История одной олимпийки.

      Время шло, но ничего не менялось. Школа жила своей жизнью, выдумывая новые шутки, подколы, обзывательства и жесты. Саша по-прежнему старался игнорировать, Адам — прятаться за его спину, чтобы никто не заметил, как ему на самом деле обидно.              Через пару дней интерес начал утихать. Но в полночь в «Подслушано» выкатили продолжение. И на этот раз никто не церемонился: ни с подбором слов, ни с сюжетом, ни с чувствами героев. Ноль романтики — одно тупое порево. Унизительное, но, конечно, только для Адама. Секс ради секса. Просто чтобы в чьих-то больных фантазиях подложить его под Сашу.              Казалось, дальше уже некуда — разве что оргия.              Адам смирился. Смирился с унижениями, с ролью «опущенного», с тем, что его как человека вообще перестали воспринимать. Ставили только в одну позу. Хотелось друзей, компании, своих… А оказался один среди целого района консерваторов-реформаторов. Ну, хотя бы Саша был рядом.              Для Саши всё это как было войной так и осталось. Никаких полутонов. Да их уже столько раз втягивали в конфликты, что он перестал придавать каждому значение. Просто каждый день выход на улицу превращался в сражение, а иногда у противника появлялось новое «оружие». Но ни одно оскорбление так и не попало в Сашу. Они могли шутить сколько угодно, кидаться грязью — всё мимо. Невозможно задеть того, чья сила внутри, а не в мнении окружающих. Саша знал, кто он, знал, кто его друг и знал, что чувствует. Хотя…              А что он вообще чувствовал? Ничего. Точнее, ничего хорошего. Все эмоции сливались в одну сплошную агрессию — активную и пассивную. И больше ничего. Каждую минуту он был в диком напряжении, готовясь защищаться, и даже дома не мог расслабиться. Забыл, что значит радоваться жизни, шутить, просто смеяться. Только в редкие моменты рядом с Адамом позволял себе чуть отпустить эту броню, и даже в отдыхе чувствовал горечь.              Можно ли жить без радости? Наверное, можно. Саша ведь жил. Уже ничего не приносило удовольствия. Четыре месяца назад он радовался, что наконец-то перестал быть безэмоциональным овощем, а теперь маятник качнулся обратно. Теперь — агрессия, усталость, агрессия, усталость. Круг за кругом. Уже не хотелось ни сбежать, ни вырваться, ни выбить зубы обидчикам. Уже даже покоя не хотелось. Было просто похуй. Если бы не Адам, может, вообще бы перестал что-либо замечать. Но сдаваться Саша не собирался.              На уроке физики в класс ворвалась Виктория Семёновна. Взволнованная, мрачная, даже не пыталась улыбаться, как обычно. Класс дружно вскочил с мест для приветствия, но она торопливо пробормотала:              — Сидите, сидите… — голос дрожал.              — Что-то случилось? У нас вообще-то самостоятельная, — вмешалась учительница физики, бросив на неё странный, чуть презрительный взгляд, словно не на коллегу, а на провинившуюся школьницу.              — А… — Виктория Семёновна осеклась, поджала губы. Обычно от неё шёл свет, сейчас — одна тень. Она скользнула взглядом по полу, затем подняла глаза:              — Савченко и Успенский, после урока — в кабинет директора.              По классу тут же пронеслись шёпот, редкие свисты и вскрики. Одноклассникам физика в тот момент была уже глубоко до лампочки.              — Всё, не мешаю. Пишите, дети, — тихо добавила Виктория Семёновна и поспешно вышла, аккуратно закрыв за собой дверь.              — А ну тихо! — рявкнула физичка, ударив ладонью по столу. — Пишем! Без разговоров!              Саша нахмурился и переглянулся с Адамом. Тот был до ужаса бледен и дышал ртом. Сидел, бессмысленно водя непишущей ручкой по полям Сашиной самостоятельной. Так у них всегда: сначала Саша решал свой вариант, затем — Адама. Адаму уже даже писать ничего не требовалось — всё за него делали, но всё равно нервничал. Саша легонько пихнул Адама коленом под партой и вернулся к написанию его работы.              Адам… Капли холодного пота медленно стекали вдоль позвоночника, будоража каждую нервную клетку. В голове крутился миллион вопросов, но ни один не находил ответа.              «Что случилось? Почему мы? Опять внешний вид? Или заметили, как мы курили перед школой? Или кто-то донёс?.. А вдруг…»              Остальные ужасные догадки застряли комом в горле. Всё же было нормально. Второй урок только, начало дня. Он в форме, Саша… Ну да, в спортивном, но главное что белый верх, черный низ. Считай, тоже форма. Да, бывало, вызывали за внешний вид, но не так, чтобы классный руководитель влетал посреди урока в панике. За курение вообще ещё ни разу не ловили. Так что тогда?.. Всё же под контролем. Или было под контролем…              Адам яростно выводил каракули на листе, пытаясь хоть так успокоиться.              Он поражался невозмутимости Саши. Хотелось бы, чтобы лучший друг тоже нервничал —наверное, тогда ему самому было бы легче. Но, с другой стороны, хорошо, что Саша не истеричка. Адам был ему благодарен — за спокойствие, за силу, за помощь. За всё: от самостоятельной по ненавистной физике до драки во имя мести.              Когда прозвенел звонок, учительница быстро собрала работы. Адам тут же вскочил, закидывая вещи в рюкзак, но суетился так, что всё валилось из рук.              — Какого хуя… — шипел он, сбивчиво дыша.              — Адам, это всего лишь директор. Нам что, впервой? — спокойно усмехнулся Саша.              Наверное, если бы директор слышала, с какой лёгкостью он это говорит, давно бы выгнала его к чёртовой матери.              — Чуйка, Саня, чуйка, — отрывисто бросил Адам, срываясь на крик.              Адам боялся, Саша — нет. Он был готов ко всему: к очередной перепалке, к угрозам, к тупым укорам. За себя, за Адама, да за кого угодно. Они даже не думали смываться. Наоборот: приняли вызов с гордостью. Если вызывают — значит, услышали. Значит, парни не зря борются.              Когда они вышли из кабинета, у двери уже стояла Виктория Семёновна с журналом в руках. Она нервно поправляла сумку, металась глазами по коридору, а, увидев их, тяжело выдохнула.              — Вы думали, мы свалим? — хмыкнул Саша.              — Я уже вообще не знаю, что о вас думать, — огрызнулась Виктория Семёновна, а потом, спохватившись, отвела взгляд.              — Может, хоть скажете авансом, за что нас вызывают? — дрожащим голосом спросил Адам, тщетно пытаясь выглядеть уверенным.              Виктория Семёновна глубоко вздохнула, окинула их долгим взглядом и двинулась по коридору.              — У меня сейчас… слов не хватает. Пусть вам всё объяснит директор.              Саша и Адам переглянулись и пожали плечами. Без возражений.              Кабинет директора стал им почти родным. За последний месяц их вызывали сюда раз пять, и каждый раз одна и та же песня. Без лишних слов они расселись на свои стулья, как будто всё уже было расписано. Директор, Мария Ивановна, Виктория Семёновна, учитель биологии, учитель английского, физрук — все сидели, уставившись на них как на обвиняемых.              Адам окинул взглядом взрослых и не понял: какого чёрта тут делают последние трое? На простой выговор за внешний вид они бы не явились. Тем более они и сами участвовали в травле. Что-то было не так. Очень не так. И набор «свидетелей» это только подтверждал. Здесь не будет справедливости: здесь уже решили исход событий.              — Так, давайте быстро: перемена десять минут, и разойдёмся, — поторопила директор.              Казалось, ей самой уже надоело видеть их лица. Говорить одно и то же, приходить к тем же выводам. Саша и Адам появлялись в этом кабинете чаще, чем любой хулиган, даже чаще Юры. И хоть сами почти ничего не делали — всё равно были виноваты. Директор, может, и рада бы их отпустить, у неё наверняка полно дел, но коллектив — нет. Учителя не упускали возможности поизмываться, да и в школе давно стало ясно: Сашу и Адама ненавидят не только ученики.              Сегодня особый случай. Наверно, позвали тех, у кого припасены самые гнилые, самые жестокие слова. И, конечно, главная фигура: мать Адама. Словно воплощённый дьявол. От неё будто дым шёл. Она смотрела на них как на отродья сатаны, скрипя зубами от ярости.              — Вы можете объяснить, что случилось? — дипломатично поинтересовался Саша. Не то чтобы он торопился на уроки, просто хотелось свалить отсюда как можно скорее.              — Случилось, Савченко?! — взвизгнула Мария Ивановна. Остальные дёрнулись.              — Мария Ивановна, позвольте, я сама, — спокойно, но жестко перебила её директор. — Речь вот о чём. Сегодня педагогическому коллективу попала в руки страница одного сообщества в соцсетях, посвящённого нашей школе.              — Я бы сказала, посвященного этим двоим, — ядовито вставила учитель английского.              Директор бросила на неё тяжелый взгляд и продолжила:              — Проблема в том, Савченко и Успенский, что большая часть опубликованного там — откровенно неприлична. Это не может быть лицом нашей школы.              — Лицом… — тихо фыркнул Адам. Посты в «Подслушано» могли быть чем угодно только не лицом.              Он должен был бы бояться, но нет: только ирония. Он прямо видит в голове: вот мать читает фанфики про их с Сашей секс, вот смотрит фото, где они курят у подъезда, вот долистала до видео, где они целуются. Может, она даже в комменты заглянула. Страшно? Уже нет. Он столько раз представлял этот момент, что когда он настал — стало пусто.              — Вы хотите сказать, что мы как-то виноваты? — с ленивым вызовом спросил Саша, откинувшись на спинку стула и скрестив руки на груди. — Думаете, мы сами пишем про себя весь этот бред? Сами фотографируем? Сами выкладываем?              — Я тебе не подружка, Савченко. Не стоит разговаривать со мной таким тоном, — сухо бросила директор.              — Да потому что эти двое не понимают, что именно они — причина всего, — резко вмешалась учитель английского. — Их поведение, их внешний вид! Они нарушают устав школы, нормы приличия. Конечно их высмеивают, оскорбляют, снимают! А как иначе? Вы думали, что будете творить всё, что хотите, и вам это сойдёт с рук?! Добро пожаловать во взрослую жизнь, где за всё приходится отвечать. Хотите, чтобы вас оставили в покое? Станьте нормальными!              — А. Так мы нормальные, — невозмутимо пожал плечами Саша.              Директор метала молнии. Обычно она выглядела просто уставшей, но сейчас у неё, кажется, кончились силы сдерживаться.              — Вы позорите нашу школу, — крикнула директор. — Я проверила: это крупнейшее сообщество в городе среди подобных. И как мне теперь объяснять происходящее РайОНО, администрации, проверяющим? Или вы действительно думаете, что такое останется незамеченным? Вы живете только здесь и сейчас, погрязли в своих интернетах и давно перестали думать о чем-то серьёзном. Вы ставите пятно и на свою репутацию, и на репутацию школы. Нравится губить свою жизнь — ваше право. Но, пожалуйста, не в этой школе.              Учитель биологии деловито подала голос:              — Спешу напомнить, коллеги, что именно так всё и начиналось десять лет назад. Или вы хотите допустить повторение того, что когда-то сделал с нашей школой Иосиф Соколовский?              От брошенного имени у Адама перехватило дыхание.              «Иосиф…»              Тот, о ком здесь предпочитали молчать, но всё равно вспоминали шёпотом, с неприязнью. Никто толком не знал, что он сделал и как, почему его имя произносили так, будто говорили о мертвеце. Удивительно: когда-то парень Эльзы — главный кошмар их района — был обычным школьным хулиганом. Или… Видимо не совсем обычным.              Адам уже начал копаться в этой мысли — что мог натворить тот Иосиф десять лет назад, если его до сих пор вспоминают со страхом и ненавистью, — но Саша прервал поток:              — Вам не кажется, что логичнее провести беседу с теми, кто действительно публикует посты? — он говорил спокойно, даже чуть лениво, но под текстом сквозил холод. — Или вы думаете, что мы жаждем всего этого внимания? Мы тут вроде как взрослые люди. Каждый живёт своей жизнью, но почему-то достоянием общественности становится только наша с Адамом. И вы всё ещё уверены, что проблема в нас?              — Ты их провоцируешь! — взвизгнула Мария Ивановна. Её голос сорвался на крик, будто она наконец дала волю тому, яду, что так долго копила. — Пока не появилось это видео, всё было нормально! Школа была школой, а не… сборищем непонятно кого! А потом — раз! — и всё вверх дном! Я уже молчу, насколько это всё отвратительно и грязно! Мало того что ты сам ведёшь себя как отброс, так ещё и моего сына втянул! Мой сын не такой! Сам бы он никогда не пошёл против родителей, не стал бы портить своё здоровье, нарушать нормы морали, связываться с пьянками… И уж тем более — заниматься «этим»!              Она буквально шипела, впиваясь в Сашу взглядом.              — Сам поднял руку на Бога, развращаешь Адама, устроил здесь безобразие, позоришь школу, себя, всех! А теперь ещё смеешь заявлять, что ни при чём! Да за такое вас не только отстранять надо — исключить к чёртовой матери!              — Да, отдельно хотелось бы сказать и о видео, — директор прокашлялась, устало оглядывая всех. Голос у неё уже не был таким жёстким — скорее вымотанным. — За сорок лет работы с таким я сталкиваюсь впервые. Чтобы парень целовал парня… да ещё так. Это, Савченко, извращение, как бы ты ни пытался это оправдать. В нашей школе такое недопустимо.              Она сделала паузу, как будто подбирала слова.              — Обычно мы не лезем в личную жизнь учеников, но в вашем случае речь идёт уже о нарушении норм. И это действительно может закончиться отстранением… или исключением. Мы долго пытались понять, откуда берутся постоянные конфликты, и, кажется, нашли ответ, — директор тихо вздохнула. — Он сидит прямо передо мной. Вне школы, Савченко, ты волен жить как хочешь. Но если твои действия вредят другим — это уже наша забота. Ты сеешь хаос, Савченко. И в первую очередь вредишь Адаму.              Она перевела взгляд на него:              — К слову, Адам… Если ситуация не изменится, последствия коснутся и тебя.              Адам сжал руки на коленях, не влезая в перепалку. Торнадо уже бушевало вокруг, и ему хватало того, что он в нём — ключевая фигура, которая всё равно ничего не решает. Сколько бы он ни сказал — его слова просто потонут. Пусть Саша разбирается. У него это всегда получалось лучше.              — Хорошо. Я уже изменился, — безразлично бросил Саша. — С парнями больше не целуюсь.              — Савченко, я серьёзно! — директор ударила кулаком по столу.              — Я вас услышал.              Они взглянули друг на друга: она — с наигранной строгостью, он — с едва заметной насмешкой.              — Ты говоришь это на каждой нашей встрече, но ничего не меняется, — процедила она.              Саша криво усмехнулся:              — Так, может, проблема не во мне?       

***

      

      После школы Адам зависал у Саши, а вернувшись домой в шесть вечера, на удивление нашёл покой. Хотя скорее это напрягало, чем радовало. В последнее время каждый вечер превращался в скандал, особенно если возвращался отец. Адам сдался — ну и ладно. Сам виноват.              Сегодня он ждал разноса. А как иначе? Мать ведь почти подобралась к сути: увидела, чем он занимается, и с кем занимается. Пропустить такое она не могла. Но вместо бури — тишина. Даже слова о ситуации в школе не выронила. Сидела себе на кухне, вышивала, как будто ничего не случилось. А в семь вечера и вовсе позвала Адама ужинать.              Отец должен был прийти в девять.              Адам сидел за столом, делая вид, что увлечённо пишет что-то в тетради, но взгляд то и дело соскальзывал к телефону, спрятанному под учебником. Он украдкой улыбался: Крис опять рассказывал о своей интрижке с каким-то гопником с района. Это было куда интереснее, чем конспекты по истории.              Дверь в комнату резко распахнулась, и Адам вздрогнул, выронив ручку.              — Ты что в школе устроил, сучёнок? — рявкнул отец.              Адам замер, машинально скользнув взглядом по часам. Чёрт. Время пролетело незаметно — уже девять.              Отец подошёл вплотную, схватил его за воротник и рывком поднял из-за стола. В нос ударил перегар. Адам дёрнулся, но даже не пытался сопротивляться. Он знал: избежать не получится.              — Вставай, гнида, пойдём. Будем «разговаривать», — он с издевкой протянул последнее слово.              Отец выволок его из комнаты за шкирку. Адам послушно следовал за ним, спотыкаясь, лишь бы не упасть. На кухне их уже ждала Мария — сидела прямо и неподвижно, как статуя, с выражением человека, которому предстояло вершить судьбы.              — Ты знаешь, Адам, — начала она тихо, почти ласково. — Я думала, ты уже предел моего позора. Но нет. Ты умудряешься переплюнуть самого себя.              Голос её оставался ровным, как гладь воды перед бурей. Но затем дрогнул, стал жёстче:              — Сколько лет я терпела твоё существование. Сколько раз закрывала глаза на твоё жалкое поведение. И что я получаю взамен? Ты не просто позоришь меня — ты уничтожаешь меня. Разрушаешь всё, что я строила.              Она встала и начала медленно расхаживать взад-вперёд, не спуская с него глаз, точно хищник, выжидающий момент для прыжка. Адам оцепенел перед ней — молчаливый, испуганный, — но упрямо не опускал взгляда.              — Ты хоть понимаешь, каково мне было стоять сегодня перед учителями? — её голос начал срываться. — Перед директором? Слушать про твоё распутство? Смотреть это… видео? Читать публикации? Выносить взгляды коллег, сплетни, презрение? Я такого стыда никогда ещё не знала. Никогда!              Она остановилась перед ним в шаге, наклонилась чуть вперёд:              — Весело тебе, да? Свободу почувствовал? Думаешь, твои действия касаются только тебя? Ты позоришь всю семью. Ты тащишь нас вниз, в грязь, в которой тебе так уютно ползать.              На кухне стояла такая тишина, что слышалось, как тикают часы в соседней комнате. Мария села обратно за стол, выпрямив спину. Её пальцы были сцеплены так крепко, что побелели костяшки. Она смотрела на сына холодно, как на ничтожество. Адам опустил взгляд, весь сжавшись в ожидании. Но мать не позволила ему прятаться.              — На меня смотри, выродок, — приказала она резко, и голос её словно обрушился бетонной плитой.              Медленно, будто опасаясь удара, Адам поднял голову. Бледный. Опустошённый. Он знал, что будет дальше.              — Ты хоть понимаешь, сколько я молюсь Богу о терпении? День и ночь! — заговорила она, почти переходя на крик. — А ты… Ты смеешь ослушаться женщину, которая подарила тебе жизнь?! Смеешь позорить нас перед всеми людьми, перед всем городом?!              Её глаза горели. Она поднялась из-за стола, обошла его, приближаясь к сыну.              — Ты позоришь меня самим своим существованием, — выдохнула Мария, задыхаясь от злости. — Ты — наказание за мои грехи, которых у меня, клянусь Господом, меньше, чем у тебя за один день! Понимаешь, насколько ты ничтожен? Какие грехи теперь висят на твоей гнилой душе? Искупишь ли ты их, жалкое создание? Сомневаюсь.              Она остановилась прямо перед ним, пристально вглядываясь в его лицо. Её губы дрожали от ярости.              — Ты не сын мне, — прошептала она после короткой, тяжёлой паузы. — Ты — проклятие, обернутое в кожу. Но ничего. Господь терпел, и я потерплю. Потерплю, пока не вырву всю эту мерзость из тебя с корнем.              Она сделала шаг назад, словно расчищая место для следующего акта.              — Готовься, помесь, — процедила она сквозь зубы. — Моё терпение — это милость, которой ты недостоин.              Отец ухмыльнулся, одобрительно кивнув. В его руках свистнули розги.              — На колени, — приказал он.              Адам не пошевелился. Отец взмахнул розгами, и треск их удара по воздуху заставил Адама вздрогнуть.              — Ты глухой?! — рявкнул отец.              Медленно, словно во сне, Адам опустился на колени. Его дыхание сбилось, плечи дрожали, но в глазах не отражалась ни паника, ни страх — только глухая пустота.              — Теперь молись, — прошипела Мария, наклоняясь к нему так близко, что он чувствовал горячее, тяжёлое дыхание у самого уха. — Молись Богу, чтобы он простил тебя за всё. За всю эту гниль, что ты устроил! Только не рассчитывай, что это избавит тебя от наказания.              Она кивнула мужу.              Первый удар пришёл мгновенно. Розги рассекли воздух и с хлёстким звуком врезались в спину. Адам дёрнулся, короткий вскрик вырвался из горла, но он тут же стиснул зубы.              — Громче! — взвизгнула Мария, вцепившись ему в волосы и дёрнув голову вверх. — Громче читай молитву! Или ты не вернёшься в свою комнату!              — Прости… — прохрипел Адам сквозь стиснутые зубы.              — Я сказала — громче! — закричала она, и звонкая пощёчина отбросила его голову в сторону.              Новый удар пришёлся по незажившим шрамам. Адам зажмурился, стиснул губы, удерживая крик. Боль взметнулась волной от спины к затылку, и холодный пот покатился по лбу.              — Думаешь, это несправедливо? — зашептала Мария ему на ухо, пока отец методично продолжал наносить удары. — Нет, это милосердие. Господь послал тебе нас, чтобы мы исправили тебя. И мы исправим. Даже если придётся тебя сломать.              Адам хотел ответить, но рот наполнился слюной с металическим вкусом. Слова застряли в горле. Он только шевелил губами, шепча обрывки молитвы.              — Он даже молиться не умеет, — холодно заметил отец, не замедляя ударов.              — Потому что он не сын, а ошибка, — отрезала Мария. Она стояла, сложив руки на груди, глядя на него с ледяным презрением. — Его травят? Издеваются? И правильно! Это ещё слишком мягкое наказание для того, кто посмел восстать против Бога и своей семьи. Он заслужил каждую насмешку, каждый плевок.              Она отвернулась, словно не желая больше видеть его лицо, и жестом велела мужу продолжать.              Десять ударов спустя Адам уже лежал на полу, скрючившись в тугой комок. Его губы продолжали беззвучно шевелиться, будто он всё ещё пытался молиться, но в глазах давно не было ни веры, ни надежды.              Прошло несколько минут. Боль затопила весь мир. Адам был истощён, но жив, хотя он уже столько раз успел подумать о смерти. Он ждал следующего удара… Но тот не наступал.              «Конец,» — с трудом подумал он.              Адам открыл глаза, закисшие от слёз, и попытался привыкнуть к яркому свету. Отец снова спрятал розги за батареей, а Мария подошла к плите и накладывала еду мужу. Один Адам валялся на полу, как дворовая шавка посреди кухни. Всем снова было не до Адама.              Он каждый раз поражался: как можно в одну секунду быть садистами, а потом так спокойно продолжать день, болтать о еде, о делах на работе, о каких-то пустяках? Да в их семье все друг друга ненавидели, к чему тогда это лицемерие? Хотя нет — в одном они всегда сходились: в ненависти к нему. Семья, блять. Пожалуй, Адам этого никогда не поймёт. И слава Богу.              Он с трудом опёрся на руки и кое-как поднялся. Поймал на себе холодный взгляд отца, но тот ничего не сказал. Адаму хотелось бы плюнуть ему в лицо, послать на хуй, — громко и с наслаждением, — но он сдержался. Побрел к себе в комнату, мечтая просто рухнуть на кровать и отрубиться. Он уже почти достиг своей цели, но, когда схватил телефон из-под учебника, в голове что-то щелкнуло.              Бежать.              Адам тут же накинул толстовку, в прихожей сунул ноги в кеды и бросился прочь. Он растерял весь страх ещё в школе. Сейчас ему хотелось одного — свободы. Хотя бы на пять минут. Хотя бы глоток. Что ему теперь сделают? Снова изобьют? Пф. Хоть десять раз. Адаму было похуй. Он выскочил в подъезд, зашнуровывая кеды на бегу. Родители даже не успели ничего сказать. Да и, пожалуй, догонять не собирались.              Адам вылетел на улицу, как угорелый. Сознание спуталось. В голове осталась только одна команда: «Бежать!» Даже не было понятно куда, главное — подальше отсюда. Подальше от всех.              Может, он собирался добраться до Саши. Хотел успокоить душу, хоть на минуту. Но чем дольше думал, тем больше сомневался: зачем? Просто увидеть? Нет. Ему хотелось выговориться. Излить всё это дерьмо, что гнило внутри. Хотелось поддержки. Той, которую Саша вряд ли мог дать. О чём ему говорить? О своих чувствах? О порках дома? О желании умереть каждое утро? Нет. Саша не поймёт. Выслушать — да, но не поддержать. А Адам не хотел выговариваться в пустоту.              Наверное, Крис бы понял. Крис бы сказал то, что надо. Поддержал бы. Крис — идеальный друг. Приятно иметь человека, который видит в тебе не обычного Адама, а просто страницу в соцсетях. Которому можно выложить всю правду, не боясь, что встретишься с ним завтра в школе и поймаешь осуждающий взгляд. Но Крис был слишком далеко.              Адам мечтал встретить родственную душу. Хотел говорить о жизни, которая нравилась ему всё меньше. Точнее — уже совсем не нравилась.              — Адам! — донеслось сзади.              Он обернулся. В тусклом свете фонарей на карусели маячил силуэт. Капюшон, тонкая ветровка, под которой почти не скрыться от моросящего дождя. Но Адам и так знал, кто это. Сбивчивая речь, беспорядочная каша в голове… Девушка, которой можно было сказать любое слово, и не бояться быть осмеянным. Эльза.              Щурясь от капель, Адам подбежал к карусели и тоже забрался на скользкое железо. Эльза выглядела так себе — промокшая, усталая, будто сама из другого мира. Она осмотрела его мутным, темным взглядом и ворчливо сказала:              — Ты куда… намылился?.. Ливень. Холодно. Без куртки… дебил, что ли?              Адам посмотрел на мокрую толстовку. Здесь, под деревьями, капли почти не попадали, но всё равно становилось зябко.              — Да… — Адам махнул рукой, глядя в темноту. — Походу, уже никуда не намылился.              Эльза снова уставилась на него. Её глаза были почти чёрными, без привычной озорной искры. То ли она была в горе, то ли просто пьяная.              — Из дома сбежал типа? — скептически спросила она.              — Типа того, — буркнул Адам, натягивая капюшон. — У тебя закурить есть?              Эльза молча полезла в карман и протянула ему мятую пачку сигарет.              — Да уж… как нас… это… киданули, — пробормотала она, тихо икнув. — Сидим, блять, под дождём… жизни радуемся. Ага?              Адам кивнул, прикурил с лёгкой улыбкой и спросил:              — А ты что, тоже из дома сбежала?              — Да с парнем… поругалась, — Эльза зевнула беззвучно. — Ушла, ну. Пусть там… трезвеет себе. Потом вернусь, может. Ты не забивай. У нас это… нормальшно. Я чё, сидеть должна с ним, если я ему… э-э-э… ну… нахер типа не сдалась?              «Очень правильные слова, — подумал Адам. — Уходить, когда тебе плохо, и оттуда, где тебе плохо. Только в моём случае, кажется, других моментов и не бывает. А домой всё равно вернуться придётся».              — Рассказывай… если хочешь, — голос у неё дрожал чуть-чуть, но в нём было столько искренности, что это тронуло. — Помогу… чем… как выйдет.              Адам посмотрел на неё, как побитая собака, и поймал в ответ такой же взгляд. Поджал губы.              — Да до матери сегодня видео дошло… где я с другом типа… «целуюсь». Вот она меня и…              Он осёкся и замолк. Эльза не издавал ни звука. Она всегда и молчание понимала правильно — без тупых вопросов.              — Ого… весело вы там… живётесь, молодежь, — фыркнула она. — Это вы… типа реально целовались? Или так… по приколу?              — Да по приколу, конечно. Задание ему дали. Он выполнил, нас сняли на телефон и… всё разлетелось. Я думал, уже весь район в курсе. Да что там район — даже Максим пару ласковых выдал. Хуже местных гопников. Он тебе не рассказывал?              — Да не, Макс мне не рассказывал, — усмехнулась Эльза как-то странно, быстро. — Мы с ним не настолько близки, чтоб, ну… сплетнями делиться. Ты за него не дергайся, он маленький ещё, вообще не догоняет, как этот мир… ну, крутится. — Она фыркнула. — Когда в таком дерьме близкий человек — ты за него, без разницы кто прав. А чужой — сразу с толпой. Как стая. А вообще… чем старше становишься, тем на такие вещи больше по барабану, честно.              — Не знаю… моей матери сорок, и ей, блять, нихуя не всё равно, — скривился Адам.              Эльза без предупреждения отобрала у него сигарету, затянулась глубоко и вернула обратно.              — С родителями всегда тяжело… — она поморщилась. — Они ж на то и родители, понимаешь? Моя мама вот вообще решила меня не воспитывать, не заботиться… наверное, и не любить тоже. Родила и сдала. Как товар. — Она запнулась. — Хотя… я всё равно её люблю. Даже если… у нас отношения херовые. Родителей не выбирают.              Адам знал мать Эльзы. Точнее, мать Максима: мать Эльзы она только по крови. Очень… странная женщина. Настолько странная, что ещё четыре месяца назад он бы вообще не подумал, что у неё есть дочь. Родила в шестнадцать от какого-то китайского бизнесмена и забыла. Сколько Адам её помнил — только Максим, Максим, Максим. Про Максима рассказывала, за Максима молилась, Максимом гордилась. Максима любила до «не могу», а про Эльзу будто бы не вспоминала.              «Незапланированный ребёнок как приговор».              — А как у вас тусовки проходят? — с горькой усмешкой спросил Адам.              Наверное, он ожидал чего-то эпичного. Ну, Эльза же взрослая, и компания у неё маргиналы да отбитые наркоманы. Всё, как в сериалах. Адам бы хотел услышать про это от очевидца.              — Да как тебе сказать… — замялась Эльза. — Без душевных посиделок и игр точно. На тусу обычно человек сто приходит, если это дома. Если нет, то пятьсот — не меньше. Ну, прикинь: се не трезвые, без тормозов, без совести. Все успели что-то натворить. И что теперь? Каждого сливать? — она резко фыркнула. — Это у подростков так, а мы… мы просто молчим. — Она пожала плечами. — Мы не святые. Но… если молчать то вид делается, типа ничего не было. Понимаешь?              — Наверное, круто быть взрослым, — завистливо протянул Адам. — Хочешь — иди куда хочешь, делай что хочешь, мать не пилит, в школе не дрочат.              — Да, кажется, что круто… — задумчиво сказала Эльза. — А потом оглядываешься назад и тоскуешь по всему этому дерьму. По ненавистным учителям, по домашке, по этим, как там говорят… ДНОклассникам.              — Правда? Ты вспоминаешь?              Эльза чуть истерично хохотнула.              — Да я и девятый не закончила… И домашку вообще никогда не делала. — Она пожала плечами. — У меня с людьми… вообще не складывалось. Так что… — Она вздохнула. — Я просто выживала. Мне было на них похуй.              Пожалуй, Адам не до конца понимал, через что прошла Эльза. Когда стоишь перед вопросом «выжить или сдохнуть», не до уроков и не до социальных норм. Он бы хотел услышать её историю от начала и до конца, но знал — Эльза чужая. Всего она ему не расскажет. Да может Адам и не готов на самом деле такое узнать.              — Лично я своих с первого класса ненавижу, — мрачно бросил Адам, делая последнюю затяжку.              — Что, травят? — кивнула Эльза, провожая взглядом бычок, который Адам швырнул на землю.              Перед глазами сразу пронеслись ненавистные лица. Те самые, которых он видел каждый день вот уже десятый год подряд. Адам раздражённо стиснул зубы.              — Да с детства пошло. Им только повод дай. Раньше был сыном училки, нюней и мямлей. А в этом году я для них «гей», «пидор» и дальше по списку. — Он зло выплюнул слова. — Знаешь, как я заебался?!              Эльза чуть наклонила голову и спросила как само собой:              — А ты гей?              Адам злобно сверкнул глазами, но всё-таки кивнул. Глупо отрицать то, что и так видно.              Эльза замолчала на секунду, смерила его взглядом. А Адам всё-таки добавил, будто защищаясь:              — Если то, что я влюбился в самого близкого человека, который по случайности оказался парнем, делает меня геем — тогда да. Я гей.              «Звучало как оправдание».              Эльза вдруг приблизилась почти вплотную. Между их глазами осталось сантиметров десять. Она смотрела в упор, жёстко, без страха и брезгливости.              — Понимаешь, Адам… — голос её дрожал чуть-чуть, но она не сбивалась, — оскорбления… они ранят тебя только если ты сам в душе с ними… ну, согласен. Если сам себя стесняешься. А зачем? Ты — это ты, без всяких «но». И если это правда, носи это «звание» с гордостью. И пусть каждый пёс видит, что тебя эта хуйня не ломает.              — Проще сказать, чем сделать, — проворчал Адам. — Один против всех. Одно видео убило мою репутацию, стало занозой для администрации и родителей, обернулось ненавистью «правильных» пацанов. Да вообще ненавистью всего района. Меня за это даже избили так, что я в больнице валялся. Может, ещё десяток раз избили бы, если бы не лучший друг. — Он зло усмехнулся. — Так как мне нести это с гордостью? Если бы я сейчас выделывался, может вообще из дома бы не выходил.              — Же-е-есть, — протянула Эльза, вытаскивая из кармана сигарету. — А друг твой что?              — А что он? Его травить себе дороже. Оскорбляют за компанию, конечно… но это всё равно что стрелять в бронежилет. Его вообще не задевает, он слишком бесчувственный.              — Но получается, он всё равно за тебя? — прищурилась она.              — Да, никогда не отворачивался. — Адам чуть сжался. — Он всегда рядом. Любому морду набьёт за меня. Учителям дерзит, директору. Он хороший, правда. Только… мне кажется, он не понимает, что такое страдания. Для него это всё — крохотное неудобство. Пыль на кроссовках. Я даже боюсь ему говорить про чувства. Боюсь признаться и быть проигнорированным. Вот и молчу. Конечно, приятно, что он за меня заступается. Но… поддержки от него не дождёшься.              — Так вот почему ты здесь, а не… с ним… — Эльза замотала головой, будто споря сама с собой. — Тяжело, наверное, быть геем в наше время. Особенно в таком районе. Но это у вас типа подростковое. В моём кругу уже всем пофигу. Один поцелуй — фигня. Поцелуи это так… баловство. — Она усмехнулась. — У нас и похуже всякое случается.              — Вам, девчонкам, легко, — буркнул Адам. — Вы друг с другом чуть ли не в десна долбитесь при встрече или по пьяни. Никому нет дела. А парням…              Эльза закатила глаза.              — О как! Значит, поцелуи тебя не убеждают? Ладно… Тогда так: а секис между девушками — это серьёзно?              — С-серьёзно… — тихо отозвался Адам, чуть запнувшись.              — Ну вот, — пожала плечами Эльза. — Тогда знай: если бы мне предъявляли за каждый секис с девушкой, я бы уже, ну, типа… стёрлась. А всем все-рав-но.              — А как же твой парень?              Вопросов было больше, чем ответов. Адам на самом деле знал об Эльзе очень мало. Она трещала без умолку, а как дело доходило до откровений — замыкалась.              Вроде бы, она встречалась с Иосифом уже лет шесть. Из её рассказов выходило, что отношения начались сразу после прошлых, без перерывов, без пауз на «секис» с другими. Просто выскочила в новые. Получается… неверная? Ну, выходит что так. Хотя лично Адам бы побоялся изменять такому, как Иосиф. Мутный тип. С ним в одну постель лечь страшно, не то что изменять. Выглядел он так, словно за любое лишнее движение мог прирезать.              — А что мой парень? — пожала плечами Эльза. — С девушкой это же не измена.              «А, — опешил Адам, — это так теперь работает? Пиздец.»              Наверно, к такой взрослой реальности он ещё был не готов.              — Я думал, ты гетеро… — сказал он вместо того, что крутилось в голове.              — Да блин, фигня эта ваша… как там… орти… орит… Блять. Ориентация! — Эльза махнула рукой. — Зачем вообще ярлыки вешать? Я человек, который любит других человеков. И всем должно быть на это похуй.              — С геями так не работает, — тихо заметил Адам.              Эльза закурила, щёлкая зажигалкой с какой-то лишней яростью.              — Да всё работает! Или ты чё, думаешь у меня нет знакомых… ну, открытых геев? Да навалом! Дайте два! Только, знаешь в чём… штука? Те, вот эти… «правильные пацаны», они ж считают, если не тебя пялят, а ты… то ты типа всё равно натурал. Потому что… ну типа унизительно быть в этой… в женской позиции. И женщин они тоже… как, ну, вещь… обращаются, чтоб готовила там, трахать… не боясь, что откажет. Понимаешь? — она резко махнула рукой, — Эти их правильные пацаны… они женщин ненавидят. Женщина — это вообще… низший сорт, баба там, телка, какая-то… шлюха без мозгов, шавка у подворотни, три дырки для ебли, и всё. Вот кто мы для них. Потому что… ну, блять, на самом деле… они друг друга хотят. Но они… сами себя боятся. Вот и гонят на всех подряд, лезут в жизнь чужую. Таким вообще размножаться незьзя.              Адам хлопал ресницами. Эльза вроде бы говорила о геях… а вроде — вообще не о геях. О положении женщины в обществе. О себе. О той боли, которую он всё равно понимал. Слишком хорошо понимал. И согласен с каждым словом. Да он и сам давно подозревал, что Юра — один из таких: тот, кто ненавидит девушек, потому что сам боится себя.              — Ладно, не забивай. — Эльза вдруг осеклась и махнула рукой. — Тебе до такого ещё… ну, дорасти надо. Подростки всё равно травят всех без причины. Тебе просто… не фартануло.              — А тебя в школе травили?              Эльза выдохнула дым, подняла голову, подставляя лицо дождю. Прикрыла глаза. То ли думала, то ли не хотела отвечать.              — Я… я в интернате выросла, — она выдохнула как-то резко. — Там или ты… ну, травишь, или тебя. И травили, и били, и плевали, и мстили. Подстава на подставе. Жизнь меня научила быть сильной. Поэтому… кто бы что мне не говорил, ну все ж говорят, я… не обращаю внимания. Люди — твари, они всегда пытаются выехать… ну, за твой счёт. Слова — это… просто типа слова. Иногда, да… больно, когда мать или парень оскорбит… но чё… без этого как-то не получается. — Она повернулась к Адаму, ткнула пальцем в его грудь. — Сила, она вот тут, Адам. И пока внутри у тебя гранит, тебя такая хрень не сломает.              — Да походу уже ломает… — почти беззвучно прошептал Адам.              Эльза выбросила сигарету и резко схватила Адама за плечи, уставившись ему прямо в глаза. Она слегка потряхивала его, приговаривая:              — Адам, слушай… — Эльза наклонилась чуть вперёд. — Я бы хотела, чтоб мне кто-то такое сказал в твоём возрасте. Но не было рядом никого, кто… ну, кто надо. Плохие люди, они… приходят и уходят. Они обзывают и сразу же об этом забудут, они напишут гадость в интернете с анонимной страницы, по пьяне морды бьют просто так, а потом даже не помнят ничего. Они… ну, люди такие. Они и есть. — Она резко передёрнула плечами. — Но жизнь у тебя одна. И ты у себя… один. Никто не узнает, что у тебя в голове. Никто не прочитает твои мысли. Никто не поймёт, что натворил. Люди — мудаки. И ни одна тварь не стоит твоей… ни слезинки. Ни пореза. Ни… ну, всякой там этой фигни… связи беспорядочные, зависимости. Какой бы не был способ — всё равно убьёт. Держись за тех, кому ты реально… ну, нужен. Кажется, что один? Оглянись. Увидишь. Главное — видеть. И друзей береги, ладно? — Она вдруг подмигнула быстро, тепло. — Особенно тех, кто с тобой целуется, а потом все равно остаётся рядом до конца.              Адам неуверенно кивнул, и Эльза вдруг крепко прижала его к себе, уткнувшись щекой в его вымокшую толстовку. Наверное, если бы не ливень, она бы потрепала его по волосам, или погладила… а сейчас просто замерла.              От её слов стало так хорошо. Так, как бывает редко — когда кто-то говорит правду. Не ту правду, которой ранят, а ту, которая спасает. Казалось, что это же Эльза — человек, который едва может собрать связную мысль. А говорит… так тепло, по-настоящему. Так, что отзывается в груди. Наверное, Адаму действительно нужно было это услышать. И, что ещё важнее, услышать от человека, который в жизни разбирается лучше любого взрослого.              — Ты тоже через это проходила? — несмело спросил он вполголоса, почти в ухо.              — Прохожу, Адам, прохожу… — так же шёпотом ответила она.              — Получается… нужно просто терпеть?              — Терпеть? — Эльза передёрнула плечами. — Ну… если по-другому никак, то да. А вообще… так и до смерти терпеть можно. А жизнь она вот, прям тут. Если всё время… ну, копаться в страданиях, она мимо проскочит. Зачем ждать? Живи! Наслаждайся! Кайфуй! Возьми, поцелуй лучшего друга, скажи ему всё, что чувствуешь… и просто будь счастливым. — Она махнула рукой, будто стряхивая печаль. — Сложенные руки… ещё никого, вообще никого не осчастливили.              Адам глубоко вздохнул и улыбнулся — тоскливо, но искренне. Ему бы и правда так хотелось быть счастливым.