всё это, спасибо.              И что теперь, Кристина реально думает, что вывалила пару «добрых» фраз и всё — откатилась к той весёлой девчонке с отработки? Все, поезд ушёл. Она сама выбрала, где стоит. С первым сентября всё стало ясно. Смеялась над шутками Юры, старалась показать всем, что у неё с Сашей и Адамом нет ничего общего. Показала, и чётко.              — Я это вообще-то от всего сердца говорю, — возмутилась она, поджав губы.              — Мы очень польщены. Спасибо, — отрезал Саша холодно. — Ещё вопросы будут?              — Да господи, что вы как дети малые! Я просто хотела сказать, что не все вокруг вам враги! Что даже в этой серой массе есть те, кто вас понимает. Кто поддерживает. Хоть немного.              — Такая смелая? — Адам вскипел. — Тогда почему до сих пор с этим своим хахалем водишься?              — Потому что… — Кристина замялась, но через секунду выпрямилась и упрямо выдохнула: — Потому что.              Можно было бы сказать больше, и это было видно. Слова застряли у неё где-то в горле, не добравшись до рта. И всё равно — в этот момент казалось, что она пытается говорить без слов. Слишком долго и пристально она смотрела в глаза Адама, серые, тяжёлые. Будто бы надеялась: он сам всё поймёт. Поймёт без пояснений. Найдёт ответ в её взгляде.              Но он — не понял. Опять.              — Тебе просто нравится быть «как все» и не получать по башке лишний раз, — бросил он с какой-то обречённой злостью. — Удобно, молодец. Только это не делает тебя «нашей». Потому что тебе плевать на свободу. Ты выберешь спрятаться в углу, когда начнётся мясо.              Наверное, об этом она тогда и говорила ему — тогда, летом, в центральном парке. Что бы вокруг ни происходило, она всегда будет спасать свою шкуру. И ладно. Это даже логично. Но пусть тогда не пытается усидеть сразу на двух стульях. Пара милых фраз не вернут то, что сломалось, а она, похоже, всё ещё надеялась.              Глаза Кристины налились влагой. Она резко закусила губу изнутри. Не всхлипнула, не расплакалась — просто стояла, сжав руки в кулаки. Боль стучала внутри груди, но сказать её вслух она не смогла. И не потому, что не хотела — потому что не имела права. Саша и Адам были уже по другую сторону. Там, где её не понимали. Где и не захотят понять. А она… она в своей войне одна. Только никто об этой войне даже не знает.              Стараясь не показать, как руки дрожат, Кристина глубоко вдохнула. Когда заговорила, голос звучал почти ровно:              — У вас осталась ещё краска?              Саша, стоявший немного в стороне, приподнял уголок губ, глянув на Адама с лёгким интересом. Адам в ответ только приподнял бровь, безэмоционально. Не радость — скорее, равнодушное любопытство.              — Синий пигмент остался, — без энтузиазма сказал Саша. — Принесу завтра.              Кристина закивала слишком резко и тут же бросилась к нему в объятия. Не как благодарность — как будто просто хотела почувствовать тепло, обняться. Саша замер, по инерции отстраняясь, а она вцепилась, словно и не хотела отпускать.              — Давай, тебя уже твои кореша заждались, — язвительно кинул Адам. Слишком раздражённо, чтобы терпеть её ещё хоть секунду.              Кристина что-то пробурчала себе под нос, подмигнула Адаму с какой-то непонятной двусмысленностью, быстро глянула на Сашу и побежала к выходу.              — Конченная какая-то, — сухо сказал Адам. Саша фыркнул, не возражая.