История одной олимпийки.

      Этим вечером последней домой вернулась мама Саши. Обычно она не задерживалась — разве что посиделки с подругами или какой-нибудь унылый корпоратив. Но сегодня было иначе. Как только она переступила порог, стало понятно — день выдался дерьмовый.              Она не заметила обувную ложку, споткнулась, проехалась на коврике и, чертыхнувшись, вцепилась в дверцу шкафа, чтобы не навернуться окончательно. По пути сбила пару мелких бутыльков — они с грохотом покатились по полу.              В гостиной царила полная идиллия. Отец Саши читал свой бесконечный детектив, Саша — с перекошенным от раздражения лицом — ковырялся в английском. Когда мамы нет дома, между ними не было ни намека на разногласия.              Но стоило раздаться грохоту, сразу начался кипиш. Отец, как по команде, подскочил, бросив книгу. Он застыл в прихожей, будто ожидая удара, и смотрел на жену, но заметив ее вспыльчивый настрой, не решился помогать.              — Марина, ты в порядке? — спросил он обеспокоенно.              — Молчать, — отрезала она, скрипя зубами, и как-то боком, на подгибах, стащила туфли. Было непонятно, как она вообще доплелась до квартиры на этих каблуках в таком состоянии.              Отец попятился и встал у стены, словно на построении. Она прошла мимо, слегка прихрамывая — то ли от алкоголя в крови, то ли от неудобной обуви — и направилась в гостиную. Остановившись на пороге, мимоходом метнула взгляд на сына. В этом взгляде было всё: усталость, отвращение, презрение. Настоящий холодный приговор.              Саша искоса глянул на маму. Помутневшие глаза, размазанный макияж. Шлейф алкоголя, нервов, злости. Кажется, для нее перевалочным пунктом после работы стал бар и судя по неуклюжести — одним бокалом вина не обошлось. Может, шоты или коньяк. В последнее время она часто грешила на употребление спиртного. Нервы сдавали, и она не справлялась.              — Вы оба, — вдруг выдохнула она с лязгом в голосе, — на кухню.              Саша переглянулся с отцом. Тот выглядел так, будто сейчас просто испарится в облачко дыма — в глазах не меньше вопросов, чем у самого Саши. Саша выдохнул, отложил английский и поплелся за родителями. Без лишних слов, будто шли в суд. Или на казнь.              Саша не надеялся провести вечер мирно, но и на скандал с собой в первых рядах он не подписывался. Мама напрягала. Чего ей надо? Такое ощущение что Саша мало в школе получил. Тем более что каждый день и так заканчивался тем, что все члены семьи игнорируют друг друга. А сейчас… Казалось, что вот-вот — и мама врежет. Причём обоим. За что? Хрен его знает. За сам факт существования. Или чтоб своими невозмутимыми лицами не светили.              На кухне, за столом, сидела младшая — Катя. Рисовала любимую фею из мультика, уже перевела с десяток листов, но упорно не сдавалась. Она была в своём мире и совсем не замечала, что у взрослых буря.              — Катя, иди в комнату, — резко бросила мама, даже не взглянув на неё.              Девочка испуганно посмотрела на Сашу — глаза огромные, как у зверька, загнанного в угол. В этом взгляде всё: просьба, страх, надежда. Но он лишь поджал губы. «Лучше уйти, Катя». И правда, если не хочешь стать третьей в этой мясорубке. Мама сегодня в настроении устроить комбо.              — Катюш, иди к себе, — мягче сказал отец. — Мы тут сейчас закончим и позовём тебя к ужину, ладно?              Катя не ответила. Просто спрыгнула со стула, прижала альбом к груди, будто броню, и, с чувством глубокой обиды, торопливо вышла из кухни. Её босые пятки негромко шлёпали по полу, потом стихли.              Хлопнула дверь. Мама подошла к столешнице, выпрямилась, обвела их обоих взглядом. В ней не было ни тревоги, ни капли заботы. Только злость. Яд. Причём не тот привычный, повседневный — раздражение, ворчание, усталость. Это было что-то другое: плотное, как настоящая ярость да такая, что заканчивается не словами, а синяками.              — Значит так, — начала она, уткнув взгляд в Сашу, — мне сегодня звонили со школы. Говорили… Много чего говорили. Про то, что ты без формы ходишь. Про поведение. Про вызовы к директору. Про то, что ты постоянно дерёшься, ругаешься, оскорбляешь учеников. Тебе это, по-твоему, нормально, а?              Она сверлила Сашу глазами. Резко выдохнула носом, как бы сдерживаясь, потом продолжила, голос стал почти шипящим.              — А начали, знаешь, с чего, сынок? — её губы дрогнули, — с того, что ты сегодня целовался с Адамом в кабинете директора.              Тишина была секундой. Потом она взорвалась.              — Ты не офонарел, сынок?!              В Сашу полетела прихватка просто первая попавшаяся под руку. Он увернулся, но всё равно задело по плечу. Глубокий вдох.              — Значит, с учителями мы пререкаемся, форму не носим, одноклассников бьём, разжигаем вражду, а теперь ещё и… — она захлебнулась, махнула рукой. — Да я бы тебя сама придушила, слышишь?!              — Марина, успокойся, — сказал отец ровным тоном, но не двинулся с места. Казалось, он боялся подходить. Хотя, в таком состоянии его жены, это правильно.              — Успокойся? Мне успокоиться?! — она резко повернулась к нему. В глазах — ярость и упрёк. — Наш сын — отброс на грани отчисления! Директор мне звонила в истерике, ты понимаешь?! В истерике!              Отец Саши вздохнул. Хотел, наверное, что-то сказать, но не успел.              — Ты вообще в курсе, что он курит?! — она выплюнула это слово, будто оно обожгло язык.              Отец бросил на Сашу тяжелый взгляд. Не злобный, нет, скорее — «я же говорил». В игре, где мать отчитывала за любую провинность, он просто оставался спокоен. Кто-то же должен.              — Марина, ты перегибаешь палку. Давай сядем, выдохнем, обсудим без лишних эмоций.              Он говорил как человек, который уже тысячу раз пытался утихомирить бурю. И каждый раз знал, что это не сработает.              — Ты в курсе?! — повторила она, громче. Голос дрожал, а пальцы нащупали на столешнице ложку: сжала, до побелевших костяшек.              — Да, я в курсе, — отец Саши наконец ответил на выдохе. Не от отчаяния, а скорее от усталости. Эти скандалы настигали его дважды в день, если не больше. Он и правда устал. И точно знал что будет дальше.              — Ах вот как, значит?! — голос матери почти трещал от злости. — С каких это пор курение в четырнадцать — норма?! Ты, Саша, вообще забываешься. Он тебе кто — сын или кореш из подворотни? Ты когда планировал мне это рассказать, а? Или думал, что мне знать необязательно? Конечно. Я ж у вас никто в этой семье. Ни голоса, ни слова, ни права.              Она театрально опустила голову, губы дрожали. Пауза — на секунду. А потом резко схватила ложку со стола и швырнула в мужа.              — То есть ты решил, что мне в воспитании сына делать нечего, да?! Решил, что вы тут вдвоём будете шушукаться, секретики держать, а я типа за бортом, чтобы не мешала и не возмущалась?!              Ложка стукнула отца в плечо и со звоном упала на пол.              — Ты реально хочешь, чтобы он окончательно скатился до дворовой швали?! Гулянки, крашеные волосы, лицо всё в синяках. Ты вообще не думаешь, кем он вырастет? Или тебе плевать? Решил, что он уже взрослый, и можно ему всё? Что отец ему больше не нужен, и пусть сам справляется? Я что одна в этой семье должна отвечать за детей пока ты там где-то пропадаешь «на работе»? — последнее слово она выдала с ударением и многозначительным взглядом.              Саша сидел, глядя в одну точку, и мысленно усмехнулся. Вот оно. Опять. Разговор про воспитание плавно переходит в ревность, обиду, и классическую «ты меня не ценишь». Хорошо, хоть сейчас перестанут на него орать. Могут теперь друг друга грызть.              Отец Саши чуть дёрнулся, будто хотел подойти, обнять жену, остановить, но увидел её перекошенное лицо, и крышку от кастрюли в руке. Остыл. Вернулся на место.              — Дорогая, не преувеличивай, — начал он спокойно. — Хочешь ему что-то запретить? Он не станет слушаться. Ты же знаешь, он всегда был упрямым. Сам по себе. Сейчас уже поздно воспитывать — надо принимать, что есть.              — Ага, принимать, — прошипела мать. — Значит, довоспитывался со своим доверием! Да ему ремня надо! Тогда бы понял, что к чему!              — Марина, мы тоже курили в его возрасте. Это нормально, подростки пробуют. Мы выросли, и он тоже перерастёт.              — Саша! Очнись! — она повысила голос, резко и резко. — Вспомни, где мы росли! В какое время! Мы курили, потому что выбора не было! Потому что либо ты приспосабливаешься, либо тебя сжирают! Мы выживали, твою мать! А он?!              Она резко повернулась к сыну, и театрально вскинула руки:              — «Ой, по матеше много задали, пойду покурю!» Серьёзно?! Жизнь у тебя тяжелая. Ты растёшь в нормальной семье, — продолжала мать. — Мы дали тебе всё, что могли. Кров, еду, школу, одежду, заботу, поддержку. Вот что тебе ещё надо, а?!              Саша молчал. Смотрел мимо, как сквозь неё. Не потому что было всё равно, а потому что знал — бесполезно. Что бы он не сказал — победителем не выберется. Он скорее, слушал и наматывал на ус: как много оказывается можно узнать о собственных родителях в ссоре.              Отец Саши попробовал снова — бархатисто, почти шёпотом:              — Марина, давай оставим это до завтра. Ты устала. Поздно. Наверняка, хочешь спать…              — Заткнись! — рявкнула она. Вся напряглась, потом — короткая пауза. И через зубы: — Господи. Вышла замуж за идиота. Сначала вышла, а потом родила такого же.              — Марина, ты перегибаешь, — теперь в голосе отца уже не было мягкости. Глухо, с нажимом.              — Конечно перегибаю! — закричала она, заходясь, — Ты-то вечно на своей работе, зажимаешься там с секретаршами, а я тут сижу, тяну двух спиногрызов на себе, один из которых уже метит в маргиналы!              Уловив, что «лекция» закончилась, а разговор перешёл в более личную плоскость, Саша тихо выскользнул из кухни. Родители и раньше ссорились, но обычно за закрытой дверью спальни, на приглушённых тонах. Так откровенно, агрессивно, на всю квартиру — ещё никогда. Или, по крайней мере, он не слышал.              Сейчас ему хотелось быть где угодно, только не здесь. Где-нибудь подальше. На воздухе. На свободе. Один… или с Адамом?              В кармане завибрировал телефон. Саша выудил его и, нахмурившись, остановился у гостиной. Уведомление от Адама:              «Перезвоните мне пожалуйста…»              Он тут же нажал вызов. Даже одного гудка не прошло.              — Сань, это пиздец, — услышал он в трубке запыхавшийся голос. — Я из дома сбежал. Можно у тебя сегодня перекантоваться?              Саша вздохнул. Из кухни донёсся звон разбитой керамики — что-то полетело или упало.              — У меня точно не получится, — сказал он почти шёпотом.              — Бля… На вокзал что ли ехать?.. — пробормотал Адам, словно вслух думая.              Саша оглянулся на коридор. Пару секунд молчал. Потом:              — Подходи к моему падику. Я сейчас выйду.              Саша не знал, что будет делать. Сбегать? Или просто выйти прогуляться? Не знал, как помочь Адаму, да и себе, если честно, тоже. Но знал одно точно: в этой квартире он оставаться не хочет. Не сегодня.              Вскочив в комнату, Саша схватил со стула рюкзак, вывалил на стол учебники и тетради. Быстро закинул внутрь то, что казалось необходимым: зарядку, наушники, бутылку воды, кошелёк, запасную футболку, трусы. Чёткого плана у него не было, списка на случай побега — тоже. Так что он просто брал то, что вспомнилось.              — А уже можно идти есть?.. — раздался с кровати тихий голос.              Саша обернулся. Катя сидела, свернувшись калачиком, прижав альбом к груди. На лице — испуг и следы слёз. От маминых криков она, кажется, забилась под одеяло и теперь боялась выйти даже в коридор.              — Родители пока разговаривают, — ответил он, не зная, как объяснить происходящее. — Скоро позовут тебя.              — А ты?.. — её голос дрогнул, словно боялась услышать ответ.              И Саша не знал, что сказать. Что он уходит без понятия, когда вернётся? Что в этом доме он чувствует себя пустым местом, бесполезной мебелью, об которую только спотыкаются? Что впервые за долгое время поймал себя на мысли: а можно ли вообще назвать это место домом?              Но как сказать это шестилетней девочке? Сказать правду? Она бы не поняла. А врать он не умел. Во всяком случае, не ей. Поэтому он сделал то, что у него получалось лучше всего — промолчал.              Словно спрятавшись в этом молчании, Саша быстро сменил домашние шорты на спортивки, натянул толстовку, закинул рюкзак и вышел. Крики с кухни не стихали. Скандал, кажется, достиг апогея — даже через закрытую дверь голос матери звучал так, будто она стояла за спиной.              Он спокойно обулся, не торопясь. Дверь за ним закрылась без хлопка.              «Где бы я ни оказался, сегодня им точно не до меня».              Под подъездом уже сидел Адам. Взвинченный, дрожащий — он походил на потерянного оленёнка, что выскочил на шоссе и теперь не знал, куда бежать. При нём — ничего, кроме олимпийки, что безжизненно висела на плечах. Он выглядел так, будто только что потерял семью. И, пожалуй, это было не так уж далеко от истины.              — С рюкзаком? — удивился он. — Ты что, тоже сбежал?              «Блять, а он что думал? Что я просто выйду покурить и вернусь?» — с насмешкой подумал Саша.              — Да там… — начал было он, но осёкся. Говорить о своей семье он не привык, да и сейчас никто вроде не спрашивал. Саша отмахнулся: — Подумал, что не знаю, когда вернусь. Ты ведь тоже не просто прогуляться вышел. Я тебя одного не брошу.              Адам снисходительно усмехнулся, но внутри у него всё вспыхнуло, как костёр от искры. От этих слов, от того, что Саша здесь, рядом. Даже в этом холодном, гниющем подвале жизни горел маленький, но настоящий огонёк. Эльза была права: настоящих друзей надо держать крепко. Особенно таких, которые уходят из дома ради тебя.              — Давай просто напьёмся, — выдал он с натянутым спокойствием. — На трезвую уже не вывожу.              Саша почесал подбородок.              — Давай. Но сначала — супермаркет. Надо что-то найти на ужин.              — Ты хотел сказать: «на закусь»? — усмехнулся Адам.              — Ага.              Бутерброды из магазина и батон с дешёвой намазкой оказались на удивление сносными. Лучше любой пиццы или бургера. Простая, бессмертная классика. В торговом центре почти не осталось людей — работал только супермаркет. Парни устроились на лавке напротив огромного аквариума с рыбами. Плавное движение воды и бликов успокаивало, почти убаюкивало. Но ели они жадно, будто голодали весь день.              Когда еда закончилась, они сходили за добавкой — всё аккуратно легло в рюкзак Саши. Кто знает, куда занесёт, но оба уже верили: завтра эта еда точно пригодится.              Покончив с «ужином», они вышли наружу — как вялые тени, волоча за собой усталость и злость. Воздух был насыщен промозглой октябрьской сыростью, и даже одежда не спасала. Ночь окончательно захватила город, обволакивая всё липким полумраком. Над парковкой навис полумрак, редкие фонари дрожали в густом тумане. Торговый центр, с погасшими экранами и пустыми фасадами, теперь напоминал локацию из фильма про постапокалипсис.              Небо нависало низко, тяжело. Оно кипело облаками, будто буря уже началась, но решила выждать.              Адам достал последнюю сигарету, покрутил её в пальцах, закурил.              — Такой паршивый день, — сказал он, выпуская дым, — и такая напряжённая ночь.              Саша, прищурившись, посмотрел на небо. Там, между облаками, молния беззвучно вспорола тьму.              — Сомневаюсь, что мы сегодня уснём, — тихо бросил он.              Дым растворился в сыром воздухе. Район дышал шумом далёких машин, бетонным эхом панелек, свистом ветра, что пробирался между безмолвными дворами. В этой тишине что-то росло — глухое, вязкое, как сгусток тревоги, заползающий под кожу. Казалось, ночь медленно, но неотвратимо собирается их проглотить.              Порыв ветра кинул в лицо ледяные капли. Адам взглянул вверх — снова короткая вспышка молнии, и снова — никакого грома. Буря будто ждала. Парковка замерла в мёртвой тишине.              — А ты вообще сильно устал? — невзначай спросил Адам.              — Морально — да, но спать не тянет, — пожал плечами Саша. — Спроси ещё раз, когда мы напьёмся.              Адам довольно кивнул и покосился на тележку, что стояла рядом. В голове тут же мелькнули те самые сохранёнки из соцсетей — фото юности других, с дымом, неоном, бегством, бессонными ночами и лёгкой безнадёжностью. Он усмехнулся про себя. Жизнь пахла свободой: сбежал из дома, стоит у закрытого торгового центра, курит последнюю сигарету и верит, что впереди только хорошее. Оптимизм? Нет. Надежда. Тот самый странный свет, который теплит грудь, даже когда ты на дне. Теперь он — тот самый подросток с сохраненок. Тот, на кого раньше смотрел с завистью, а теперь эти слова цитат про него.              — Прокатишь? — бросил он Саше.              Саша с горькой улыбкой кивнул в сторону тележки, мол, залезай.              Адам тут же выкинул бычок и ловко, хоть и не без усилий, закарабкался внутрь. В груди заиграл адреналин, жажда безумия, безрассудства. Саша крепко схватился за ручку и уверенно рванул вперёд. Тележка загрохотала по асфальту, колёса стучали на ямах и трещинах. Эхо разносилось по пустой парковке.              — Ю-у-у-ху! — закричал Адам, как ребёнок, охваченный восторгом. — Всегда мечтал это сделать!              Плевать, какой был день, месяц, год. Сейчас не было ничего, кроме этой ночи. Ни школы, ни родителей, ни долбаной реальности. Плевать. Вот она — свобода. Он, друг, тележка и ночь. Он — тот, кем всегда хотел быть.              У самой границы парковки они остановились, вывалились из смеха обратно в тьму. Тележку оставили на углу, а дальше они двинулись к ларьку. Тот должен был закрыться с минуты на минуту.              Саша быстро озвучивал стандартный набор, а продавщица с каменным лицом ходила вдоль полок. Сидр для Саши, пиво для Адама, поллитра водки.              — Что-нибудь ещё? — пробурчала она, едва глядя.              — Давайте… — Адам задумался. — Два энергетика, по ноль три.              Они рассчитались и вышли, натягивая капюшоны.              — Куда теперь? — спросил Адам, когда Саша прибавил шагу.              Скоро начнётся ливень. Это чувствовалось в тяжёлом, наэлектризованном воздухе — мелко моросило. Надо было где-то отсидеться, укрыться, хотя бы до утра. Ночь сулила холод и дождь, а они — с голыми руками, в тонкой олимпийке и толстовке, против осени.              — Думаю, в подъезде посидим. В тепле, в тишине, — сказал Саша.              Уговаривать Адама не пришлось. Аргумент был железный.              Но куда? Домой — не вариант. Ни к Саше, ни к Адаму. Дом сейчас был не местом, а проклятием. Возвращение туда ощущалось признанием, что ты проиграл. А они не проиграли. Пока нет.              Значит, не в свой подъезд, просто в любой. Наугад, как повезёт. Может, кто-то вышел покурить и дверь не захлопнулась. Может, где-то ещё горит свет и работает домофон с магическим кодом из трёх цифр, который сработает.              Так и шатались по району в поисках «привала», пока, проходя мимо очередной девятиэтажки, не услышали писк домофона. Саша тут же развернулся и рванул к двери, стараясь не побить бутылки в рюкзаке, что звенели на всю округу. На крыльце как раз появился мужчина. Он окинул Сашу ленивым, но подозрительным взглядом, словно ждал, что тот, заметив его, испугается и исчезнет. Но Саша только перехватил дверь и, не моргнув глазом, пробормотал:              — Фух, успел… — он победно улыбнулся и, кивнув мужчине, добавил: — Извините, ключи дома забыл.              Врал он паршиво, но, кажется, мужчина поверил. Или решил не заморачиваться из-за какого-то пацана, шатающегося под дождём.              — А в рюкзаке сервиз? — фыркнул тот, теперь уже скорее снисходительно.              — Угадали, — усмехнулся Саша.              Мужчина сошёл с крыльца. Победа.              Адам поспешил за Сашей, хлопнув того по плечу. Он чувствовал себя неловко — никогда раньше не шастал по чужим домам. В голове крутились истории от Криса: про «старух с вениками», про разборки, про подростков, которых гоняли из подъездов как собак. Он уже ждал, что сейчас откуда-нибудь вынырнет бабка-домовой и начнёт читать мораль. Но подъезд встретил их тишиной.              Саша проскользнул внутрь с привычной невозмутимостью. Шёл так, будто это и правда был его подъезд. Без страха, без смущения. За свою жизнь он знал всего три: коммуналку в детстве, свой, и подъезд Адама. Этот был, пожалуй, похож на последний, только чище. Без мусора, шприцов и бутылок на каждом шагу. Улучшенная версия. Место, где не нужно ждать, что из тьмы вынырнет торчок, требующий «поделиться территорией».              Дверь захлопнулась за их спинами, погрузив в полумрак. Где-то в углу мигала тусклая лампочка. Воздух пах сыростью и старостью. Стены до половины выкрашены облупленной зелёной краской, выше — грязноватая штукатурка, вся в трещинах и пятнах. Всё знакомо и одновременно чуждо. Запах бетонной пыли, ржавого железа и старых проводов.              Адам первым сел на холодные ступени и прислонился к стене. Саша устроился рядом, облокотившись на колени. Тишина. Только где-то в глубине дома — еле слышный шепот. Или это дождь начинал накрапывать?              — Странное место, — пробормотал Саша, уставившись на облупленную стену. Странное, потому что не его. Или потому что слишком спокойное. Здесь не было ни тревоги, ни злости — только пустота. А пустота его напрягала.              — Похоже на… дом, — отозвался Адам, доставая сигарету из новой пачки. С коротким щелчком зажигалки он закурил.              И правда — дом. Только без крика матери, без вечного страха. Раньше он часто забывал ключи и сидел под дверью, пока мать не возвращалась из школы. Подъезд был как приёмная в аду, а тут… почти уютно. Примерно как с Эльзой в сентябре, когда он впервые пришёл к ней, слушал про краску для волос и пирсинг. Она была единственным, что нравилось ему в их доме. А тут — ни Эльзы, ни её мутного парня, ни голосов. Только покой.              «Хорошо», — подумал он и с лёгкой улыбкой поднёс сигарету ко рту.              Затянув в себя терпкий дым, Саша достал из рюкзака банку сидра. Ему нравился сидр. Адам всегда дразнил его за это: «как девчонка», — говорил. Саша в ответ только пихал его локтем под рёбра. Сейчас Адам молчал.              Саша не собирался напиваться в хлам, вырубаясь прямо в подъезде, но и быть трезвым ему становилось всё тяжелее. Если бы была воля, он бы и не просыхал вовсе. Пить было приятно: в голове сразу становилось тихо. Полный релакс.              Адам косился на яркую банку, потом без слов полез в рюкзак. Пшик — и он отпил, слизывая пену с губ. Казалось, он пил пиво просто потому, что оно горькое и ему не положено наслаждение. Он должен страдать. И делает это с удовольствием.              — Нам же завтра в школу, да? — неожиданно сказал Адам, вытирая подбородок. Удивительно, что сам заговорил. Последние три часа только и делал, что пытался не думать об этом.              Саша кивнул.              — И мы пойдём?              Саша молчал. Он не хотел решать это сейчас, но и откладывать было некуда. Школа начнётся через девять часов. Этого едва хватит, чтобы поспать, а ему ещё сестру отвести, да и одет он по-домашнему, в рюкзаке ни одного учебника. Какая, к чёрту, школа? Адам что издевается?              И всё же… Адам хотя бы думал наперёд, а Саша — просто жил моментом. В этот раз они поменялись местами.              Он отпил сидр. Мысли текли вяло.              «Школа, школа…»              Какие у них вообще варианты? Прийти туда, сделать вид, что всё нормально и быть пойманными на входе? Или продолжать шастать по чужим подъездам, выживая, как беспризорники? У них ни денег, ни одежды, ни сил. Хуже бомжей. А дальше что? Жить от заката до рассвета? Прожигать молодость в подвалах и подъездах, цепляясь за любой повод не возвращаться? Без документов, без жилья, без планов?              Бред. Все эти истории про побеги — романтика только до первой реальности. А потом — розыск, опека, пустота и испорченная навсегда репутация. Разве они этого хотели? Адам — может быть. Он сбежал как протест: всегда сначала делает, потом думает. Эмоциональный до костей. Но неужели он сбежал насовсем? Они сбежали?              Саша вообще не сбегал. Просто вышел «погулять», пока родители скандалили. Без грандиозных планов, без революции, без стратегии на ближайшие десять лет. Он просто пошёл за Адамом: поддержать и составить компанию.              Саша никогда не думал о побеге. Да и к чему? Всё успокоится, родители остынут, Адам придет в себя и всё снова будет как раньше. Или почти. Только вот когда это «снова» наступит? Может, вообще не наступит. А решить может только Адам. Один он.              А Саша… Саша будет с ним до конца. Против учителей, против родителей, против всей семьи Адама. Потому что Адам — самый близкий ему человек, самый дорогой, бесценный. Он отдаст ему последнее. Будет делить с ним кровать, еду, зубную щётку — что угодно. Всё, что есть у Саши, — есть у Адама. Их дружба зашла слишком далеко. Адам, наверное, второй в его списке приоритетов. Сразу после него самого.              Саша сидел, растворённый в сером, безликом мире подъезда, и смотрел вперёд из-под полуприкрытых век. Взгляд был расфокусирован, текуч, будто скользил по воздуху, не цепляясь ни за что. Грубая штукатурка, непристойные надписи нацарапанные ключом, вдавленные в бетон жвачки, тонкая трещина в стекле над дверью — всё сливалось в одно пятно, не вызывая ни раздражения, ни интереса.              Внутри гудела пустота. Мысли мелькали, как мелкие рыбёшки, и тут же исчезали. Он не хотел думать — ни о сейчас, ни о прошлом, ни, тем более, о завтра. Хотел разве что спать, но старался держаться.              Он чувствовал на себе острый, пронизывающий взгляд, который будто раздевал до костей. Адам смотрел на него долго, внимательно, до молекул. Молча. Без эмоций. Просто смотрел, пил, зевал и медленно моргал.              Саше не хотелось пустых разговоров. Особенно оголять нутро. Особенно сейчас. Внутри — не любовь, не мечты, не планы. Внутри — раздражение от мерцающей лампочки, желание скинуть промокшие кроссовки и открыть водку. О таком говорить не хотелось.              Наверное, если бы Адам рассмотрел его чувства сейчас, он бы тряхнул его за плечи и закричал: «Как так?! Не хочешь говорить о том что на уме мне?! Своему лучшему другу?! А кому тогда?» Вот Саша и молчит. Потому что в голове свалка, а не что-то важное. Адам часто спрашивал: «О чём думаешь?» и Саша отмахивался: он не думал ни о чём достойном ответа.              Он сидел без единой эмоции, не решаясь встретиться с серыми глазами, которые, казалось, знали его лучше, чем он сам.              В голове у Адама тысяча незаданных вопросов, но слов не хотелось. И не нужно было. Молчание между ними не давило, напротив — укрывало куполом, под которым всё было понятно и без слов. Адам хотел быть ближе. Понять. Прочитать всё, что Саша скрывал даже от себя. Между ними словно стояла невидимая стена. Не конфликт, а крохотная, как заноза, недосказанность.              Адам смотрел — и тревоги в нём оседали. Сердцебиение замедлилось, мысли, до этого мечущиеся, угомонились. С Сашей было просто хорошо. Это «хорошо» напоминало одеяло в которое закутываешься как в кокон и просто хочешь валяться в кровати все выходные. Саша был его штилем. Адам не пытался назвать это чувство, не вешал ярлыки, не ставил рамки. Если «хорошо», то зачем разрушать?              Он склонился ближе. Щека коснулась щеки — шершавой, родной. Саша вздрогнул, но не отстранился. Замер.              Время растаяло. Адам слушал его дыхание, настраивая своё. Ритмы сбивались, сливались. Было всё равно. Он просто чувствовал. И всё-таки — он хотел большего. Хотел оживить то, что давно пульсировало внутри. Вспомнил их первый поцелуй: вечер, мягкие губы, запах алкоголя, жаркое безумие. Тогда он не знал, что спустя месяц будет снова сидеть рядом, жаждая того же. Жаждая губ, вкуса, тепла.              Адам медленно скользнул щекой, нащупывая губы Саши. Тот дёрнулся, но Адам мягко положил ладонь ему на лицо. Он губами коснулся уголка рта с ароматом сидра. Саша вдохнул. Горький запах дешёвого алкоголя, тёплое дыхание.              В голове у Адама — отсчёт. Раз. Два…              И вдруг — за спиной скрипнула дверь. Глухой звук ударил по тишине. «Их» мгновение разлетелось в прах.              Парни даже не обернулись. Так и сидели, щека к щеке, как напуганные кролики, будто надеялись, что их не заметят.              — Вы что, черти, творите?! — пронзительно визгнул женский голос.              Адам отпрянул как ошпаренный. Глаза метались по стенам, лишь бы не встретиться с взглядом Саши. Стыд сжигал изнутри, но не за поступок или чувства — за то что их застукали. Эту женщину он тут же проклял.              Саша обернулся. У лифта стояла полная женщина лет шестидесяти, с выжженными осветлителем волосами, взъерошенными как трава после грозы, в засаленном махровом халате. Лицо налилось пунцовым, будто её разбудили и вытряхнули прямо из дешёвого сна.              Она смерила их долгим, липким взглядом, вдохнула и взорвалась:              — Половина двенадцатого, а они, паразиты, на весь подъезд орут! Надымили тут, хоть топор вешай! Мне дышать в квартире нечем, у меня дети! Уродцы малолетние! Марш отсюда, пока полицию не вызвала!              Адам мысленно сжался. Орут? Да они молчали как рыбы… Настроение провалилось ниже плинтуса.              Саша резко отвернулся, будто ставя точку, но женщина не унималась. Она шагнула ближе — босые ноги тяжело шаркали по бетону.              — Ах ты ещё и отвернуться смеешь?! — её голос стал ещё пронзительней. — Вон отсюда! А то сейчас сама за шкирку поволоку!              Она нагнулась, выхватила из-под двери пустую бутылку, покрытую пылью, и с грохотом швырнула её на ступени. Та покатилась вниз, звеня и стуча.              — Быстро! Пошли вон!              — Да, да… извините, — буркнул Саша, вскидывая рюкзак и поднимаясь. Это было не похоже на него. Не спорил, не хамил — просто устало ушёл в себя. Хотелось выругаться, плюнуть в пол, хлопнуть дверью. Но вместо этого он сказал: «извините». Как тень самого себя.              Адам медлил. Его глаза метнулись к женщине, потом — к Саше. Злость, смешанная с немым отчаянием, дрожала в его взгляде. Он будто спрашивал: «Неужели мы вот так просто уйдём?» И в голубых глазах Саши уже был неоспоримый ответ.              Ещё один резкий выпад женщины расставил точки. Она уже шагала к ним, загоняя вниз по ступеням, как с вилами на изгнание.              — Чтобы я вас тут больше не видела! — крикнула она вдогонку.              Домофон пискнул. Дверь подъезда со стуком захлопнулась за их спинами, отрезав сомнительное тепло этого «дома».              Ветер гулял по пустым аллеям, носился вдоль тротуаров, завывал в кустах, подбрасывая сухие листья под ноги. Он заставил Адама поёжиться, дрожью пробежал по телу, заставив крепче вцепиться в молнию олимпийки. Воздух был влажным, пробирающим до костей.              Как только они сошли с крыльца, лица коснулись первые капли. Мелкий дождь, но острый, почти невидимый, пробивался сквозь тишину ночи, впитывался в кожу, стекал по щекам настойчивыми дорожками. Саша сразу натянул капюшон, опустив его почти до бровей, но толстовка не спасала — промокала.              — Прекрасная ночь, — саркастично бросил он, прикрывая сигарету ладонью и чиркая зажигалкой.              Адам нащупал в кармане пачку, но тут же отбросил мысль о сигарете. Вместо этого отпил из банки. Противный вкус дешёвого пива резанул по нёбу, вызвав непроизвольную гримасу. Раньше казалось вкуснее.              — И куда дальше? — поёжившись, Адам бросил взгляд на Сашу.              — Не знаю, — тот пожал плечами. — Просто идём, всё равно ноги затекли. Не собираюсь тут до утра куковать. По пути и решим.              Он не собирался бродить под дождём всю ночь. Их хватит на час — максимум. Вряд ли удача улыбнется второй раз: второго уютного подъезда не будет, но домой — даже не вариант.              Ночью район превращался в набор одинаковых бетонных коробок и аллей с тусклыми фонарями. Как муравейник: коридоры, тоннели, бесконечный лабиринт, в котором, кажется, кроме них двоих никого нет. Но из лабиринта был выход.              Пробравшись сквозь микрорайон, парни вышли к длинному проспекту. Он сиял, как витрина большого города. По нему, с равными промежутками, одна за другой мчались машины. Сомнений не было: уличные гонки. Глядя им вслед, казалось, что город живёт, он не спит. Просто нужно сделать шаг в сторону и попадёшь в другой мир, где всё пульсирует, сверкает, обещает.              Бродить по соседним кварталам не хотелось совсем. Там те же панельки, та же серая скука, и местные «интеллигенты» в спортивках, с которыми в последнее время им слишком часто приходилось пересекаться.              Адам свернул на перекрёстке. Шёл вперёд, точно зная, что где-то там будет следующий поворот. Потом ещё один. Как игра: делай выбор, двигайся, иди до конца. Эта игра ему нравилась. Она была про свободу. Улица веяла беззаботностью, и больше не нужно было оборачиваться на каждый шорох. Район всегда пугал — всё слишком близко, всё слишком знакомо. А здесь, на проспекте, можно было дышать. Настоящим, дождевым воздухом: свежим, независимым.              Раньше Адам не гулял ночью, но всегда представлял себе это чувство: ветер, холод, редкий свет, мокрый асфальт — и ты один. Хозяин момента. Владелец реальности, где только ты решаешь куда идти дальше.              Саша шёл рядом, молча разделяя его настрой. Для него всё это — одиночество в ночи, «свобода», неопределённость — были чужды. Он только-только привык к той жизни, что имел, а теперь нужно опять начинать с нуля? Нет уж. Бессмысленно. Он, конечно, понимал Адама и тот филигранный пиздец, в который он угодил, но с подростковым максимализмом Саша не дружил, да и кидаться в крайности — точно не его. Хотя Адам вроде пока громких заявлений и не делал.              Даже с холодной головой, Саша всё равно хотел быть рядом. Хотел знать, что с Адамом ничего не случится, что он не угодит в новую авантюру, не продаст себя ради выживания. Саша был готов отдать Адаму всё, что у него было: последнюю сигарету, глоток воды, дырявые носки, душевное спокойствие. Всё. Безвозмездно. Лишь бы Адам остался Адамом, а не стал окурком, сгоревшим до фильтра.              Вдруг дорогу, заволочённую туманом, пронзил всплеск света — неоновая вывеска вспыхнула впереди. «Клуб «Помада» — вычурные алые буквы мягко светились на фоне тёмного фасада. У входа толпились трое мужчин, курили. Из дверей просачивалась глухая ритмичная музыка, вибрирующая басами.              Саша скользнул взглядом по вывеске, пытаясь вспомнить, почему ни разу раньше не замечал этого места. Оно же буквально под боком. Клуб — в спальном районе? Странно. Он же здесь гулял. Или, может, просто ни разу не поднял глаза? Хотя может, клуб просто открыли недавно.              — Сань, давай зайдём? — внезапно выдохнул Адам. Его голос дрожал от холода и усталости. — Я уже, блять, не могу идти в никуда. Мерзну, дрожу, как побитая собака. Ну хотя бы ненадолго — согреемся и дальше.              Саша кивнул. Клуб — последнее место, куда бы он добровольно пошёл. Лучше уж вокзал, или даже аэропорт. Про все злачные заведения города он уже наслушался от Юли — главной тусовщицы класса, если не всей школы. Но про этот — тишина. Значит, ничего страшного. Или просто новенький. Он и сам уже не мог: тело налилось усталостью, голова гудела, и если бы можно было лечь прямо на тротуар — он бы лёг.              Парни синхронно шагнули к дверям, притягиваемые теплом и музыкой. У входа — ленивые, оценивающие взгляды. Мужчины курили, провожая их глазами, но никто не остановил, не спросил ни про документы, ни про плату. Это должно было насторожить, но уставший мозг Саши зацепился за мысль и тут же её отбросил. По рассказам Юли, в маленьких клубах никто не парится с фейс-контролем.              «Ну и ладно, — мелькнуло в голове. — Нет — и хорошо.»              Внутри тепло окутало их сразу, как одеяло. Дождь, ветер, ночная дрожь — всё отступило…