История одной олимпийки.

      Где-то под одеялом раздражающе запищал будильник — его тут же прихлопнули. Саша вынырнул из дремоты, но не пошевелился, по-прежнему обнимая Адама и прислушиваясь к звукам в комнате. Рядом на кровати зашевелились, а затем — пинок в бедро, от которого Саша рефлекторно сжал челюсти.              — Да ёбаный нахуй! — красочно выругался Стас, споткнувшись о него.              Раздражённо сопя, он перешагнул через Сашу и подошёл ко второй кровати. Раздалась короткая, звонкая пощёчина.              — Мелкий, блять, подъём, — прошипел он Игорю.              Тот что-то пробормотал, натянул одеяло повыше, но Стас не отставал и начал яростно тормошить его.              — Чего ты от меня хочешь? — вырываясь из полудрёмы, проворчал Игорь.              — Семь часов, доброе утро! — язвительно сообщил Стас. — Ты вообще что с этими голубками делать будешь, а? Они в школу собираются? Или ты их на ПМЖ пустил?              Игорь недовольно застонал и повернулся на другой бок. Саша чувствовал его испепеляющий взгляд, но прикинулся спящим. Адам, кажется, и правда глубоко спал, наплевав на шум и будильники, будто собирался проспать ближайшие пару дней.              — А что ты хочешь, чтоб я сделал? — буркнул Игорь, не открывая глаз. — Пусть спят. И я заодно посплю.              — Игорь, ебать тебя в рот… — Стас снова шлёпнул его. — Я тоже вчера бухал, но встал и собираюсь в школу. Потому что это, мать его, наша обязанность. Пусть твои «друзья» хоть совесть имеют и берут отвественность. Или не пьют, если не умеют.              Саша глубоко вдохнул. Сейчас он скорее хотел бы взять ответственность за то, что не пойдёт в школу. Да и за Адама, пожалуй, тоже.              — Стас, отвали, — буркнул Игорь. — Куда ты хочешь, чтоб они пошли? В школу? К первому уроку? Ты издеваешься? У них даже вещей нет. Пусть выспятся, а потом я с ними разберусь.              Стас уже раскрыл рот, но Игорь заговорил первым — теперь резко, с нажимом:              — Или ты хочешь, чтоб сейчас вся семья шастала по квартире, а вместе с ними два незнакомых парня? Ахуенное будет утро, отвечаю. Я лично перед родителями за них пояснять не собираюсь. Пусть сначала все свинтят из дома, а потом и мы.              Стас зло фыркнул, протопал к своей кровати.              — Лучше б ты свою девушку привёл, а не этих двух, — бросил он с укором.              — Да с тобой приведёшь… Потом ещё перед ней извиняться, — пробормотал Игорь и отвернулся к стене.              — Ты мне тут поговори ещё. Потом прибежишь, как миленький, за телефоном — сердечки слать. А я, между прочим, могу и санкции ввести. Это вообще мой телефон. Так что вставай, давай. Там твоя ненаглядная уже заждалась.              — Я тебе сказал: приду позже. Если Ася будет спрашивать — передай. И не мешай спать. Заебал.              — Ну-ну, — цокнул Стас, и перепалка стихла.              Он ещё долго вяло ходил по комнате: собирал рюкзак, надевал один носок, потом второй, снова садился, снова поднимался…              Саша окончательно проснулся, когда в комнате наконец воцарилась тишина. Игорь свернулся калачиком, явно не собираясь вставать. Саша невольно улыбнулся от его безмятежности. Хотел было подняться, размять затёкшее от жёсткого пола бедро, но вовремя осёкся.              Адам спал, прижавшись к нему и спокойно сопел прямо у уха. Саша обнимал его осторожно, почти благоговейно. Убирать руку не хотелось. Он помнил, как ночью подвинулся ближе, как обнял, как вдыхал его запах… Тогда это не казалось странным. И сейчас тоже нет. Казалось, наоборот — самым естественным. Саша вообще не любил прикосновений, но будто что-то в нём сломалось за эту ночь. Если бы мог, он бы и не отпускал его вовсе.              Наконец пересилив себя, он нехотя убрал руку с живота Адама и потянулся за телефоном. Половина одиннадцатого. По ощущениям, Стас ушёл буквально минуту назад. Саша только моргнул — и вот уже почти три часа прошло. Зато, похоже, выспался. Протерев лицо ладонью, он перевернулся на спину и уставился в потолок.              Сегодня Саше впервые за долгое время приснился сон. Цветной. С Адамом. Это был тройной шок, особенно для него. Правда, как он ни старался, вспомнить сюжет не смог. Сны снились ему редко, может, раз в пару месяцев, и те были мутными, бесцветными, бессмысленными — чаще про школу или плавание. А тут — будто целый фильм, длинною ночь: яркий, увлекательный, с таким сюжетом, из-за которого просыпаться по-настоящему обидно. Но как это часто бывает — стоило открыть глаза, и всё пропало. Даже лица не запомнил.              Зато Саша помнил, как душно было ночью. Как около четырёх утра Стас встал и распахнул балкон — от этого Сашу продуло, и он, сам не осознавая, прижался ближе к Адаму. Помнил, как от перегара, висящего в воздухе, жгло ноздри, и как пришлось дышать ртом. Помнил утреннюю стычку Стаса с Игорем, потом — какие-то разборки на кухне, крики всех возможных тембров, разносящиеся по всей квартире.              Он вообще не мог поверить, что на пятидесяти квадратах могут уживаться шестеро человек, да ещё с такими характерами. Это не квартира, а воплощённый хаос. Утром не было варианта не вляпаться, и Саша был рад, что хотя бы не участвовал в этом представлении.              На кровати послышалось копошение — Игорь перевернулся от стены. Саша мельком взглянул и неожиданно встретился с его холодными, серыми глазами. Похоже, Игорь давно не спал.              — Как спалось? — сухо пробурчал он.              — Лучше, чем могло быть на улице, — отстранённо отозвался Саша.              — А дальше что?              Вопрос застал врасплох, но Саша знал: Игорю не нужны слова, чтобы понять. Поэтому просто сказал первое, что пришло в голову:              — Не парься. Сейчас уйдём. Хватит уже этой бродяжной жизни — пора как-то серьёзнее всё решать. Но спасибо, что приютил.              — Да я не выгоняю…              — Ага. А потом Стас ночью мне ебало набьёт, — усмехнулся Саша. — Эта квартира слишком тесная для восьмерых.              — Она и для четверых была не очень, — фыркнул Игорь.              Саша осторожно отодвинулся, вытаскивая из-под Адама затекшую руку. Тот что-то сонно промямлил. Саша мягко уложил его голову на подушку, потер глаза и встал.              — М-м-м, вернись… — еле слышно пробормотал Адам, жмурясь, хотя в комнате было пасмурно.              Саша обернулся и на секунду просто смотрел на него с теплом. Адам завернулся в плед, на лице — умиротворение. Спал он так сладко, как, наверное, не спал даже дома. Казалось, ему снилось что-то хорошее. Возможно, лучше, чем всё, что предлагала ему реальность. Саша едва сдержал улыбку, но уголки губ всё же дрогнули.              Он не хотел его будить. Хотел оставить его в этом хрупком уютном сне. Но им и правда пора. Глубоко вздохнув, Саша лёгким движением потормошил его за плечо:              — Давай, подъем, соня, — ласково шепнул он, склоняясь ближе. Краем глаза уловил снисходительный взгляд Игоря.              Адам приоткрыл один глаз, как будто проверяя можно ли просыпаться. Выглядел он расслабленным, но слегка растерянным. Оглядевшись, уставился на Сашу, а тот в ответ — на него. Несколько секунд штиль: слов не было, но в молчании было что-то тёплое, почти неловкое.              — А мы где? — спросил Адам, нахмурившись.              Саша чуть склонил голову, губы дрогнули.              — А что ты помнишь последним?              Адам замолчал, будто пытался зарыться в складки памяти, но в голове — только клочья. Ночь осталась набором лоскутов: обрывки, вспышки, нити, символы. Всё рвалось, путалось. От одной попытки вспомнить уже болела голова.              — Помню, как были в клубе, — наконец выдохнул он. Видимо, это было единственное, в чём он был точно уверен.              «Ладно… — подумал Саша. — Пусть так. Пусть это и останется его единственным воспоминанием».              Игорь резко прервал тишину:              — Блять, ладно, парни, давайте собираться. Если повезёт, я ещё к четвёртому уроку успею.              Он вскочил и начал застилать постель, как будто каждое утро просыпаться посреди чужой драмы было для него уже привычным делом.              Саша ещё раз переглянулся с Адамом и поднялся, попутно размяв плечи. Твёрдый пол, как ни странно, пошёл на пользу спине, но местами всё равно ныло. Прохрустев суставами, он бросил взгляд на себя: футболка задралась, пришлось её поправить. Одежда выглядела так, будто её выжали вручную и повесили на батарею — вся в складках, с заломами на теле. От толстовки разило пепельницей.              Адам выглядел не лучше. Помятый, отёкший, с красным следом от Сашиной кофты на щеке. Даже олимпийке досталось. А волосы — совсем гнездо, ещё хуже, чем у Саши. Хотелось спать, а особенно — спать в объятиях Саши. Но вместо этого Адам зевал, старательно растирая глаза кулаками, и никак не мог прийти в себя.              Голова гудела, будто внутри целую ночь долбили молотком. Он снова зевнул, потёр лицо ладонями до красноты — без толку. Всё плыло, как в плохом сне.              Почему так хреново? Они же почти не пили. Ну, немного в подъезде. С водкой. Потом… коктейль. Или два? Сколько их было? Ощущение, будто он выдул весь бар. Горло пекло, будто сожжено смесью спирта и бензина. Или… всё-таки было вкусно?              Вспышка: мужчина. Смутный силуэт, какой-то разговор, в руке — стакан. Кажется, он угощал. Голос — низкий, тёплый, обволакивающий. Но в памяти больше всего остался собственный смех: громкий, безостановочный. А как его звали? Представлялся ли он вообще? Чёрт его знает. Да и плевать уже.              Ещё вспышка. Саша. Он что, весь вечер сидел за столом? Или танцевал? Нет, вряд ли. Но вроде был где-то рядом. Наверное. Или вообще не был. Почему он не остановил? Когда… что? Ничего не складывается.              Память снова вспыхнула — подъезд. Холод, металлический лифт. Ступени? Нет, это был другой подъезд. Игоря? Почему они оказались у Игоря? Саша его сюда притащил? Зачем? Они ведь не договаривались. Даже не обсуждали. Что вообще творит Саша? Как сюда замешался Игорь?              Боль кольнула в висках — организм будто отказывался выдавать ответы.              А там, в клубе… Что делал Саша? Где он был? Адам ощутил всплеск глупой, но яркой злости. А вдруг он просто… ушёл? Оставил его одного, с этим типом? Решил показать характер? Обиделся? Нет, ну Саша ведь не такой. Не мог бы… или мог?              Тьма. Дыра. Провал. Всё, что осталось — мутная жижа обрывков. Ничего цельного. Только калейдоскоп: Саша, мужчина, лестница, коктейль, Саша, бар, клуб. Снова и снова.              — Да какого хера… — сквозь зубы выдохнул Адам. Он стукнул кулаком по бедру — острая боль пронзила как разряд. Бесполезно. Даже собственное тело казалось чужим. Эта ночь — как чёрная дыра. Хотелось встряхнуть Сашу за плечи и вытрясти из него всё: ответы, правду, хоть что-то. Хотелось понять.              Подступила тошнота — в голове всё гудело. Он опустил лицо в ладони и тихо пробормотал:              — Да чтоб вас всех…              Саша тут же присел перед ним на корточки. Голос — осторожный, тёплый:              — Всё нормально? Живой?              — Да блять, нормально, — сорвалось у Адама. Он резко отвернулся. А потом пожалел. Хотел быть с Сашей настоящим — мягким, уязвимым, а не вот этим дерзким, колким, закрытым, которым он привык быть в обществе. Но уже поздно. Слова отравили воздух.              Игорь метался по комнате, будто что-то искал, но так и не находил. То открывал шкаф, то рылся в ящике стола, потом бросал всё, садился на кровать — и тут же снова вскакивал, исчезая в коридоре. Через пару минут возвращался и начинал всё заново.              Саша сидел у стола, неподвижно, как статуя. Он просто ждал. Ни желания идти в туалет, ни шариться по комнате — проще было сидеть с пустой головой, наблюдая за хаотичными движениями Игоря. Даже моргать Саше удавалось с трудом.              Адам прислонился спиной к кровати Стаса, подтянув колени к подбородку и обхватив их руками. Его голова медленно клевала вперёд, словно он мог уснуть прямо сейчас. Он часто зевал — широко, растянуто, будто надеялся выдавить из себя хоть каплю бодрости. От его зевоты начинали зевать и остальные: даже Игорь пару раз прикрывал рот рукой, что-то недовольно бормоча себе под нос.              Никто не говорил. Вся комната застыла в странном, тягучем ритме.              — Так, пока мама в спальне — выходим, — внезапно озвучил Игорь и хлопнул в ладони. — Обувь берите с собой, наденете у лифта.              Саша тут же вскочил, схватил рюкзак и, не колеблясь, протянул руку Адаму. Тот поднял щенячий, растерянный взгляд, будто просил помощи, но не знал, как её принять. Пальцы слабо коснулись ладони, жест получился вялым, почти символическим.              Тело его подводило полностью: руки висели, как тряпки, ноги ватные, будто принадлежали другому человеку. Даже попытка напрячь мышцы пресса обернулась ничем — внутри ощущалась пугающая пустота, анемия, будто организм взорвали изнутри.              «Что за херня?!» — раздражённо мелькнуло в голове.              Саша смотрел на его беспомощность и сдался. Подался вперёд, подхватил Адама подмышки и рывком поднял. Тот пошатнулся, едва не рухнув снова, но Саша успел перехватить его за плечи и удержать. Они замерли на секунду. Саша всматривался в лицо Адама, словно искал в глазах хоть тень прежнего — любую искру, — но там было пусто: серые глаза, мертвенно блеклые, как сосуды без крови. Не взгляд, а его обломок.              Что-то болезненно стиснулось внутри, но Саша не сказал ни слова — только крепче сжал его плечо, будто пытался вернуть друга прикосновением.              Они вышли из квартиры. Где-то обронили пару слов Игорю, разошлись в разные стороны. Игорь пошёл в школу, а они… им было не до школы.              Куда шли? Сами не знали. Под ногами грязные лужи, небо затянуто серым, где-то на подходе ливень. Но им было всё равно. Молча шли вперёд, не останавливаясь. Не потому что знали, куда — просто не могли стоять. Надо было идти, хотя бы ради того, чтобы не думать.              Адам шёл сквозь боль. Вязкую, тупую, выжигающую. С каждым шагом она будто впитывалась в тело глубже. Он привык: боль давно стала его фоном — и телесная, и душевная. Он был слеплен из неё. Но сейчас она была другой: глубокой, колкой, чёткой. И он понимал, откуда. Это было самое мерзкое — осознавать и не мочь отвернуться.              События ночи прокручивались в голове хаотично, как обрывки плёнки, которую кто-то беспорядочно мотает туда-сюда. Подъезд. Туман. Клуб. Игорь. Клуб. Снова клуб. Чёрт, что было в клубе?              Сколько он ни пытался вытянуть из памяти хоть что-то — не получалось. Пустота. Дыра в сознании, затянутая рваными нитками. Всё происходящее, как в бреду. Ни одной чёткой детали. Вроде вот он стоит у бара… а потом — будто щёлк — и Саша уже тащит его прочь, куда-то в сторону выхода.              «Саша? Как? Почему? Откуда вообще взялся?»              Адам, вроде, никуда не заходил, чтобы его оттуда уводили, а уволакивали — тем более. Или всё-таки заходил? Может, просто перебрал? Отрубился где-нибудь? Уснул в туалете или выключился на танцполе? Мысли текли вразнобой, туманно. Голова пустая, в ушах гудело. Он будто лежал на коленях у Саши — тот гладил его по волосам, что-то недовольно и мягко ворчал. Было ли это? Или уже придумал? Похоже на фантазию. Может, очередная картина, которую мозг нарисовал в попытке вытеснить реальное.              Но потом — вспышка. Картинка врезалась резко, будто кто-то сорвал покрывало. Кровать. Или диван. Липкая кожаная обивка, противная на ощупь. Слишком реальная, чтобы быть сном. Откуда кровать в клубе? Как Адам вообще туда попал? Хотелось всё это смыть с себя, стереть, выдрать из памяти, но вместо очищения приходили новые детали. Осязаемые. Живые. Грязные.              Руки. Потные. Мужские. Сколько их было? Две? Три? Адам не знал. Или не хотел знать. Голоса рядом, глухие, низкие, будто из банки. Потом вспышка — удар. Его прижали к стене, крепко сдавили горло. Шея болела до сих пор, особенно под челюстью. Возможно, остался синяк. Хотел проверить, но не решился дотронуться.              Поцелуи. Много. Слишком. Навязчивые, тянущие, будто кто-то с жадностью слизывает с тебя кожу. В губы, в шею, языком по ключицам — скользкие, вязкие, тяжёлые. Не возбуждающие. Омерзительные.              Он не сопротивлялся, просто лежал. Им управляли: бросили, как куклу. Раздели. Ткнулись в ухо, похабно шептали, смеялись. Кто-то смеялся особенно мерзко. И били. А он не оттолкнул, даже не вздрогнул — просто растворился в этом. В голове гул. Тело сдалось сразу, подчинилось, отстранённо выполняя то, что от него хотели. Оставались только рефлексы.              Было ли приятно? Местами. И больно. Приятно и больно одновременно, как дерьмовый коктейль из дешёвого рома и кислого сока. Может, это очередная выдумка? Сценарий из порно, который подсунул мозг? Нет. Те потные руки на обнаженном теле… Они не обманывали. Врезались в сознание намертво, а следом слова, удары, смех. Это было.              Изнасилование? Не то слово. Оно слишком аккуратное. Он даже не мог выговорить его. Оно застревало в горле, как кость. Его не изнасиловали. Его просто поимели.              Кто-то кричал. Он вспомнил это отчётливо. Мужской голос, надтреснутый, гневный. Кричали не на него — на кого-то ещё. Там был третий. Саша? Похоже. Что он там делал? Зачем пришёл? Почему кричал? Адам не знал. Дальше — пустота.              Свет. Холодный, белый, точечный. Яркий до отвращения, как в операционной. Это воспоминание застряло особенно крепко. Казалось, что лежит, как под наркозом. Всё вокруг — приглушённое, далёкое, как сквозь воду. И потом — Саша. Где-то рядом. Говорил ли он что-то? Не помнил. Скорее — молчал. Он всегда молчит.              Но Адам помнил прикосновения. Осторожные. Нежные. Не такие, как те. Совсем другие. Его касались не для того, чтобы брать, а чтобы… Чтобы что? Помочь? Сашины руки. Тёплые, шероховатые. Он трогал Адама так, будто боялся сломать ещё больше. И в этом прикосновении было больше тепла, чем во всех словах. Может, опять фантазия? Он столько раз представлял это, что теперь сам не мог отличить: было или нет. Но нет. В этот раз точно было. Он знал.              Значит, Саша видел. Всё. До последней грязной детали. Мужчин, Адама — голого, разбитого, уязвимого. Наверно, видел и порезы, и кровоподтеки на спине. Видел больше, чем Адам мог показать кому-либо. Видел всё, что Адам старался скрыть даже от самого себя. И ничего не сказал — до сих пор молчит. Спрашивать? Просить? Вытягивать из него слово за словом, как занозы? Не нужно.              Адам остановился резко, как будто его дернули назад. Саша шагнул вперед, обернулся, вопросительно посмотрел, но, как обычно, ничего не сказал. Адам уставился на него испепеляюще, почти яростно.              «Молчит, как всегда», — с горечью подумал он.              Голубые глаза, в которые Адам так привык смотреть с трепетом, теперь казались фальшивыми. Саша не умеет лгать, но утаивать правду — мастер. Вот и сейчас ведёт себя как ни в чём не бывало, вместо того чтобы прямо сказать: тебя поимели. Они же, чёрт возьми, лучшие друзья. Разве так можно? Это хуже предательства. Адам бы сказал.              Но это же Саша «язык проглотил блять» Савченко. Он будет молчать, даже если у него на глазах сгорит дом. Даже если это будет его дом. Да он и на допросе не расколется, если не захочет. Сволочь. С каких пор он стал бояться задеть чьи-то чувства? С каких пор ему стало не всё равно? С каких, блять, пор он решил, что лучше промолчать? Думает, что так будет безопаснее? Или считает, что Адам ничего не вспомнит, не спросит? Раньше ведь рубил правду в лоб, без сантиментов. А сейчас… молчит, прячется. Ладно. Пусть.              — Куда мы идём? — холодно спросил Саша, прерывая затянувшуюся игру в гляделки.              Адам заскрипел зубами. Его раздражало это спокойствие, эта невозмутимость — притворная или настоящая, он уже не знал.              — Домой, — бросил равнодушно, сдерживая вспышку ярости.              На лице Саши что-то дрогнуло. На секунду показалось, что он испугался: глаза стали большими, полными растерянности, как у приблудного кота.              — Нет. Нет… — тихо, но резко воспротивился он. Голос дрогнул. — Не домой, Адам. Только не домой.              Он вцепился в лямку рюкзака, словно она могла его удержать, и смотрел, не отводя взгляда, будто пытался пробиться сквозь чужое безразличие. Снова не понимал. И это непонимание сводило его с ума. Хотелось, чтобы всё было просто, как с Игорем: выложил эмоции на стол, разложил по полочкам, разобрался. А тут — глухая стена. Слишком сложно. Слишком чуждо. Он не умел по-другому.              Почему Адам хочет вернуться туда, откуда бежал? Туда, где его ломали? Где ненавидели, били, вытирали об него ноги? Неужели это всё ещё кажется ему лучше, чем та жалкая свобода, которая у них есть сейчас? Или дело не в этом? Неужели быть дома — даже в аду — всё ещё легче, чем быть рядом с ним? Почему Адам бежит от него?              — Мне нужно взять вещи, умыться, покупаться, — безо всяких эмоций отозвался Адам.              — Но потом ты выйдешь, да? — осторожно уточнил Саша. — Ты не останешься там?              Он сам не узнавал свой голос — тихий, надломленный, слишком личный. Даже той ночью, казалось, он держался крепче, а сейчас будто растекается по асфальту под дождём.              В его глазах зажёгся странный, нездоровый блеск. Всё спокойствие, за которым он так старательно прятался, треснуло, и вылезло наружу. Прошлая ночь что-то в нём сломала. Он уже не прятался за отстранённость — сейчас всё, что имело значение, это чтобы Адам его понял. Хоть немного. Хоть как-то. Будто они поменялись ролями — Саша беспокоился, метался, а Адам был равнодушен, отрешён. Это пугало сильнее всего.              Адам оглянулся. Вот он, дом. Десять шагов до подъезда, и — всё. Комната, стены, та самая дверь, которую он вчера показательно послал к чёрту. А теперь вернулся. Добровольно. Или… добровольно ли?              Сердце билось слишком быстро. Он не хотел возвращаться, ведь это плохая примета. Но Адам не верил в приметы.              — Там никого нет. — пояснил он, тихо. — Мать в школе, отец в больнице. Побуду там немного… пока смогу.              «А потом?» — эхом отозвалось в голове у Саши, и от этой мысли его передёрнуло.              Он вспомнил шрамы, порезы, фиолетовые пятна на коже, и мысль, что Адам снова идёт туда — в ту самую пекельную клетку — казалась невозможной. Он не мог. Он не должен. Настоящий Адам, которого он знал… Он бы боролся. До конца. Но сейчас в нём словно что-то потухло.              «Что-то не так», — мелькнуло в голове, но Саша был слишком слеп, чтобы понять, что именно.              — Приходи ко мне, — выдохнул он, вглядываясь в серые глаза, как в последний шанс. — Правда. Я что-нибудь придумаю. Мы что-нибудь придумаем. Мы ведь выкарабкивались и не из такого дерьма. Главное — вместе.              Он запнулся, сжал губы, потом тихо добавил:              — Я не хочу тебя бросать.              Адам замолчал. Он жаждал этих слов от Саши: представлял их перед сном, улыбался от одной мысли, хватался за них, как утопающий за соломинку. Мечтал. И верил. Верил, как всегда: в каждое слово. Он знал — на Сашу можно положиться: Саша всегда что-то придумает, у него всегда есть план. Адам был готов бросить всё подчистую и исчезнуть с ним в никуда — прожить жизнь в бегах с любимым человеком, как в романтических историях из книг и кино.              Но было одно «но»: уже слишком поздно.              — Знаешь, Саш… всё это уже не важно, — голос Адама прозвучал почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово отдалось как выстрел.              Он покачал головой и выдохнул.              — Не важно, что будет дома. Не важно, что там с моими родителями. Я готов хоть всю жизнь бежать от них, лишь бы быть рядом с тобой. Понимаешь? Готов жить где угодно, терпеть побои, издёвки, раствориться в никчёмности — лишь бы ты был рядом.              Саша поднял глаза. Каждое слово Адама звучало, как гвоздь, вбиваемый в стену между ними. В этих обманчивых серых очах не было паузы — была пропасть. И Адам уже делал шаг в неё.              — Саш, — тихо, — я люблю тебя.              Мир сжался до этих трёх слов. Саша моргнул и резко достал сигарету — нужно было срочно занять руки, иначе не знал куда себя деть. Он закурил, будто в дыму мог спрятаться от той бетонной плиты, что только что обрушилась на него. Эти слова… они не укладывались в голове. Словно сон. Или бред. Хотя вроде должны были стать чем-то хорошим, освобождающим.              «Почему он это говорит? Неужели реально любит? А откуда он вообще знает? Как люди вообще понимают кого любят? Это же не так просто. Может, он просто играет? — вдох, — Адам всегда был слишком эмоционален. Им управляют эмоции. Он буквально весь из них соткан».              В голове — хаос, беспорядочные вопросы. Пока вдруг не прорвался крик изнутри, откуда-то из глубины:              «Очнись! — вопят остатки разума, — Ты для него единственный близкий! Единственный, кому он доверяет! Единственный, кто знает о нём всё! Единственный, кто всегда рядом! Тот, кому он впервые признался, что гей! Он гей, потому что существуешь ты, идиот!»              Словно вдруг что-то срослось в одну чёткую, резкую картину. Вся их дружба, взгляды, жесты, странности — всё обрело смысл. Адам никогда не скрывал чувств: он просто ждал, пока Саша сам поймёт. А Саша — не понимал.              «Сколько времени я ходил вокруг да около, — мысленно заорал он на себя, — чтобы вот так, в лоб, меня ткнули носом?! Какой же я придурок!»              Он хотел бы рвать и метать. Отмотать время, жить в мире, где можно просто чувствовать, а не стараться во всем найти логику. Но он — подросток, и чувствовать он не умеет. Только тушить. Только глушить.              «Овощ. Просто овощ».              — Так и будешь молчать? — голос Адама сорвался. Хриплый, сдавленный, как будто резал воздух.              «И стоит. Смотрит своими ангельскими глазами — бери и ныряй в этот океан», — обречённо подумал Адам.              Саша опустил взгляд. Он понимал: правильных слов нет. Любое объяснение станет новым лезвием по и без того израненной душе, а говорить что-то просто чтоб сказать… Не пойдет. Он всегда был прямым, не подбирал слов, не вылизывал фразы. Но сейчас — не мог: сейчас правда была приговором.              А ещё он знал: нельзя просто «дружить», когда один уже любит. Солгать? Бессмысленно. Молчать? Уже поздно. Разговор — это уже точка. Точка невозврата. Дальше только бездна. И вопрос в том, кто первым в неё прыгнет.              — Адам… ты для меня важнее всех. Но как друг, — четко сказал Саша, без права на продолжение.              Молчание повисло между ними, глухое, тяжёлое, как натянутый трос на грани разрыва.              — Но почему? — сорвался Адам. В глазах — пожар, сдерживаемые слёзы. — Почему не я? Я что, плохой? Стремный? Я что-то сделал не так? Ты сам говорил — я тебе важен. Почему этого недостаточно?              Саша стеклянно смотрел ему в глаза. Чувства остались где-то по ту сторону. Там, где их было слишком много, чтобы выдержать, проще — не чувствовать вовсе. И он снова стал пустым.              — Саша, пожалуйста! — голос Адама сорвался на крик. Из глаза скатилась слеза. — Прошу, Саш… Быть с тобой — это всё, чего я хочу.              Саша смотрел на него не моргая. Перед ним стоял настоящий Адам — не сильный, не саркастичный друг, а испуганный мальчишка, которого годами ломали — в школе, дома. Который уже сам себя ломал, и теперь сам себя ненавидел.              Значит, всё, чего он хочет — это любви? Да. Только этого. Но Саша не умеет врать, даже во благо. Даже ради него. И главное — Саша не умеет любить.              — Адам, это плохая идея. Правда. Мне не нравятся парни, — голос Саши был ровным, почти механическим. Он выглядел так, будто исчез: осталась только оболочка — без эмоций, без настоящего Саши внутри. Холодная тень.              Адам вскинул голову, глаза расширились, будто в лицо плеснули ледяную воду.              — Но тебе не нравятся девушки! — выкрикнул он, вцепившись в волосы обеими руками. Пальцы судорожно сжались. — Давай хотя бы попробуем, умоляю!              Голос его предательски взвизгнул.              Саша с трудом справлялся с желанием сбежать. Этот разговор — как нож под рёбра. Почему он должен объяснять, что «нет» — это «нет»? Это злило. Раздражало. Но Адаму… Адаму он бы объяснял хоть сотню раз. Просто… это неправильно. Всё это. Совсем.              — Адам, я не люблю тебя так… Не так, как любят в отношениях, — выдохнул он, запнувшись. Голос стал жёстче, будто он выбивал это признание из самого себя. — Я… я вообще, наверное, любить не умею. Понимаешь?              — Ничего, — тут же выдохнул Адам, полным отчаяния голосом. Он шагнул вперёд, почти касаясь Саши, будто пытался удержать его телом. — Я научу тебя! Люди учатся любить рядом друг с другом. Ты просто не пробовал. Ты даже не пытался, Саша!              Саша резко отступил, как от удара. Этот разговор казался бессмысленным, как жужжание ос возле уха. Он чувствовал, что ещё чуть-чуть — и просто разлетится на куски.              — Нет, Адам. Нет, — сказал он твёрдо. Но в голосе всё равно проскользнула безысходность. — Я не собираюсь тебя обманывать, лишь бы была иллюзия что все хорошо. Это худшее, что мог бы сделать. Начинать отношения со лжи — это отвратительно.              Он поднял взгляд. Голубые глаза — обычно мягкие и ясные — теперь были холодными как сталь. И всё, чего он хотел сейчас — закончить этот разговор. Поскорее.              — Ты достоин, чтобы тебя любили. Но это буду не я.              Адам замер, как будто слова Саши пробили его насквозь. Руки обвисли, плечи опустились. Внутри не осталось ничего живого. Лучше бы Саша выстрелил в голову.              — Я могу всё изменить, Саш… — прошептал он сипло, сломано. — Мы можем попробовать. Только скажи «да». Я не прошу многого. Мне нужен только ты. Только ты. Я… я люблю тебя сильнее жизни. Пожалуйста. Не бросай меня.              — Адам, я останусь рядом. Но только как друг, — голос Саши звучал мёртво.              Адам шагнул назад. Его дыхание сбилось, грудь ходила ходуном. Перед ним теперь стоял чужой человек. Он посмотрел на Сашу — и на мгновение глаза опустели. Слёзы остановились, как будто тело решило: хватит, всё уже выплакано. Теперь в его взгляде не было ничего: ни боли, ни злости, ни надежды. Нет. Была тьма.              Он стоял, будто прибитый к земле. Дышал неровно, хрипло — не от жизни, а от агонии. Он услышал то, чего боялся всю жизнь. Не предательство, не равнодушие, а ту безвозвратную правду, которую не мог выдержать. Безвозвратную. И ведь он знал заранее, ещё до того, как выдохнул те дурацкие слова о любви. Всё знал. Но всё равно боль била по внутренностям, разрывала их на части, делала из них просто «ничего».              «Ты же знал. Чёрт возьми, ты знал. Но всё равно полез. Думал, он скажет, что любит? Что ты ему нужен? Боже, ты жалок. Нет, ты даже жалости не заслуживаешь. Давай, смотри на него. Видишь? Он ничего не чувствует. Он и не чувствовал никогда. Ты — пустое место для него. И он честен. А это ты всё испортил. Ты сам».              Адам закусил губу, чтобы не заорать. Вкус крови ударил в горло. Хорошо. Пусть. Хоть какая-то боль. Хоть что-то живое. И он вдруг понял: это была последняя надежда. Теперь её нет. И его тоже нет. Только тело ещё дышит.              «Ты и не был живым. Просто болтался рядом, как цепной пёс. Саша сказал сидеть — ты сидел. Сказал молчать — молчал. Ты был рядом, но он не видел тебя. Ему было плевать. А ты выл, как бездомная шавка, потому что тебе не к кому. Ты ему не нужен. Никогда не был нужен».              Адам пошатнулся — ноги дрожали. Как он ещё не упал — сам не понимал. Они были тряпичными, но не от усталости — от ненависти к себе. Это был не поток мыслей — ураган. Смерч в голове, вырывающий каждую ниточку, связывающую его с реальностью.              «Хорошо, что хотя бы раз ты услышал правду. Хоть раз. Потому что ты даже лжи ты не достоин. Ты — дерьмо. Всегда был дерьмом. Мать была права. Отец был прав. Все были правы. Кто ты вообще, Адам? Ты думал, тебя можно любить? Думал, что ты достоин любви? Что кто-то увидит в тебе человека? Ха! Забудь».              Адам сфокусировал взгляд на Саше. Тот всё ещё стоял, как статуя. Пустой взгляд, в котором не было ни злости, ни жалости, ни капли тепла. Будто и сам нырнул в прострацию и застыл где-то внутри: вне мира, и уж точно — вне Адама.              И тогда Адам понял: он говорит не с человеком, а с глухой, каменной стеной. Саше всё равно — это стало предельно ясно. Ясно до боли, до звона в ушах. Перед ним — очевидность, которую раньше он боялся принять, и теперь эта очевидность ударила по голове, как молот. Без предупреждения. Без пощады.              «Боже. Он даже не понял, что только что сделал. Для него это просто «нет». Просто разговор. А для тебя? Для тебя это конец. Конец всего. Потому что больше у тебя ничего нет. Никто не любит тебя. Никто не полюбит. Ты — ошибка. И ты знаешь, что делают с ошибками: их исправляют. И ты знаешь, как».              Адам вдохнул глубоко и резко, как будто мог вытолкнуть из себя всю эту боль, но вместо воздуха внутрь ворвался рвотный спазм. Всё внутри было выжжено: остались только угли — тлеющие и мёртвые, которые уже не греют.              Молчание тянулось вечность. Вроде, две минуты, а будто жизнь прошла. Тишина вокруг не просто звенела — она хлестала по ушам, будто током.              Адам больше не думал о том, что здесь и сейчас. Его мысли были там, в «после» — в чёрной, окончательной точке. Оно убивало и будоражило, пробуждало какой-то древний страх и в то же время безумную решимость.              И вдруг:              — Тебе идёт эта олимпийка, Адам. Носи её почаще.              Саша бросил фразу, как камень в воду: монотонно, непринуждённо, будто ничего не произошло. Типа: вот, держи комплимент.              Адам замер, его взгляд остекленел. Что-то внутри щёлкнуло и окончательно сломалось. Он посмотрел на эту чёртову олимпийку и в глазах вспыхнул отблеск… чего-то ненужного. Надежды? Наверно. И тогда он рывком снял её.              — Знаешь что? Забирай.              Он хотел бросить её Саше в руки, но вместо этого аккуратно накинул на плечи, почти бережно. Теперь сам остался в домашней, растянутой футболке. Ветер пробрался под тонкую ткань, холод ударил по коже, но Адаму было всё равно. Он смотрел прямо.              — Фиолетовый тебе к лицу, Сань. Подчеркивает глаза, — голос дрогнул. — А мне она всё равно никогда не нравилась. Слишком напоминает об отце.              Саша моргнул. Его пальцы невольно сжались на шуршащей ткани, ещё тёплой от тела Адама. Всё, что это значило — осталось для него за гранью понимания. Он просто смотрел без реакции на вещь, как на лист бумаги или на воздух.              Адам сжал губы. На лице на мгновение отразилась такая боль, будто он проглотил яд. Вот и всё. Здесь всё началось: здесь, у этого подъезда, тогда в мае, он выбежал в этой олимпийке. И здесь всё должно закончиться. Обратно он зайдёт уже без неё.              Отбросив всё лишнее, Адам резко развернулся.              — Ну всё. Я погнал, — кинул он через плечо, примерив на лицо самую фальшивую из всех своих улыбок.              Саша кивнул на автомате:              — Напиши, как закончишь, ладно? До встречи.              Тон чуть неуловимо дрогнул — натянутое беспокойство. Как будто Саша понял, но тут же отмахнулся от этой мысли.              «Закончишь? — почти усмехнулся Адам внутри. — О, я закончу, Саш. И, чёрт возьми, в этот раз я закончу всё до конца».              Он сжал в кулаке ключ — острый металл впился в ладонь, и боль будто подтвердила: он ещё здесь. Пока что.              И тут — почти не думая — он шагнул обратно. Раз, два и он уже рядом. Подбежал, схватил Сашу за лицо, дрожащими ладонями, притянул к себе и поцеловал. Резко, отчаянно, жадно, как будто этим поцелуем можно было спастись. Как будто это — последнее желание перед смертью.              Саша остолбенел. Тело замерло, словно его не целовали, а засекли под обстрелом. Ни ответа, ни сопротивления: просто согласие.              Адам отстранился первым. В его глазах блестело что-то опасное — почти слёзы, — но не было ни одной. Он обнял Сашу на миг: легко, почти как прощание, и прошептал:              — Прости, Саш. Пока.              Повернулся и пошёл прочь без оглядки. Направился к подъезду, каждый шаг — как по болоту. Земля будто тянула его вниз, и с каждым метром становилось тяжелее, словно не воздух, а вязкий туман.              Саша остался стоять, глядя ему вслед. Он не чувствовал ничего, кроме гула в ушах.              «Что это было?»              Ответа не последовало. Мысли рассыпались, как стекло под ногами. Он машинально взглянул на фиолетовую ткань, что теперь лежала на плечах. Тёплая. Но не из-за ткани — из-за чего-то другого. Из-за него: из-за Адама.              Адам закрыл за собой дверь подъезда и остановился в темноте, прямо у стены. На лице появилась странная, тихая усмешка: всё стало кристально ясно.              «Всё решено: я свободен».              Он взбежал по лестнице так, будто ему только что признались в любви и будто выиграл джекпот. На губах расцвела настоящая, светлая улыбка, и не было в ней ни горечи, ни яда — только облегчение. Только чувство освобождения и тысяча мыслей, кружащих в голове: «что написать в записке?»              Хотя, конечно, он знал. Он всегда знал.              Адам хотел умереть так давно, что не мог вспомнить, когда в последний раз проснулся без этой мысли в голове. У него были черновики — целая галерея прощаний, запрятанных в скрытых заметках. И сейчас — пора написать чистовик.              На самом деле, домой он не собирался — ему просто нужно было оставить записку. Если бы не это ощущение незавершённости, он бы не вернулся. Ни за что. Может, сразу бы побежал на крышу — и всё. Но это «всё» должно быть правильным. Завершённым.              Для кого она, эта записка? Для родителей? Он ненавидел их всей кожей, каждой клеткой. Но всё равно — на смертном одре, пусть даже выдуманном, — надеялся, что сможет донести до них, насколько жестоко они с ним обращались. Он хотел, чтобы они почувствовали вину. Чтобы хоть одна строчка вонзилась в них как игла. Хотелось. Но он знал — не осознают. Никогда не осознают.              Да и неважно. Всё это — скорее для галочки. Чтобы не остаться совсем немым перед смертью.              Когда лифт поехал вверх, Адам отправил пару сообщений Крису и, замирая, переслал заранее написанное письмо Саше. Стало как-то легко — впервые за долгие месяцы в голове не было вопросов. Ни сомнений, ни паники. Один только чёткий, почти технический план.              Он будто готовился к этому всю жизнь. Каждое слово отточено, таймер выставлен, последовательность шагов — выверена.              На родном четвёртом этаже он глубоко вдохнул, вставил ключ в замок и дважды повернул. Открыл вторую дверь и… Что-то не так. Ключ провернулся всего один раз, а не два, как обычно. И это он понял слишком поздно.              Из коридора вышла мать. Их взгляды пересеклись, и Адам тут же дёрнулся назад, но чьи-то руки крепко сомкнулись на его талии. Его прижали к себе, не давая вырваться.              — Пусти, сука! — выкрикнул он, глядя отцу прямо в лицо. Яростно. Без страха. Он не мог допустить, чтобы даже в смерти ему помешали. Даже здесь всё шло к чёрту.              Откуда они взялись? Ждали? Всё это время? В его представлении они давно были равнодушны. В его голове они бы только обрадовались, что он сбежал. Ушёл — и хорошо. А теперь… что? Караулили? Не дают уйти даже на этот раз? Уроды.              — Адам, прекрати. Хватит, — холодно произнесла Мария. Её голос, как металл, без эмоций. Ни шока, ни боли — одна только усталость и властное нежелание отпускать.              Но он не собирался сдаваться.              Адам извернулся, напрягся, и ударил отца по колену со всей силы. Тот не удержал равновесие и, выругавшись, отпустил. Адам упал, но тут же попытался вскочить — не успел. Удар в висок, — резкий, тяжёлый. Перед глазами всё поплыло, гул, как в трубе, пол под ним словно зашатался.              Голоса расплывались: он не понимал, о чём родители переговариваются. Кто-то поднял его, поволок. Он уже не сопротивлялся, да и тела вообще не чувствовал.              Очнулся он в машине, на заднем сиденье. Под спиной — продавленный кожаный диван, воздух густой от старости и запаха ржавой «копейки». Металлический привкус во рту, будто куснул батарейку. Впереди — тишина: родители молчали.              Один за другим всплывали вопросы, но важнее всех был один:              «Неужели даже за право умереть нужно бороться?»              Ответ был очевиден.              Он откинул голову, посмотрел на дверь: заблокирована. Куда его везут? Зачем? Он не знал. Не хотел знать. Главное — что им вообще нужно?              «Оставьте. Просто оставьте. Вы ведь сами меня не любите. Обуза я. Шваль. Кусок неудачи».              «Что вы хотите? Исправить? Перевоспитать? Нравоучать?»              Всё, что они умеют — это наказывать. Драть за грехи, за мысли, за каждый вдох. Неужели до сих пор не поняли? Всё давно прогнило. Всё умерло. Было бы легче, если бы он просто сдох. Всё.              — Очнулся? — хрипло бросил отец, глядя в зеркало заднего вида.              Адам не ответил. Просто отвернулся.              — Мы не желаем тебе зла, — сухо сказала Мария, будто по бумажке. — Мы хотим, чтобы тебе стало лучше.              — Лучше? — Адам криво усмехнулся, почти весело. — Мне супер. Просто отстаньте.              — Ты ступил на скользкую дорожку, сынок, — последнее слово прозвучало особенно ядовито. — Грехи нужно искупать. И знающие люди тебе в этом помогут.              «Знающие люди?»              У Адама внутри всё похолодело.              «Еба-а-ать…»              — Куда вы меня везёте? — спросил он спокойно — без надежды, без страха, хотя ответ он уже знал.              Ох, сколько же раз за последние полтора месяца ему грозились сдать в рехаб. Точнее, как говорила мать, в лечебницу. А если по-простому — в православную дурку.              Раньше Адам и правда надеялся, что его туда отправят — это казалось почти как лагерь. Он читал об этом месте в интернете, смотрел фотографии, искал отзывы. Для подростка хуже и не придумаешь, но тогда ему казалось, что уж он-то справится. Что он обычный, а не зависимый или кого туда обычно отправляли. Без родителей, без одноклассников, без ежедневной ненависти — ничто в нём не выдавало бы «особенного». Он бы просто понаслаждался одиночеством. Поболтал бы с фанатиками, поиграл в карты, послушал душные истории тех, кому хуже, вдохновился или хотя бы отвлёкся.              Но это было месяц назад. Сейчас Адам уже не хотел никуда. Он вообще ничего не хотел. Только одного — умереть.              В машине повисла гробовая тишина, и только стук колодок да глухой гул колёс по раздолбанному асфальту её нарушал. Родители молчали, Адам тоже. Он и не ждал ответа. Какая разница — куда? Какая разница — зачем? Всё равно всё закончится, стоит только вырваться на минуту.              — С тобой просто поговорят, — наконец произнесла Мария.              Дальше — снова молчание. В нём Адам потерял счёт времени. Он даже не помнил, где находилось это место, о котором когда-то читал. Может, километров тридцать от города, может — сто. Его тошнило, в висках стучало, но сон не приходил. И не мог прийти. В голове сотни сценариев смерти, в крови — странный азарт.              Машина съехала с дороги, перевалила через канаву, заскрипела на колдобинах и остановилась. Нет, они не попали в аварию. К сожалению.              — Сам дойдёшь или на моём плече пронести? — пророкотал отец.              — Сам, — бросил Адам сквозь зубы, почти прошипел.              Он выбрался из машины и оказался перед жёлтым трёхэтажным коттеджем с большими окнами. Дом был обнесён высоким металлическим забором, похожим на тюремный. Над крыльцом висела яркая, слишком приветливая вывеска: «Православный реабилитационный центр для наркоманов и алкоголиков «Неувядаемая надежда».              Мать не раз упоминала об этом месте во время ссор. Грозилась: «Отвезу — и не вернёшься». Адам не верил. Думал — блеф. Ей ведь не хватит духу рассказать чужим людям, какой у неё сын. И зачем вообще вкладываться в того, кого ты ненавидишь? Сбежал бы — и слава Богу. Меньше проблем. Но, видимо, нервы всё-таки сдали.              На крыльце, в ожидании, пока откроется дверь, Адам думал только об одном: «почему сюда?» Почему не в обычную психушку? Или, чёрт с ним, в монастырь? Он ведь не наркоман, не алкоголик. Он просто… непослушный. Зачем ему быть с отбросами, если он — не совсем отброс?              Дверь отворилась. Дальше — как в тумане: приветствие, фальшиво-доброжелательный голос матери, чужие улыбки, тяжёлая рука отца на плече. Сбежать? Даже не пытался. Ни сил, ни веры.              Адам не замечал ни интерьера, ни лиц. Разве что не было ни одной девушки, только мужчины, и все — одинаково мрачные. В каком-то кабинете его что-то спрашивали, уточняли, записывали. Спрашивали про болезнь. А он не понимал: какая болезнь? Оказалось — гомосексуализм. Ага, вот оно как. Смешно, он ведь даже не думал об этом уже больше месяца. Мысли были другие.              Весь диалог с «духовным наставником» был как абсурдный спектакль:              — Ты знаешь, что твои мысли ненормальны?              «О да».              — Ты хотел бы быть нормальным?              «Поздно».              — Не боишься, что, если не исправишься, умрёшь в одиночестве?              «Вы бы знали, как мне похуй».              — Как ты собираешься жить, если ты ослушался Господа?              «Не собираюсь».              Мысли — резкие, живые, настоящие. Адам проглатывал их, заменяя на глупые, ожидаемые ответы. Он лепетал что-то внятное, чтобы от него скорее отстали. Как нормальный школьник, как «обычный подросток». Но всё уже было решено. Телефон — забрали, вещи — обыскали, с родителями — переговорили. Приговор — месяц.              Месяц полной изоляции, где-то в глуши: без связи, без привычной жизни. Раньше Адам бы ухватился за это как за каникулы, но за последние двадцать четыре часа что-то внутри него сломалось и умерло безвозвратно.              Рехаб — круто, почти отпуск. Вот только после отпуска не должно хотеться сдохнуть, а тут — хочется. Месяц в этом месте это не про воздух и игры в футбол, это — про промывку мозгов, удушье, насилие. Про гипноз, запугивание, моральные пытки, сломанную психику. Адам понимал это. Он не был тупым и он знал: месяц спустя он всё равно умрёт. Без вариантов.              Выставив родителей за дверь без прощаний и соплей, Адаму выдали новую одежду и повели в комнату. Четырёхместная спальня казалась неуместно светлой для такого места. Хотя сейчас, судя по всему, жил в ней только один человек.              Мужчина лет сорока сидел на койке, надвинув на нос очки, читал газету. Наркоман или алкоголик — Адам не понял, но татуировки на пальцах и кистях не оставляли сомнений: зэк.              «Ахуенное соседство», — мысленно хмыкнул Адам.              — Иван, к вам подселение, — равнодушно, по программе, сказала женщина в форме. — Адам, Иван у нас давно. Если будут вопросы — спрашивай у него. До обеда свободное время, потом за тобой зайдёт координатор.              Дверь хлопнула. Адам огляделся, бросил одежду на свободную кровать. Только сейчас понял, что вещей у него вообще нет: ни сумки, ни мыльно-рыльного, ни даже учебников. Хотя… на кой они ему?              Он чувствовал на себе пронзительный, тягучий взгляд. Обернулся неохотно. Мужик смотрел с плохо спрятанной агрессией. Он всё так же держал газету, но выглядел, будто в любой момент встанет и воткнёт заточку под рёбра.              — Пидор? — чётко бросил он.              — Тебя ебёт? — равнодушно отозвался Адам.              Хотел добавить: «Ищешь своих?», но вовремя остановился. Получить по лицу прямо сейчас было бы глупо. Итак нервы ни к черту, а за дракой последует изоляция и контроль. Или хуже.              Мужик хмыкнул. Снял очки.              — Это ты пока дерзкий. Посмотрим на тебя через неделю. Тут таких любят, — усмехнулся. А потом, уже себе под нос, добавил: — На всю ребуху ни одной бабы.              Адама передёрнуло, хоть он и старался не показать этого. Ясно одно — ровесников тут не будет, как и друзей. Особенно, если весь контингент как Иван. Здесь начинается «Игра на выживание». Он даже не хотел представлять, что здесь делают с девушками. Лучше о таком не думать.              Схватив штаны с кровати, Адам спросил на ходу:              — Где санузел?              — Направо по коридору, в конце, — ответил Иван, не отрываясь от газеты.              Адам поспешно вышел, почти бегом. То ли от Ивана бежал, то ли спешил умереть.              Комната за дверью была укрыта выщербленным белым кафелем советских времён. Из окна с матовыми стёклами лилось яркое, режущее солнце, хотя еще совсем недавно было облачно. Адам бегло огляделся. В голове не было чёткого плана — только импульс.              Сброситься в окно? На нем даже ручки нет. Разбивать — проблемно и слишком громко. Да и низко тут, максимум руку сломаешь. Вскрыться осколком? Эпично, но времени не хватит, когда персонал сбежится на звук битого стекла.              Взгляд заметался по стенам, и остановился на трубе. Толстая, старая, с облупленной молочной краской. Шла вдоль стены, прямо над окном. Она казалась вечной, как будто сначала появилась она, а потом уже построили всё остальное.              Адам оглянулся. На двери ни замков, ни щеколд.              «Ну конечно. А как же иначе?» — язвительно, почти по-детски пронеслось в голове.              Личное пространство? В рехабе? Для таких, как он? Или для наркош, которым только дай минутку на упороться? Не смешно. Всё на виду. Всегда.              «Нельзя медлить. Нужно всего пару минут. Пару».              Собрав остатки уверенности, Адам, держась за вертикальный стояк, осторожно переступил на батарею, затем — на чуть наклонный кафельный подоконник. Кеды уверенно сцепились с плиткой. Он замер, прислушиваясь к собственному дыханию, и принялся завязывать штаны вокруг трубы. Какой именно нужен узел, он смутно помнил — пришлось импровизировать. Труба выглядела надёжной, штаны — тоже. Всё должно было выдержать.              Он нырнул в петлю. Выдохнул медленно, до конца. Закрыл глаза. И шагнул вперёд.              Петля затянулась мгновенно. Резкий рывок — и горло вспыхнуло огнём. Тело дёрнулось, мышцы сжались, выгибая его в дугу. Острая, рвущая боль прокатилась вдоль позвоночника. Шея пылала. Кожа не выдерживала, трескалась под натиском петли. Пальцы инстинктивно метнулись к горлу, но он заставил руки отдёрнуться. Сжал кулаки.              «Терпеть».              Голова наливалась тяжестью, как будто в черепе закипала лава. Шум в ушах становился громче, гудел, как поезд, мчавшийся прямо на него. Темнота за закрытыми веками начала пульсировать алыми вспышками.              «Почему я ещё жив? Чёрт возьми, почему это не заканчивается? Давай, быстрее! Пусть это прекратится!»              Воздух. Ему нужен воздух. Рот открылся в бессмысленной попытке вдохнуть. Рёбра выгнулись, грудь поднялась, но воздух так и не поступил. Он захрипел, пытаясь вдохнуть, но горло было перекрыто. Лёгкие пылали, выжигая остатки кислорода. Сердце бешено колотилось, пытаясь качать кровь, но казалось, что она просто останавливается.              Больно. Мысли расплывались. Лицо наливалось тяжестью, глаза выкатывались. Веки задрожали, он попытался их открыть, но видел только тьму. Руки слабели, больше не скребли одежду и кафель. Всё, что оставалось, — это тянущая боль в шее, давящая пустота в лёгких.              Больно. Судороги. Грудь рвалась изнутри. В висках гул — громкий, оглушающий. Перед глазами черное. Кровь билась в голову, распирая череп. Мысли исчезли. Только боль. Грудь разрывалась, ноги дергались. Холод трубы. Тишина. Судорога. Пустота.              Не больно.