История одной олимпийки.

      Поскитавшись по району пару часов в одиночестве, Адам вернулся домой. С минуты на минуту должна была прийти мать и начнётся. Вся школьная травля — пыль по сравнению с тем, на что способна Мария. Да, без розг, но Адам знал: она умеет закапывать в землю одними словами. Потому что знала его слишком хорошо, давила точечно, манипуляции простые, прозрачные — и всегда, сука, работали. Честно? Лучше бы уже розгами.              Он увлёкся перепиской с Крисом — и не заметил, как в замке повернулся ключ. Стоял посреди кухни, лыбился, позабыв про нарезанный хлеб и открытую колбасу. Когда щёлкнула входная дверь — было уже поздно.              Адам едва схватил телефон, как в прихожей раздался быстрый, тяжёлый шаг. Мать. Она даже не сняла ботильоны.              — Ах ты, отродье сатаны, Адам! — заорала она, не успев зайти в комнату. Пальцы сжаты, будто готова вцепиться в горло. Голос звенит, глаза бегают по сыну — от бордовых волос до проколотых ушей. В них — только отвращение. — Это что за шапито ты из себя сделал?! Позоришь меня, да? Перед коллегами, перед директором, перед самим Богом! Я из-за тебя весь день слушаю шепотки за спиной: «Ах, учительница, а сын у неё…» Ты — пятно! На моей репутации. На моей душе.              Она шагнула ближе. В лице что-то перекосилось: вера, что была её силой, вдруг исказилась и теперь изнутри смотрело что-то совсем другое. Адам застыл, вжал пальцы в столешницу, как оленёнок под фарами.              — Это всё твой Савченко, да? Этот дегенерат промыл тебе мозги! Я сразу видела, что он тебя тянет на дно! И ты позволяешь! Да ты как шавка! Крась волосы, прокалывай уши — дальше что? Ты даже не замечаешь, как становишься посмешищем. Тебя тошно видеть, Адам. Ты жалкий.              Она замолчала на секунду, словно собираясь с мыслями и резко перешла на шёпот. Ядовитый, ледяной:              — Я боюсь даже думать, чем вы ещё там занимались. Мне сегодня в школе такое сказали… Я хотела тебя защитить, Адам. Правда. Хотела. А теперь… Я понимаю, они были правы. Все. До последнего слова. Ты что — голубой? С ним? А? Почему молчишь? Глаза опустил, как побитая псина?              Он не ответил. Не мог. Только сильнее вжался в стол, сжимая телефон.              — Ничего. Я помогу тебе. О, я помогу. Когда отец вернётся, он вырвет из тебя эту скверну с корнем. С мясом. Ты будешь кричать, умолять, но это будет твой путь к спасению. К очищению. Думаешь, ты страдаешь? Нет. Это только начало. Я научу тебя бояться Господа. Так, как ты боишься себя самого.              Она вдруг ухмыльнулась. Не со злобой — с удовольствием. В глазах блеснул холодный огонёк. Она медленно подошла ближе, подняла руку — не для удара, просто нависла ею, как прицел.              — А теперь. Телефон, — тихо, ровно, в голосе — металл. — Давай. Сейчас мы посмотрим, что ты там прячешь. Всю подноготную, всю дурь из головы. Тебе же нечего скрывать, Адам?              Адам едва перевёл взгляд на мобильник, который до сих пор сжимал до белых костяшек, и нервно сглотнул. Это конец. Мать ворвалась так внезапно, что он даже не успел замести следы. Не удалил переписку. Не вышел из аккаунта. Стратегия, что годами спасала — слетела в самый, сука, неподходящий момент.              Он облажался. После всей этой конспирации, двойной жизни, чистых чатов и «белой» истории — спалился так нелепо, что аж стыдно. И что теперь? Отдать телефон? Это же самоубийство. Первая переписка — Крис. Столько откровенного… Крис вот только-только рассказывал про минет. И это даже не вершина айсберга. Да уж лучше сразу пулю, чем позволить кому-то туда заглянуть.              Адам в панике отступил, почти усаживаясь на столешницу, и яростно замотал головой. Ему нужно было время. Пусть забирает телефон — хоть навсегда — но не сейчас. Не в ближайшие сорок секунд. Сорок, мать их, секунд. Это — ничтожество, но, возможно, это ничтожество его бы спасло.              Он не думал. Просто сорвался с места и побежал. Куда? Зачем? В комнату? Из квартиры? Чёрт! Всё, что гудело в голове — это время. Ему нужно было время.              Инстинктивно он метнулся в ванную: даже не подумал — просто рванул. Может, потому что она ближе, а может — потому что так делал в детстве. Ванная — единственная комната с замком во всей квартире. Он возвращался к истокам.              Повернув защёлку, Адам спиной вжался в кафельную стену и медленно сполз вниз, наслаждаясь ледяной прохладой. Он дрожал от макушки до пят, зубы стучали, но в руках всё ещё был чёртов телефон. Он вырвался. Он был в безопасности.              Телефон завибрировал. Написал Крис. Адам улыбнулся. Скорее по-сумасшедшему, чем от радости, но страх отпустил. За дверью орала мать, долбила в дверь, дёргала ручку, как будто это её телефон, блять. А ему, почему-то, впервые за долгое время было хорошо. Даже с её воплями. Уютно. Спокойно. Победа.              — Хоть бы провести тут побольше времени, — вырвалось у него вслух.              Умирать не хотелось. И розги от отца тоже получать не хотелось. Просто… хотелось просидеть тут до ночи, а потом выйти, когда все спят. Сделать вид, что всё это было сном. Но нет. Он получит своё. Крики, молитвы, наказание — не важно. Чем дольше он будет внутри, тем хуже будет снаружи. Они не забудут, не будут умолять, не будут плакать под дверью: «Сынок, выходи, я тебе оладушки нажарила». Нет. Он будет страдать. Десять минут. Час. Сутки. Неважно. Нет удачного момента.              Со временем мать стихла. Иногда, конечно, ещё пыталась провернуть ручку или постучать, но Адам перестал реагировать. Он всегда не замечал, как быстро шло время с Крисом. Им всегда не хватало двадцати четырёх часов. Но как не вовремя — Крис снова пропал, и Адам остался наедине с собой. Только он и телефон. Может, этого и правда достаточно?              Он бездумно листал ленту, пока не наткнулся на новый пост в «Подслушано». Кто-то снова сфоткал его и Сашу во время перекура. Адам злой, жестикулирует, рассказывает о чем-то активно, а Саша смотрит внимательно, спокойно, даже с ноткой улыбки. «Так, как не смотрят на друзей», — сказала Юля ехидно вчера на перемене. И, конечно, на фото они стоят слишком близко. Опять. Ближе, чем хотелось бы комментаторам.              — Они что, с метра снимали? — Адам зло зажмурился. Фото — хорошее, милое даже. Саша на нём получился как всегда сдержанный и снисходительный, как остров посреди шторма. Приятно смотреть со стороны.              Но комментарии… Фотография там не для эстетики. Народ пришёл за мясом. За жареным. И каждый в комментах спешил вставить своё. Все аккаунты настоящие, без фейков. Они уверены: им за это ничего не будет.              Сам того не осознавая, Адам начал читать. Он и так уже наслушался в школе, но комментаторы — как будто с других глубин. Злее. Грязнее. Прямее. Шутка на перемене могла обернуться ударом локтем поддых, а тут можно было лить любую грязь без последствий. И их будто прорвало.              Первые комментарии скользили, оставляя лишь привкус. Горький, как жжённый сахар. Но с каждым следующим слова врезались всё глубже, оседали тяжёлым свинцом. Даже хуже — как будто цеплялись за кости. Прозвища прилипали мертво. И чем дольше он читал, тем яснее начинал верить: может, они правы?              «Бордовая подстилка». «Рыжий недомерок». «Петушок с начинкой». «Барби на заднем плане». «Малиновый клоун». «Кровавый петух».              Это всё — про него. Словно конкурс на самое остроумное оскорбление. Они писали и смеялись. Юра. Юля. Даже тупой Илья поддакивал в комментариях. Словно кукловоды. И что хуже всего — всё это было публично. Все видели — все смеялись.              Рука Адама соскользнула на пол. Он вдохнул так глубоко, как будто пытался набрать воздуха про запас. Телефон с открытым «Подслушано» теперь казался орудием пытки. Экран светился, продолжая выблёвывать комментарии один за другим, но он уже не смотрел. Тексты всплывали сами. Как занозы. Как шипы. Всё глубже с каждым вдохом. Как будто если бы его сейчас подстрелили — было бы не так больно.              Травля в школе и рядом не стояла. Там хотя бы кто-то сдерживался. Говорили в полголоса, не позволяли себе слишком много. Здесь — им можно всё: без ограничений, без последствий.              Слова звенели эхом. Но Адам сжимал кулаки и повторял себе:              — Это не правда! Это просто трусливые твари, прячущиеся за экранами! Пусть скажут мне это в лицо.              Он хотел в это верить. Изо всех сил. Но тонкая, липкая нить сомнения уже тянулась внутри, наматываясь на сердце. Он убеждал себя, что всё это — бред. Что чужое мнение не значит ничего. Что слушать их — значит уничтожать себя. Как мантра. Как заклинание. Только он не верил в заклинания.              «Зачем я читаю это?» — спрашивал он себя. Снова и снова. Но не останавливался.              — Потому что тебе не всё равно! — вдруг вырвалось вслух. — Ты хочешь, чтобы тебя приняли… Чтобы хоть кто-то сказал что-то хорошее…              Желчная правда сдавила грудь. Слёзы сами катились по щекам, горячие и беспомощные. Он судорожно вытер лицо, будто стыдился даже себя. Тело трясло, как стиральную машинку в режиме отжима. Он дрожал до зубов.              Почему так страшно? Неужели эти сраные комментарии реально его пугают? Это же просто школьники! Они трусы. Но всё равно…              Но дело не в тупых оскорблениях. Дело в действиях. Адаму страшно выходить из дома. Просто выйти на улицу сука, страшно! Хоть кто-то в школе вообще об этом задумывается? Жить в ожидании очередной «шутки». Просыпаться от кошмаров. Оглядываться на улице и думать: а как далеко они могут зайти?              Слова младшеклассников — это пыль. А вот колкие, прицельные удары от сверстников остаются. После Юры синяки не сходят неделями. Даже Саша ходит побитый — что уж говорить про Адама. Но ничего не меняется. Все поржали и пошли дальше. А он остался. Со этим всем. Он даже рассказать никому не может. Просто терпеть. Терпеть и надеяться, что когда-нибудь всё прекратится. А прекратится ли? Вряд ли.              Желая отогнать мысли, Адам с трудом поднялся. Открыл кран. Стянул одежду дрожащими руками, как мог. Забрался в ванную и подставил ладони под тёплую воду. В их семье не позволяли набирать ванную, но сейчас было плевать на правила. Что ему сделают? Накажут?              Даже в теплой воде дрожь не проходила, но откуда-то приходило чувство… хоть какой-то защищённости. Может, из-за тепла. Может, потому что за дверью остался весь мир. В ванной было холодно, но он жаждал скрыться в горячей воде с головой.              «И не вынырнуть».              Мысль пронеслась внезапно, как сорвавшийся поезд. Адам замер, уставившись на тонкую струю, что стекала с его рук. Голова гудела от тишины, наполненной слишком громкими мыслями.              — Нет, — выдохнул он, почти беззвучно. Сжал кулаки. — Я должен… бороться. Быть сильным. Я должен…              «Ты устал бороться. Устал доказывать, что что-то значишь. Устал быть разочарованием. Для всех. И для себя тоже, блять».              — Я не разочарование! — с надрывом крикнул он. Голос гулко отозвался эхом от кафеля. Но с каждым отголоском слова звучали только громче.              Он снова нырнул в воду и даже не задержал дыхание. Просто — вниз, как будто пытался утопить голос внутри себя.              «Правда? Лжец. Ты сидишь в ванне, ревёшь, как ребёнок. Кому ты такой нужен, а?»              От этих слов Адам вынырнул резко, хватая воздух, как будто его не было вечность. Вода стекала по лицу, по плечам, по пальцам — и всё равно не смывала «этого». Этого чувства. Это не было просто печалью — это было что-то вязкое, как плесень, что лезет в легкие.              — Заткнись… — прошептал он, шепот слился с шипением воды.              «Я нужен» — осталось на кончике языка. Но не сорвалось.              Он ударил ладонью по краю ванны. Боль вспыхнула, отдала в кость, но как будто этого и нужно было. Наконец-то — что-то настоящее.              Сколько бы Адам ни спорил с собой — он всё равно проигрывал. Даже себе. Даже в собственных мыслях.              Глаза метнулись к открытой тумбе под раковиной. Справа лежала старая одноразовая бритва. Он закусил губу до боли. Мелкая, почти случайная деталь и вспышка в голове. Как лампочка. Навязчивая. Резкая. Тишина внутри была обманчива — голос внутри готовился снова орать, но Адам не дал ему времени.              Там, внутри, уже ничего не осталось. Только слёзы и те сливались с водой. Он поднялся, шатаясь, потянулся за бритвой. Сжал зубы так сильно, что заболела челюсть.              Два тонких лезвия манили, выбивая из Адама все сомнения, и в конце-концов он впился зубами в пластик, раздробив его напрочь и освободив метал.              «Ты боишься. Ты слабый. Ты даже этого не сможешь».              Он вытянул ногу и провёл лезвием по бедру. Влажная кожа разошлась мгновенно, боль кольнула, но была странно притупленной. Даже не боль — раздражение. Словно укус. Тонкая линия, алый след. Адам замер, глядя, как из неё медленно проступает кровь.              Вода всё ещё была тёплой, но внезапно показалась ледяной. Адама передернуло, вода выплеснулась за бортик. Он смотрел, как капли крови растворяются, смывая напряжение. Но странное облегчение, которого он ждал, не пришло. Вместо него была только едкая пустота. Казалось, внутри него больше ничего не осталось — ни гнева, ни страданий, ни даже мыслей.              Он снова провёл лезвием. Глубже. Шире. Стиснул зубы. Дышал рвано, судорожно, закусил губу до язвы. Кровь струилась, капли плыли по коже, как акварель по мокрому. Это было странно красиво. И ужасно.              — Сука… — выдохнул.              Лезвие снова скользнуло по коже, оставляя за собой новую вспышку боли. Она перекрывала всё: шум воды, холодный воздух, даже внутреннее «я». И снова. И снова. Боль была единственным, что чувствовалось. Единственным, что оставалось.              «Ты заслужил. Ты недостаточно хороший. Ты слабый. Ты жалкий.»              Каждый порез — как попытка стереть себя. Боль пульсировала, но в ней было что-то притягательное. Почти комфортное. Утешала, как никто другой. Она заполняла пустоту, которая грызла его изнутри. Удовольствие через боль. Мнимое ощущение контроля, но отпускать его не хотелось.              Кровь стекала, вода розовела. Адам чувствовал себя одновременно легче и тяжелее, как будто отдал часть себя — но не ту, что хотел. Казалось, он наказывает себя за всё сразу: за свою слабость, за то, что не смог быть другим, за то, что позволил миру сломать его.              Руки дрожали, но не останавливались. Он не думал, не чувствовал ничего, кроме боли. Она становилась всем — оправданием, спасением, наказанием. Она стала жаждой, последним желанием.              — Почему, блять, я не могу просто жить? — голос сорвался, затонул в шуме воды.              Все бедро — в алых полосах, живого места не осталось. Каждая как крик. Одни тонкие, другие глубокие: все как внутренний протест и отчаяние. Он смотрел на кровь, как будто она должна была ответить. Ему казалось, что вместе с кровью из него вытекала и обида, и мука, и страх, и всё остальное. Но опустошение осталось.              — Я просто… хочу быть собой, — выдавил он сквозь рыдания. — Просто хочу, чтобы меня любили. Просто хочу… любить.              Адам прикрыл глаза. Горячая вода бежала по телу, но не смывала ничего. Вместо облегчения осталось только странное, обжигающее осознание: это не принесло ни прощения, ни покоя. Только тишину.