История одной олимпийки.

      Снова кабинет директора. Снова пыльные занавески, длинный стол и давящие, заученные крики. Почему Саша с Адамом здесь снова? Они и сами уже не знают.              Очередной урок у учителя-стервы начался с унижения Адама, а закончился «самозащитой» от Саши и традиционным: «Расскажете директору». Всё как по сценарию.              Бесполезный гундеж. Бессмысленный разбор. Даже директор, кажется, устала от собственных речей. Одни и те же фразы, одни и те же взгляды, одни и те же «контраргументы» от Саши. Всё как по бумажке. Как будто этот спектакль записали на плёнку и прокручивают снова и снова. Ни новых аргументов, ни новых эмоций, ни чувства вины. Саша просто устает: всё это пустое. Он уже на автомате знает, что сказать, чтобы спровоцировать, чтобы выгнали из кабинета, чтобы директор «успокоилась».              Как игра в шахматы: ходы изучены. И Саша всё равно играет. Потому что смысл именно в этом: не останавливаться, не давать им выиграть. Учителя? Они смысла давно не видят — только жажду власти. Им плевать. Им проще уничтожить ученика, чем признать ошибку.              — Мы видим вас чуть ли не каждый день, — с выдохом выдала директор, потирая переносицу. — Вы сами не устали? Я уже не знаю, как на вас влиять, если даже родителей вы не боитесь.              — Так, может, исключите нас? — буркнул Саша.              Но не исключат. Не выгонят. Никого тут не выгоняют: за сорок лет ни одного случая. Кажется, чтобы тебя исключили, школу нужно сжечь до тла.              Цирк этот не для них. Директору он тоже не нужен, но надо. И получается, что это — для Марии Ивановны и её подружек. Они прибегают сюда первыми, как будто уроков у них нет, работы, жизни. Казалось, что они уже даже создали чат: «Травим учеников — срочно, без смс и регистрации».              Мария Ивановна уже утонула в двуличии. То орёт на Адама, душит, унижает, оскорбляет, а как только кто-то другой его тронет — врубает «мать-героиню» и кидается защищать. По-своему, конечно: её защита — это обвинения в адрес Саши. Защищает одного, уничтожая другого. Это грязно, зато эффективно. Это работает. Иначе не может, ведь если Адама травят, а она в стороне, как бы чего лишнего не подумали. Ну там, что мать плохая, или что воспитала «такого». А ей важно, чтобы ненавидеть имела право только она.              Тишину разорвал её крик:              — Послушайте, Людмила Николаевна, тут всё очевидно, и не нужно закрывать на это глаза! Савченко — это язва! Гниль! Он разлагает нашу школу! Этот мальчишка — ходячее бедствие! Без тормозов, без стыда, без совести! Он нарушает правила с вызовом! Как будто хочет утопить нас всех в своём болоте!              Мария Ивановна сжала кулаки. Её глаза метали молнии, голос срывался от ненависти.              — Да он — чёртова зараза! — от её голоса почти звенело в ушах. — Он сожрёт всё вокруг, если его не остановить! Он портит моего сына — да что там, ломает! Превращает в такое же ничтожество, как он сам! Мой Адам… он бы никогда, никогда не опустился до этой грязи, если бы не этот… Савченко! Этот бесстыжий тащит его за собой — в грехи, в бездну… А потом смеет ещё и жертву из себя строить?!              Она резко обернулась к директору, будто требуя немедленного подтверждения своей правоты.              — Вы думаете, он остановится? Нет. Он будет продолжать — растлевать, провоцировать, сеять хаос. Пока вы его не выгоните. Вы же видите: он ведёт себя как чума! Он разрушает не только моего сына, а всю школу! Это не ребёнок, это — бедствие, с которым надо покончить. И как, скажите мне, с такими «одноклассниками» и, прости Господи, «друзьями» я могу быть уверена, что мой сын вообще вернётся домой живым?! Вы же сами видите, что Савченко неуправляем. Я требую исключить…              — Да хватит! — Голос Адама вспорол воздух. Громкий, чёткий, глухой от гнева. Его ладонь с грохотом ударила по столу.              Все замерли, только глазами бегали — один Саша остался неподвижен. Щекой опирался на кулак, будто всё это не имело к нему отношения. Он просто ждал, когда закончится спектакль. Или когда взрослые выдохнутся.              Но теперь он смотрел на Адама, и слушал: интересом и горящими глазами.              — Вы серьёзно? — Голос Адама дрожал, но не от страха — от ярости. — Вы правда думаете, что это Саша — ваш враг? Что это он… дьявольское отродье? Что это он меня портит? Что я — игрушка в его руках? — Он фыркнул язвительно, почти с усмешкой. — Вы вообще ничего не поняли.              Мария Ивановна рванула губами, как будто хотела что-то выкрикнуть, но не успела.              В следующее мгновение Адам уже наклонился к Саше. Вдох — запах сигарет. Выдох — и губы соприкоснулись. Коротко, мягко. Поцелуй длился секунду, но по ощущениям — целая вечность. Такая плинительная, одурманивающая вечность. Язык скользнул, едва касаясь. Адам хотел большего, но не решился. Он отпрянул так же внезапно, как наклонился, оставив после себя гудящую тишину, в которой можно было слышать, как кровь стучит в висках.              Саша чуть вздрогнул. Поднёс руку к губам, касаясь подушечками пальцев. Осталась вишнёвая горечь от сигарет Адама. Или тепло? Он сам не понял. Это было… Приятно? Он не чувствовал возмущения: ни тем, как Адам нарушил границы, ни тем, что это произошло перед учителями. Нет. Это было… правильно. Ярко, честно и без сомнений.              Это не значит, что они геи. Это вообще не про какой-то там «каминг-аут». Это про смелость, про вызов, про ответ. От Адама это оказалось особенно громко. Учителя, кажется, совсем забылись в своих нравственных лекциях. Пусть это будет как напоминание.              Взрослые выглядели так, будто их обдали ледяной водой. Или кислотой. Всё, что они знали, рухнуло. Мария Ивановна вцепилась в край стола так, что побелели костяшки пальцев, словно только что хватала ребёнка за шиворот, но схватила лишь собственный хвост.              — Что… — выдавила директор. Голос дрожал — от злости или от шока, трудно было понять.              Адам медленно выпрямился, провёл рукой по лицу, откидывая прядь волос, и метнул взгляд в сторону взрослых. Холодный, прямой, без доли сомнения.              — Ты… Ты… — Мария Ивановна едва не задыхалась. Глаза расширены, губы трясутся. — Это… это отвратительно! Мерзость! Как ты вообще… осмелился?! Здесь?! При всех?!              Адам усмехнулся. Ни капли вины.              — Вот так, — бросил он коротко.              А затем без суеты покинул кабинет. Спокойно, не хлопнув дверью, не бросив взгляда назад. Просто ушёл. И в воздухе повисло это чувство, будто только что ударила молния, а гром всё ещё идёт где-то позади.              Он это сделал. Чёрт возьми, он реально это сделал.              Директор что-то бормотала — то ли в его сторону, то ли к себе, то ли Сашу пыталась одёрнуть, хотя вряд ли уже понимала, кто здесь вообще кто. Мария Ивановна шипела сквозь зубы, но слова рассыпались в воздухе, как пыль.              Саша молча поднялся. Ни слов, ни взгляда, только лёгкая тень усмешки в уголке рта — от удовлетворения. И пошёл за ним.       

***

      Мария вернулась домой, будто тащила за плечами мешок с проклятиями — тяжёлый, рвущийся наружу. Часы показывали половину восьмого. После утомительного собрания и часов проверки работ в учительской она мечтала, что дома будет тихо, что сможет просто выдохнуть. Без мужа. Без сына. Лучше бы Адам вообще исчез. Пропал. Оставил её в покое.              «Нельзя так. Нельзя. Нужно держаться».              Но едва она вошла, из комнаты донеслись звуки гитары.              Её лицо сразу дёрнулось — губы скривились, глаза зажглись злостью. Ботинки она скинула так, что те ударились о стену. Пальто сорвала с плеча и швырнула на кресло. Кипело внутри: всё — через край.              Без стука она влетела в комнату сына.              — Что за концерт на мои нервы, а, бестолочь?! — голос грохнул, будто выстрел.              Адам вздрогнул, но испуг сразу спрятался за холодной, отрешённой маской. Он продолжал тихо тренькать по струнам, не поднимая головы.              — Ты страх потерял совсем, да? — Мария скрестила руки на груди. Глаза горели. — После сегодняшнего, после этого позора… ты ещё смеешь сидеть и бренчать на своей чёртовой гитаре?! Ты хоть понимаешь, что ты устроил в кабинете директора?              Она шагнула к нему. Тень от её тела упала на гитару, закрыла его лицо.              — Тебе не стыдно, тварь неблагодарная? Ты знаешь, как мне смотреть на тебя противно? Я каждый день молюсь, чтобы Бог дал мне сил терпеть тебя. А ты… Ты понимаешь, что ты за грех для этой семьи? Для меня?              Адам молчал. Хотелось исчезнуть, провалиться, но он просто сидел, сцепив руки на коленях. Слушал, как её ярость давит. Это уже не про страх — отчаяние. Он знал, что за своё «вот это» заплатит, просто не думал, что так сразу.              — Ты позор. Ты ничтожество, из-за которого мне стыдно смотреть людям в глаза! — она наклонилась. Её лицо рядом. — Я из кожи вон лезу, чтобы никто не догадался, какая ты мерзость. Каждый твой шаг — плевок мне в душу. Плевок, понял?              Адам сжал кулаки. Пальцы побелели, но он не двинулся.              — Что, язык проглотил? Молишься, чтоб отец пришёл и разобрался? Он-то точно не станет с тобой церемониться. Будешь кататься по полу и вымаливать прощение. Вот тогда и запоёшь.              Слова били. Жёстко, глубоко. Адам чувствовал, как его сковывает. Это задевало, ломало и… Сломало. В этот момент что-то в нём изменилось. Не от страха, не от боли, просто не выдержал.              Он поднял голову и посмотрел ей прямо в глаза.              — Хватит, — тихо, но чётко. Прям как в директорском кабинете.              — Что ты сказал?! — она отшатнулась, как от удара.              — Я сказал: хватит, — громче. Он встал. Голос дрожал, но глаза горели уверенностью. Он наконец-то чувствовал себя всадником собственной жизни. Наконец-то…              — Ах ты!.. — Она рванулась вперёд и ударила. Громкая пощёчина. — Ты посмел поднять на меня голос? Ты, гниль, которая только и может быть ничтожеством? Да ты…              — Да. Я посмел, — он перебил. — Ты всю жизнь орала, унижала меня, ненавидела. И за что? За то, что я твой сын?              Она замерла на секунду.              — Сын? Сын?! Ты мне не сын, ты наказание Божье! Ты — плевок судьбы в мою сторону! Да ты должен на коленях молиться, чтобы я вообще тебя терпела!              Лицо её было перекошено, но Адам не отступил.              — Ты называешь себя матерью, но не сделала для меня ничего, кроме бесконечных страданий! Ты прячешься за Бога, чтобы оправдать свою ненависть. Но это не вера — это просто… грязь.              Мария шагнула вперёд, уже готовая ударить его, но замерла. Он приближался сам — спокойно, будто не замечая её угроз.              — Ты называешь это жизнью? — голос у него был тихий, но острый. — Все видят, как ты «веруешь», но никто не знает, какая ты на самом деле.              — Я мать! — Мария тут же вспыхнула. — Мать, которая, клянусь Богом, делает всё, чтобы тебя воспитать! А ты только позоришь нашу семью! Тебя в школе считают посмешищем! Учителя плюются! Одноклассники называют тебя… — она замялась, но нашла в себе яд. — «Опущенным»!              Она глядела в него почти с торжеством.              — Ты понимаешь, что ты заслужил это своим поведением?!              Адам вздрогнул, но снова сжал кулаки. Он ещё никогда не разговаривал с ней в таком тоне. Никогда не позволял себе говорить правду, не следить за языком, но сегодня — позволил. Сегодня хотел вывернуть всё, до последней гнусности. Потому что, если в семье живут двое жестоких людей — должен вырасти третий. И Адам вырос.              — Хочешь знать, почему? — резко, но глухо спросил он. — Почему я, такой «послушный мальчик», вдруг стал тем, о ком ты сейчас орёшь?              Мария чуть отшатнулась. Видно, не привыкла к его дерзости, и не знала, что с этим делать.              — Потому что ты и отец сделали всё, чтобы я стал таким! — выплюнул он. — Ты оскорбляешь меня каждый день. Ты вбиваешь мне, что я ничтожество. Что я мусор. Не человек. Ты называешь это воспитанием?              — Да как ты смеешь… — начала Мария, но он шагнул ближе и перебил:              — Боишься, что люди увидят, какая у нас «прилежная семья»? Не переживай — уже увидели. Ты сама сегодня перед директором всё показала. Тебе больше никто не верит. Все знают, что ты лицемерная сука, которая ненавидит всех подряд, и свою веру в первую очередь.              Он выдохнул, голос дрожал от напряжения:              — Хочешь знать, почему я говорю «да» любой тусовке? Почему я напиваюсь? Почему курю пачками? Почему целую своего лучшего друга без стыда?              Мария застыла. Её глаза вспыхнули и тут же помрачнели.              — Что ты сказал?.. — прошипела она. Голос был тонкий, сорванный.              — Ты всё правильно поняла, — он усмехнулся: ез веселья — чистый вызов. — Я гей, мать. Вот и всё. Что дальше? Опять будешь выливать на меня своё дерьмо? Опять ударишь? Вперёд, давай! А я утром встану, накину свою любимую олимпийку — и, знаешь что? Пойду жить свою лучшую жизнь. С человеком, которого я люблю. С Сашей.              Мария распахнула рот, но вместо слов — крик. Дикий, хриплый, истеричный:              — Ты грешник! Ты отвратителен! Ты… ТЫ!.. — она захлёбывалась. — Тебе не искупить такое! Ты перешёл черту! За это ты будешь молиться, пока язык не отсохнет, понял?!              Адам стоял неподвижно, словно её слова били по нему, как пули в бронежилет.              — Не буду, — резко бросил он.              Он схватил телефон со стола, рывком накинул на плечи олимпийку, что висела на спинке стула, и выскочил из комнаты. На ходу сунул ноги в старые кроссовки в прихожей.              Мария кричала ему вслед, плевалась проклятиями, но он даже не обернулся. Просто хлопнул дверью и вылетел в вечернюю тьму: рвал цепи, которые держали его всю жизнь.