История одной олимпийки.

      После разговора с Адамом Саша вернулся домой и сразу упал на кровать. Даже не переоделся — просто швырнул рядом телефон и выключился, как севший на морозе мобильник.              Тело больше не слушалось, мысли не собирались. Казалось, он оставил себя где-то по дороге. Не дошёл, не донёс. Усталость была не как после школы или тренировки, и даже не как после соревнований. Это было что-то другое: глубже, тише, как будто внутри всё сгорело, а снаружи осталась только оболочка. Любые мысли выскребли под чистую. Он был истощён до костей — так, что даже боль не отзывалась в мышцах. Просто тишина. И темнота.              Он не помнил, что делал, как дошёл до дома, как закрыл дверь, даже кроссовки бросил где-то по пути в коридоре. Олимпийка прилипла к телу, снимать ее не хотелось. Но всё это уже не имело значения: ни одна деталь больше не значила ничего. Он просто лежал и засыпал не потому что хотел, а потому что больше не мог не спать.              Вибрация. Ещё одна — следом. Саша поморщился, не открывая глаз, и вслепую потянулся к телефону. Свет экрана ударил в глаза — он инстинктивно зажмурился, прищурился, ругнулся про себя. На экране мигали два сообщения от Адама.              Без лишних мыслей он ввёл пароль. Лоб нахмурился сам собой.              от Адама:       

«На столе полно всего, Кружки — давностью недельной, Бычки от сигарет, записки с лета И рисунки… Над рисунками лежит, печально, Записка о любви моей — банально. На ней следы от слёз и капель крови, Моей симпатии следы — отказ твой в одном слове. Вот, прямо наверху, ровным подчерком Красивым, Пишу я о тебе слова, немного льстиво.

Я верю — ты найдёшь в них всю любовь,

Скрываемую под стыдом, сглупя, От совершённого убийства — Убийства самого себя».

      от Адама: «В том что я сейчас сделаю нет твоей вины»              Саша моргнул. Ощущение, будто его ударили — резко, в грудь, с размаху. Он перечитал ещё раз. Потом ещё. Каждое слово, как будто вбивалось внутрь. Стих — как лезвие. Адам редко присылал стихи, свои — тем более, и всегда без подтекста. Но не в этот раз. Он стремился донести Саше хоть что-то. И Саша понял. Понял слишком четко, но слишком поздно.              — Твою мать… — выдохнул он, вскакивая, уже не замечая, как сбивает ногой одеяло, и помчался в прихожую.              Олимпийка осталась на кровати, а он, наспех запрыгнув в кроссовки, помчался на улицу. Бежал быстрее, чем мог себе представить когда-либо прежде, как будто мог переиграть происходящее, если просто успеет. Даже дыхание потерял: горло сдавило, но он не сбавлял шаг. Дорога плыла, расплывалась — он не видел её, только мчался вперёд, прямо сквозь тревогу.              Дом показался раньше, чем он успел выдумать, что скажет, и в тот же момент распахнулась дверь подъезда. Совпадение или нет? Он поднажал и влетел в проём.              Времени на лифт как будто бы не было, а может Саша забыл о его существовании. Взбежал по лестнице — четыре этажа показались одним пролетом. Он остановился у металлической двери, звонил, не отпуская кнопку. Давил до упора, будто от этого откроют быстрее. Монотонный, пронзительный звонок стрекочет за дверью, утыкаясь в чью-то чужую сонную тишину. Это хоть немного глушило панику.              В тамбуре щёлкнул выключатель, послышались шаги, поворот ключа.              — Кто? — настороженно бросил женский голос.              Саша не надеялся, что это будет Адам, но и не ждал, что Мария Ивановна вернётся с работы так рано.              — Пожалуйста… откройте. Пожалуйста! — голос сорвался, и Саша с трудом удержался, чтобы не зажать глазок ладонью. Просто стать никем и исчезнуть. Исчезнуть — легче, чем услышать отказ.              — Савченко, иди прочь! — рявкнула она.              — Это важно! Очень важно! Прошу вас, откройте! — умолял он.              Щелчок замка, будто выстрел, и дверь распахнулась резко, почти в лицо. Саша едва успел сделать шаг в сторону, чтобы не получить по носу, и сразу же протиснулся внутрь, почти навалившись всем телом. Мария Ивановна отшатнулась, растерявшись от напора.              В коридоре возник отец Адама. Он застыл, будто не понимая, как реагировать на какого-то парня, с которым даже никогда не здоровались. Что вообще делать с отпрыском который так нагло ворвался в их собственность?              — Где он? Где Адам?! — Саша пытался кричать, но горло сдавило, голос хрипел, как от удушья. Он суетливо оглядывался по сторонам, а потом заглянул в комнату Адама, в которой по-прежнему стерильно пусто. Какие-то вещи валяются, учебники за столом, гитара подпирает стул. Как будто Адама здесь и не было сегодня.              — Какая тебе разница, Савченко?! — чуть придя в себя, закричала Мария Ивановна и схватила парня за толстовку, потянув к прихожей. — Вон из моего дома!              — Нет, нет, нет… — голос почти сливался с тишиной. Саша тут же вырывался. — Пожалуйста. Где Адам?!              Он сам уже не понимал, чего хочет и зачем пришёл. Но уйти без ответов не мог.              — Он там, где такие, как ты, больше не смогут на него повлиять, — с презрением процедила Мария Ивановна.              В голове щёлкнул выключатель — Саша понял. Впервые простой намёк оказался для него яснее морской глади. В сознании всплыли слова Адама о «дурке» — во всех красках, до мелочей. Адам всегда ехидно улыбался, рассказывая о ней, а в конце добавлял: «Если я внезапно пропаду — знай, что меня закрыли». Наверное, на сотый раз Мария Ивановна всё-таки решилась.              От осознания Сашу подмывало кинуться на этих горе-родителей с кулаками, но он закляк.              — Его нужно вернуть. Пожалуйста, — он обернулся к Марии Ивановне и с последней надеждой посмотрел ей в глаза. — Пока не поздно. Пожалуйста.              От его напора Мария Ивановна чуть растерялась, рука сама отпустила его толстовку. Ей приказывает какой-то пацан? Тот самый, который, по её мнению, испортил сына? Которого она всей душой ненавидит? И он что-то требует в её же квартире? Она словно оказалась в ловушке у себя дома, а муж, маячивший неподалёку, даже не думал вмешиваться.              — Савченко, это ты его довёл. Из-за тебя он такой, — слабо сказала она. Больше похоже на оправдание, чем на обвинение. — Так что иди домой, Христа ради. И никогда больше не появляйся на пороге этой квартиры.              — Вы не понимаете… — Саша от отчаяния вцепился в жёсткие волосы. — Он… он написал. Он…              Невнятное бормотание прервал звонок. Мысль, крутившаяся на языке, тут же рассыпалась. Саша обернулся. Мария метнула на него ненавидящий взгляд и развернулась к прихожей. Приглушённая стандартная мелодия телефона будто держала в напряжении весь воздух. Саша переглянулся с отцом Адама — тот казался готовым задушить его голыми руками, но ждал команды от жены.              Мария достала из сумки мобильник и, не медля, подняла трубку.              — Мария Успенская, слушаю. — Она глубоко вдохнула, затем резко посмотрела на мужа. — Чего? Вы издеваетесь? — голос стал агрессивным. — Да не верьте ему, он тот ещё шут… Постойте. Вы серьёзно? — в голосе прорезалось отчаяние. — Господи… Так и доверяй вам ребёнка. Да. Да, уже выезжаем.              Она сбросила звонок и закинула телефон обратно в сумку. Уперлась взглядом в пол и застыла. Вся квартира замерла вместе с ней. С мужем она даже не переглянулась.              Саша уже знал. Это чёртово знание накрыло его ещё до того, как он переступил порог. Теперь оставалось только дождаться, когда оно догонит родителей Адама. Осознание смерти. Хотя, кажется, они никогда этого не примут.              Саша даже не спрашивал, что сказали: как ни меняй слова — суть одна. Он просто смотрел на Марию, ждал, пока она всё произнесёт, но она молчала, как под заклятием. Уверенность, высокомерие — всё испарилось. Теперь она чертовски напоминала Адама. Саша даже забыл, как сильно они внешне похожи.              — Мария, ну что там? — устало выдохнул отец Адама, но в голосе всё ещё чувствовалась надменность.              — Бардак какой-то! — рыкнула она, а потом, взглянув на Сашу, словно ударила: — Савченко, пошёл вон из нашего дома! — и, торопливо проходя по коридору, проворчала: — Лёш, спускайся, заводи машину.              — Он умер, да? — спросил Саша ей в спину, уже без эмоций. Мария скользнула по нему взглядом, будто его вообще не существовало. — Я не успел. Вы не послушали.              — Бога ради, убирайся, Савченко! — обречённо выкрикнула она.              — Иначе я тебя сейчас за шиворот выкину, — «поддержал» её муж, но в голосе была одна только фальшь, словно ему просто нужно было кого-то избить, но он боялся получить сдачи. Конечно, бить собственного ребёнка, не рискуя ответом, куда легче, чем сцепиться с парнем, который выглядит так, будто сам тебя спустит с лестницы.              — Не надо. Я сам уйду, — обречённо пожал плечами Саша. — Всё равно уже ничего не исправить.              Он сам едва верил, что сказал это вслух: голос прозвучал, будто из-за стекла. Может, ему просто нужно было это признать.              Ноги сами понесли к выходу. В голове — туман. Шаг. Дверь. Шаг. Шаг. Кнопка. Лифт. Мигающая лампочка. Опущенные плечи, стеклянный взгляд. Ни одной мысли. Первый этаж. Шаг. Лестница. Шаг. Кнопка. Писк. Дверь. Крыльцо. Ступени. Выдох.              Рука потянулась за сигаретой, шаг к лавочке. Остановка. На скамейке, закутанная в плед, с телефоном сидела соседка Адама. Эльза. Адам иногда говорил, что она мудрая, что разговоры с ней ему помогают. Может ли она помочь и Саше? Вряд ли. Он и сам себе помочь не мог, а главное — не хотел. Слишком тяжело. Он не мог об этом говорить. Тем более с ней. Сейчас вообще никаких разговоров об Адаме. Ни единого слова.              Саша накинул капюшон, чиркнул зажигалкой, затянулся. Привычная горечь больше не приносила покоя. Сука. Саша отвернулся и медленно побрёл по аллее. Он отходил все дальше от дома, но ощущение было, будто сознание осталось там — в квартире, где сломалось… что-то. Где в один миг исчез смысл. Там осталась и надежда, здесь — ничего. Пустота, как выжженное поле. Ни одной мысли, ни одной зацепки: хоть что-нибудь лишь бы отвлечься. Но нет. Будто сама смерть Адама перерезала всё, разделив жизнь на до и после. И в этом «после» не было ни капли света. Хотя… Саша и не хотел света.              Дождь моросил. Лёгкий, почти неощутимый, но бесил до зубного скрежета. Капли падали на нос, на щеки, словно напоминали что он всё ещё жив. И Саша злился. Не на дождь — на всё: на мир, на эту реальность — тупую, несправедливую. Последние полтора месяца он жил в сплошной агрессии, хотя… Рядом с Адамом становилось тише. Даже в самый поганый день он чувствовал: вот он, рядом, как лучик солнца, и этого достаточно. А теперь его нет. И не будет.              Скитания стали петлями. Те же дворы, те же тропинки между панельками. Эти кварталы будто сжались, стали клеткой. Маленький квадрат, с каждой стороны — дорога. За ней — будто бы другой мир. Чужой. Ненужный. Даже соседние районы отталкивали. Там было не его. Там его никто не ждал.              Саша вдруг остановился, вгляделся. Местность показалась знакомой. А точно, дом Игоря. Он был тут вот-вот. Два часа назад? Три? А казалось, прошла целая жизнь. Вот здесь они шли с Адамом, вот тут он завязывал шнурок, а вон там обогнали женщину с сумками. А теперь он один. И память — та, которой раньше почти гордился — стала врагом. Он помнил всё: до мелочей, до запахов, до слов, до движений. Теперь он будто ходит по кругу. По девятому кругу. Хотелось выкинуть из головы эти обрывки, удариться об стену, забыть. Но не получалось.              Саша достал телефон. Половина четвёртого6 час скитаний пролетел, будто минута. Это раздражало. Сколько ещё он будет наматывать эти круги? До темноты? До полной утраты чувств? Всё ради того, чтобы не думать. Лишь бы не думать об Адаме. Хотя он и так думал постоянно.              Без всякой мысли, Саша нажал первый контакт в списке недавних Флешбек. Или всё же дежавю? Уже неважно. Всё размыто, всё одно и то же. Гудки — раньше бесили, теперь — почти убаюкивали. Длинные, тянущиеся, будто кто-то покачивает колыбель. Один. Три. Пять. Десять. Они слились в сплошную кашу.              — Ты тут? — выдернул его из небытия знакомый низкий голос. — Ау, чего молчишь?              — Да, да, — невпопад отозвался Саши и поднял глаза к небу, — Ты дома уже?.. Спустись. Я под подъездом.              Игорь что-то пробормотал, но Саша даже не дал ему договорить — сбросил звонок. Снова вылетел из реальности. Как вообще можно быть «здесь», если и думать не о чем? Куда тогда уходит сознание? Может, им сейчас кто-то другой пользуется? Как со снами: «сервер занят». Хотя… бред всё это.              — Саня, посмотри на меня, — твердо, без лишнего нажима, сказал Игорь, вдруг оказавшись перед глазами.              Саша моргнул. Он снова здесь. Перед ним стоял Игорь: слишком серьёзный и напряжённый. В галошах и домашних шортах, а поверх — курточка, будто бы стянутая с какого-то деда. Серые глаза потемнели и теперь глядели из-под нахмуренных белёсых бровей.              Саша смотрел прямо и холодно, а Игорь — так же ровно вглядывался в его глаза. И слов не нужно было: Игорь слишком хорошо умел читать людей. Один взгляд — и он понимал всё, а в глазах мог отыскать душу. И пусть Саша отличался от обычных людей, но сейчас Игорь видел в нём то, что боялся интерпретировать.              — Расскажешь? — кратко спросил он, вскинув бровь.              Саша, не отводя взгляда, так же безэмоционально ответил:              — Адам умер.              Игорь замер на несколько секунд — то ли от шока, то ли от осознания, — а затем с лёгким свистом вдохнул и потер подбородок в раздумьях. Видно было: хотел узнать подробности. Но кто станет давить на больное, и так видя, что человек не в себе? Конечно, Игорь станет. Не потому что мразь, а потому что Саша не пришёл бы к нему, если бы не хотел об этом говорить. Может, тот сам еще этого не понял. А главное — Игорь был единственным, с кем в принципе можно было это обсудить. Тут без вариантов.              — Расскажешь? — повторил он, прислонившись к бетону и согнув ногу. Не давил, но ждал.              — Да что рассказывать? — безжизненно проворчал Саша куда-то в сторону. — После тебя, мы просто пошли… куда-то. Оказалось, что шли к Адаму. Точнее, он к себе шёл. Сказал, что родители свалили и он спокойно всё закончит и уйдёт. Но, видимо, когда он зашёл в квартиру, родители его насильно схватили и отвезли в «лечебницу» — какое-то место далеко за городом для исправления всех «неправильных». Я как домой вернулся, сразу завалился спать. А потом проснулся от сообщений Адама и сразу побежал к нему домой. Но было уже поздно.              Игорь смерил Сашу оценивающим взглядом и мысленно цокнул. В рассказе не было лжи, но Саша явно не договаривал. Точнее, как всегда — говорил только о действиях: пошёл туда-то, сделал то-то. И всё. О себе ни слова, о чувствах — тем более. Говорил, как будто сдавал протокол в полицию, а не выкладывал другу весь балласт, что копился на душе. Игорь это чувствовал. И это раздражало. Но Саша — это Саша, он уже привык. Саша и эмоции — понятия несовместимые, но Игорю и не нужно было, чтобы он их озвучивал, чтобы разобраться. Не нужно было, но это было необходимо самому Саше. Может быть, подсознательно именно за этим он и пришёл.              — Что было до того, как он ушёл домой? — без напора продолжил Игорь.              Саша чуть нахмурился и невольно поджал губы. Игорь знал, куда ударить.              — Ничего. Мы просто разговаривали.              Игорь поднял бровь и посмотрел на него как на идиота.              — Саш… — выдохнул он, намекая.              Саша закусил губу, стараясь унять нахлынувшее раздражение, и шмыгнул носом. Отвечать не хотелось, но молчать — тем более. Слишком много он молчал. Слишком долго.              — Блять, ты хочешь правды? — резко буркнул он.              — Я хочу, чтоб тебе стало легче. Но пока ты молчишь — мы не сдвинемся с места.              — Ладно! — он словно взорвался. — Адам признался, что любит меня, а я его отверг. Но я думал, что всё нормально. Я не говорил ему гадостей, не оскорблял, не слал нахуй. Просто сказал, что хочу быть с ним честным и остаться друзьями. Сказал, что он всё равно для меня самый близкий человек и что я всё равно буду рядом. Мне казалось, что он понял.              — Саш… — Игорь мелко покачал головой. — Даже я в Адаме видел «это», а ты — как всегда, мимо. Всё было очевидно, но ты будто специально закрывал глаза на все его знаки внимания, поведение, слова. Он же перед тобой был как на ладони. Прям из кожи вон лез, чтобы ты заметил. А ты полтора месяца как будто не видел дальше собственного носа. Как всегда.              Саша резко почувствовал укол в груди и сглотнул ком в горле.              — Я воспринимал его как равного. Даже когда он признался, что гей, — я всё равно думал, что это просто факт. Я никак не соотносил это с собой, — он замолк, а потом добавил чуть тише: — Мне казалось, влюблённые ведут себя иначе.              Игорь едва сдержался, чтобы не закатить глаза.              — Ты для Адама был единственным близким человеком. Прям совсем. И вёл он себя стереотипно — даже слепой бы понял. Но тут дело не в любви к тебе, а скорее… — он закусил губу. — Неужели ты не понял, что ты — единственное, за что он держался?              — Да в смысле за что держался? За жизнь! За будущее, за мечту.              — Это ты за это держишься, а Адам, судя по всему, давно опустил руки. Депрессия у человека была, понимаешь? Или ты думаешь, он каждый день просыпался и радовался новому дню? Такой: «Вот как пойду сейчас в школу, а там меня семь часов подряд будут травить» — так, что ли? Всё, что происходило в последние полтора месяца, — это полный пиздец. И этот пиздец просто убил его психику. Не все люди по умолчанию сильные личности, как ты. Особенно подростки, в которых через край бьёт максимализм. А у Адама всё наслаивалось одно на другое. Он был подавлен и всё, в чём он нуждался, — это поддержка и человек, который его любит.              Саша завис на несколько минут, обдумывая слова Игоря. Слишком прямо и слишком внезапно. Да, это правда. Горькая, болезненная, но правда. Такая очевидная, что он даже не думал в эту сторону. А стоило.              — А почему он не сказал? — не унимался Саша. — Адам никогда не скрывал эмоции. Часами мог говорить о своих чувствах, копаться в них, требовать моих рассуждений. А тут просто молчал? Говорил разве что о том, как его достали одноклассники. И мать. Я привык, что если что-то случится — я узнаю первым. Почему тогда он не говорил?              — Да потому что о таком не говорят, Саша! Особенно тем, кто и есть причина этих переживаний. Особенно если эта причина — ты. Человек без эмпатии, который при любом раскладе просто впадёт в ступор, сменит тему, а потом сделает вид, что ничего не было. С тобой, блять, невозможно разговаривать на такие темы. — Игорь хмыкнул. — Хотя вы с Адамом два сапога пара. Оба терпилы.              Саша замялся. Правда надавала пощёчин, хотя боль он чувствовал только в груди. Да, Игорь прав. Саша мог бы выслушать, но дать ответ? Ни за что. Скорее, сбежал бы от разговора, так же, как хотелось сбежать сейчас. Но в этот раз он выслушает всё до конца. В этот раз он не будет бежать от чувств.              — И что мне нужно было сделать? Делать всё, лишь бы удержать его? Даже если бы это была фальшь?              — Всё, что фальшь, — заведомо плохая идея. Особенно когда это касается тебя, — Игорь покосился на Сашу, в очередной раз намекая, что врать тот не умеет. — Просто жизнь не делится на чёрное и белое. Надо сохранять баланс. А у тебя как будто или так — или никак. Третьего не дано. Обращаться с чувствами людей тебя не научили. Да и со своими, видимо, тоже.              — Ох, ну извините, что я не кручу людьми и не обвожу их вокруг пальца! В нашем обществе по-другому и нельзя, да? Только говорить сладкую ложь, чтобы никого не задеть. А вот нет. Чужие чувства — не моя ответственность. Лучше уж я буду прямолинейным мудилой, чем удобным лицемером.              — И к чему это тебя привело?              Вопрос в лоб точно пуля.              — Хочешь сказать, надо было согласиться на отношения? Да мне бы это ничего не стоило. Что там — флирт, поцелуи, переписки до ночи? Да у нас и так всё это было. Или важен был сам статус? Ответственность? Признание чувств? Но у меня их не было. Я мог вести себя «как будто», но я не мог любить. Как бы ни пытался. Только, видимо, это и не важно, да?              Игорь хотел вставить слово, но Саша резко продолжил:              — Значит, нужно было просто врать лучшему другу, лишь бы он остался? Создать иллюзию, спектакль и жить в этом до конца? Только не говорить правды? А потом что? Всё равно бы всё кончилось. День, месяц, год — не важно. Сколько бы мы ни старались, ни играли в любовь, ни мучили друг друга — итог был бы один.              — Вот именно, Сань. Итог не изменился бы. Бесконечная ложь ранила бы его сильнее, чем твой отказ. Ты всё сделал правильно.              — Получается, в нашем разговоре не было верного ответа?              — Думаю, к тому моменту Адам уже всё решил. Может, и раньше. Ему просто нужен был повод.              Игорь шагнул ближе, глаза оказались почти впритык.              — Сейчас нет смысла гадать, как надо было поступить. Хоть до утра гадай, что у него было в голове — уже всё. Ничего не изменить. И чтоб ты знал: в его смерти нет твоей вины. Нет ни одного сценария, где этого бы не произошло. Как говорится: поздно пить боржоми — печень отлетела.              — Нихуя не смешно, блять, — буркнул Саша, глядя в серые глаза напротив.              — Да я не смеюсь, — Игорь поджал губы, отвёл взгляд, потер переносицу. — Я просто… я не могу нормально реагировать на всё это.              Саша тоже опустил глаза.              — Я сам в ахуе. Теперь любые эмоции кажутся… неуместными?              Игорь слегка пнул его носком кроссовка и полез в карман за сигаретами. Тут и думать нечего — Сашу нужно вытаскивать. Может, он всегда был эмоционально ограничен, но смерть Адама будто полностью перекрыла доступ к «счастью». Раньше у него и так было полторы эмоции, теперь — перекати-поле. Плакать? Радоваться? Волноваться? Всё кажется лишним. А ведь Саша может не чувствовать. Для него вечный траур — не проблема. Проблема в том, что Игорь вряд ли теперь сможет его из этого вытащить. Это билет в один конец.              — Знаешь, давай сегодня просто напьёмся. Переварим это, проживём как можем, а завтра ты пойдёшь и отымеешь это общество. Может, они сломали Адама, но не дай им сломать тебя. Борьба ещё не окончена.              Саша кивнул. Да, ему и правда хотелось бы подумать хоть о чём-то кроме смерти — даже если она уже проникла в каждую клетку. Нормально ли хотеть забыть о потере спустя пару часов? Наверное. Для него, похоже, вообще не существует понятия «ненормально».              — Ты так и пойдёшь? — спросил Саша, глянув на внешний вид Игоря. Усмехнулся. Калоши, деревенская куртка — писк моды.              — Магазин вон видно, — он махнул куда-то вперёд, хотя из-за дождя ларёк едва угадывался.              Саша не стал спорить.              Склейка — и вот они уже внутри. Продавщица смерила их знакомым высокомерным взглядом, словно не она им постоянно сигареты продаёт. Вид у неё был такой, будто она собиралась что-то съязвить, но в магазине повисло тяжёлое молчание. Не решилась.              Игорь без слов озвучил заказ, доставая мятые купюры. Продавщица закатила глаза и повернулась к полкам. Саша снова отлетел: память о том вечере пронзила болью. В голове тут же всплыл другой заказ — и добавленное Адамом: «два энергетика». Они всё ещё лежали в его рюкзаке.              «Чёрт, опять эти мысли», — резко оборвал он себя.              Не дожидаясь Игоря, Саша вывалился из ларька. Закурил не раздумывая. Облегчённо выдохнул дым. Последняя сигарета. Он снова поднёс ее к губам, посмотрел на пустую пачку, смял, выкинул в урну. Эта пачка словно прожила с ним сутки: от начала до конца, точно верный спутник, и канула в небытие как и Адам, оставив Сашу одного.              — Вот бестолочь, хотела на двадцатку наебать! — возмутился Игорь, появляясь под звон колокольчиков. — Даже с калькулятором не справилась.              Саша невольно хмыкнул, возвращаясь в реальность. Игорь тоже закурил, искоса глянул на него. Саша повернулся и окинул друга взглядом. Из карманов торчали водка и пачка сухариков, в руке — апельсиновый сок. Он усмехнулся, вспомнив лагерь: у Игоря как будто никогда не меняется «набор для пьянки».              Докуривая, Саша сморщился. Последняя затяжка — и бычок полетел в урну. Он уже потянулся за новой сигаретой, но вспомнил, что всё — закончились.              — Сейчас, подожди, я за сигаретами, — бросил он Игорю и исчез в магазине.              Купил сразу две пачки. Дико хотелось курить. Курить хотелось даже больше, чем дышать. Он снова щелкнул зажигалкой, морщась от дождя. Игорь метнул в него долгий взгляд — будто сканировал — и, не сказав ни слова, развернулся и пошёл. Саша тут же приступил следом. Что-то спрашивать… не хотелось.              Под шум дождя они дошли до дома Игоря, поднялись на шестой этаж, где стояли два старых кожаных кресла и обшарпанный журнальный столик с пепельницей посередине. Не хватало только телевизора, накрытого кружевной накрахмаленной салфеткой — и будет полноценная зона отдыха, как в санатории.              — Падай, — бросил Игорь и плюхнулся на одно из кресел. — Тут у нас два брата-близнеца живут: один на пятом, второй на шестом. И каждый вечер выходят покурить, болтают. По-семейному, да?              Саша сразу занял второе кресло и стянул мокрую толстовку, противно прилипшую к телу. В подъезде было прохладно, но не до дрожи — в футболке сидеть можно. Он обвёл взглядом бетонные стены и снова закурил. В голову тут же ударила та ночь — этот же подъезд, второй этаж, пустой пролёт, запах дождя. Сейчас здесь было светлее. И спокойнее. Или это у него внутри стало тише?              Игорь курил молча, но Саша иногда ловил на себе его взгляд — короткий, будто осторожный. Изучающий. Игорь, кажется, боялся, что Саша встанет и с разбега влетит в окно. Боялся по-настоящему. И был напряжён.              Говорить не хотелось. Ни ему, ни Саше. А может, Игорь просто ждал, когда Саша сам заговорит. Только о чём вообще говорят подростки? И о чём можно говорить с Игорем, если всё внутри снова и снова возвращается к Адаму? Как будто других тем нет. Хотя, вроде бы, столько общего — спрашивай не хочу. Но после трёх недель в лагере на соседних койках, казалось, будто не осталось ни одной не тронутой.              — Как там Ася? — спросил Саша, сам не думая.              Банально. И странно. Но это как будто было единственное, что действительно касалось Игоря. Только его. Утром он слышал, как Стас сказал Игорю «твоя девушка», а тот в ответ — «поговори с Асей». Значит, там уже не просто дружба.              — Чего? — Игорь выдернулся из своих мыслей. Он, похоже, только начал наслаждаться этим редким покоем — хотя пальцы у кармана уже крутили горлышко бутылки с водкой.              — Ты так и не рассказывал, как у вас с Асей. Вы встречаетесь?              Игорь выдохнул, затянулся, и в его лице что-то поменялось — уголки губ дрогнули, глаза прикрылись. Блаженство. Лёгкая радость, как будто из другой жизни. Саша явно попал в точку.              — Да. Встречаемся, — уверенно сказал он.              Саша за последние полтора месяца видел Игоря не часто. Иногда с Асей, но всё равно будто просто вместе, не как пара. Он и не спрашивал лишнего, а сам Игорь тоже не рассказывал. Может, Саша знал бы больше, если бы они общались чаще, но так — просто пропустил момент.              — Давно? — только и спросил он.              Игорь чуть усмехнулся, почесал нос. Он выглядел так, будто ждал этого вопроса уже недели и вот теперь наконец — можно.              Он докурил наспех, откинулся на спинку кресла и начал говорить:              — Официально — позавчера, в среду. Но, блять… — он вздохнул. — Я давно уже для себя всё решил. Мы месяц как тесно общались: гуляли, я провожал её домой, и вообще — всё шло к этому. В субботу решил ей предложить встречаться. Купил цветы, оделся, речь заготовил — по классике. Прихожу под подъезд, жду, она как раз должна была с тренировки вернуться. И вижу: идёт. С Назаром Лебедевым. И с букетом в руках. Сука… — он сжал зубы. — Я свалил, пока она меня не заметила.              — А чего смылся? На месте бы и разобрались — кто с кем и в каких отношениях.              — Да, блять… Я думал, я Лебедева просто убью. Там же всё сложно. Мы с Асей в лагере общались душа в душу. И после смены держали контакт. Я уже думал: всё, вектор задан. Осталось только ждать нужного момента. А потом началась школа — и как будто всех накрыло.              — Это ты про ваше «Подслушано»? — Саша вспомнил, как Адам с яростью рассказывал про школьные сплетни, и тут же мысленно дал себе пощечину.              — Ага. В лагере Ася мне казалась обычной. Ну, я знал про её статус, про хобби, но всё равно королевой её никто не величал. У неё там, в блоге, тысяч десять подписчиков, и, как оказалось, этого более чем достаточно, чтобы на ней в школе просто помешались. Не то чтобы ей это прям нравилось, но было видно — ей это льстило. Да и вообще, она любит внимание, всегда любила. Я тогда даже не думал, что это как-то повлияет на наши отношения: мы ведь уже были знакомы, контакт налажен. Но потом появился Лебедев.              Игорь сцепил зубы, выдохнул через нос, прикрыл глаза, словно стараясь взять себя в руки.              — Он и до этого всегда был где-то рядом. Мы с ним с младшей школы в контрах: он меня гнобил за бедность, а я его ненавидел за то, что выскочка, что родился с золотой соской во рту. Он — нарцисс, это видно невооружённым глазом. Но при этом — чертовски красивый. И богатый. За ним и так полшколы бегало, а теперь представь, что самый красивый парень решает приударить за самой красивой девчонкой.              — И что, Ася вот так просто согласилась? На этого Лебедева? Он же мразь та ещё. А она вроде не из тех, кто за внешностью увяжется. По крайней мере, в лагере мне казалось, что она к тебе неравнодушна.              — Ася… — Игорь почесал подбородок. — Она и не соглашалась, и не отвергала. Лебедев ухаживал красиво, с размахом. Я знаю, что они несколько раз гуляли, что он встречал её после тренировок. Каждый раз, как видел их вместе, хотелось набить ему морду. Он был слишком настойчив, потому что привык получать всё, что захочет. А Ася… она, похоже, и не была против.              — Ты что, ревновал? — Саша натянуто усмехнулся.              — Да не ревновал я. Просто… — Игорь вздохнул. — Как увижу, как он её за талию возьмёт или, блять, за бедро — мерзость же. А в ту субботу, когда я ушёл, я потом из-за угла наблюдал. Он её поцеловал. И не в щёку, а нормально, долго. И в голове невольно сравнение — я и он. И он выигрывает по всем фронтам. Денег у него навалом, может себе позволить и букеты, и подарки, и водить её по ресторанам. А я на его фоне — просто нищий школьник.              — Да какая разница, если ей изначально нравился ты.              — Вот и я так думал. В лагере-то конкурентов не было — максимум малолетки из её отряда, ростом с табурет. А как появился Назар, сразу стало ясно: теперь у неё есть выбор, и она собирается им воспользоваться. Я до сих пор не понял зачем. Может, ей просто нравилось внимание. А может, хотела, чтобы я приревновал, чтобы меня перекосило. Не знаю. Но меня она не отвергала. Мы гуляли, я её всегда провожал домой, на переменах болтали — всё, как раньше. Только всё равно было ощущение, будто… — он замялся, скусил кожу с губы, — будто я недостаточно хорош для неё. Не её уровень. Не дотягиваю.              — Мы вроде ещё в лагере поняли, что это не так, — с укором заметил Саша. — А ты опять за своё.              — Диванным экспертам, конечно, виднее, — хмыкнул Игорь, провёл пятернёй по волосам. — Но в итоге, после школы, мы шли домой, и я просто спросил её про Назара. Она сказала, что между ними ничего нет, и вообще он — откровенный придурок. В тот момент я почувствовал себя лучшей подружкой, с которой парней обсуждают. А потом разозлился: наверняка она и про меня с ним говорила.              — Ну ты и королева драмы…              — Виду я, кстати, не подал. Просто взял и предложил ей быть со мной. Она согласилась. Сразу. Без раздумий. Я тогда почувствовал себя полным идиотом — мог ведь раньше это сделать. А на следующий день в школе она Лебедева публично отшила. Её за это чуть ли не богиней объявили. Я так до конца и не понял, кто он в этой истории — мудак или красавчик, — но факт остаётся фактом: теперь вся школа знает, что мы с Асей вместе. И в «Подслушано» об этом тоже написали.              — Еба-а-а-ать… — выдохнул Саша, вытаскивая из очередную пачки сигарету.              — Я теперь тоже, считай, местная знаменитость. Хотя под этим постом меня так захейтили, как, кажется, даже у вас не бывало.              — Да пошли они нахуй. Они — комменты пишут, а ты — с лучшей девчонкой в школе встречаешься.              — Ага. Так что моя маленькая война, считай, окончена. Жаль только, что Ася в параллельном классе. Но главное — не с Лебедевым.              Саша ободряюще похлопал Игоря по плечу:              — Тут я могу только поздравить. Ася — классная. И я рад, что у вас всё взаимно, пусть и такими тернистыми путями.              Дальше разговор пошёл живее. Говорили обо всём подряд — лишь бы не касаться того, что зудело в глубине сознания. Учёба, знакомые, учителя, планы, глобальные вопросы, глупости — типичные посиделки подростков.              Пара стаканов наполнялась и опустошалась снова и снова. Саша давно не чувствовал себя так спокойно — без груза на плечах, без тяжёлых чувств, без гнева, без навязчивых мыслей. Будто внешнего мира вовсе не существовало. Остался только он, Игорь и водка.              Чёртова водка.              Под душевные разговоры незаметно пролетело время, и бутылка оказалась пуста. Организм настойчиво требовал сна. Трезвости не осталось ни капли. Пора было расходиться.              На улице уже давно сгутились сумерки, в подъезде висела приглушённая темнота, а город затих, оставив только тихие удары дождя по стеклу. Сознание Саши едва держалось в куче, но на ногах он стоял почти уверенно. Потому Игоря пришлось оставить брату, а самому отправиться в путь. Долгий и тернистый.              Он не помнил, чтобы когда-то напивался так сильно — наверно, всё из-за эмоционального фона. Будто бы шагнул в ночь, а потом — щелчок — и вот он уже стоит у двери, пытается вставить ключ в замочную скважину. Он даже не посмотрел на время. Телефон, кажется, окончательно разрядился. Саша только надеялся, что все спят.              С трудом стянув кроссовки, Саша прикрыл один глаз от яркого света, струящегося из кухни, и попытался сориентироваться в прихожей, чтобы не грохнуться. Последняя сигарета явно была лишней.              — Саша, иди сюда, — донёсся из кухни голос мамы.              Он повернул голову, чуть пошатнувшись, мысленно отмахнулся и пошёл в коридор. Позади послышались шаги, а вслед раздалось:              — Саша, ты что, пьяный?              — Нет, — автоматически отозвался он, а затем, чуть подумав, добавил: — Да. Давай не сейчас.              Может быть, мама и хотела что-то сказать, но он успел зайти в комнату раньше. Хорошо, что вовремя додумался не хлопать дверью.              Глаза не сразу привыкли к темноте. В комнате мягко горел ночник сестры, освещая её полку и край кровати. Почему-то в этой тишине и уюте Саша сразу почувствовал себя лишним. Слишком лишним для этого покоя.              Он сделал пару шагов и тут же заметил на постели разметавшуюся олимпийку. Такую родную и чужую одновременно.              В голове щёлкнул выключатель. Он надел её почти машинально, не задумываясь. Олимпийка всё ещё пахла Адамом —смесью сандала и любимых вишнёвых сигареты              Саша сунул руку в карман и нащупал полупустую коробочку. Его будто ударило током. Сигареты Адама. Внутри лежала зажигалка — та самая, которую он летом нашёл в школе. Но не это главное.              Адам бы никогда не оставил сигареты просто так. Ни за что бы не отдал их. Он берег каждую, делился неохотно, прятал надёжно. А тут — оставил. Добровольно.              Саша проебался. Проебался так, что вряд ли когда-нибудь простит себя. Не за то, что не ответил взаимностью, а за то, что был слеп. Совсем. Почему он не понял? Почему не догадался в тот самый момент, чего хочет Адам? Почему до последнего цеплялся за надежду? Почему даже после того, что увидел в клубе на его теле, не допустил, что всё может закончиться именно так?              Адам всё сказал. Он прощался. Отдал любимую олимпийку, оставил сигареты — просто так. Его слова не несли надежды, в них не было будущего. Всё было очевидно как на ладони, а он — не заметил. Или не захотел заметить.              Саша закрыл глаза, сжимая пачку. И воспоминания хлынули, как поток, как ледяная волна, под которой уже не выплыть.              Вспышка. Светлые глаза Адама — серые, как затянутое небо в солнечный день. Голос, шёпот:              — Делай как сможешь…              Секунда — и в сознании всё перевернулось. Губы. Горячие, влажные, с привкусом водки и чего-то необъяснимо сладкого. Нежные до невозможности. Их касание, как удар в грудь.              Саша зажмурился, но не смог сбежать от новой вспышки. Сердце гудело, по телу бежало электричество. Губы Адама двигались уверенно, мягко, плавно. Руки сами хватались за плечи, волосы, лицо. На языке оставался вкус его сигарет. Вспышка. Снова Адам. Тёплая ладонь на спине. Мокрая, живая. По коже побежали мурашки. Губы, губы, губы. И больше ничего не нужно.              Вспышка. Язык столкнулся с его. В каждом движении — осторожность и что-то неживое. Это был Адам. Здесь. Живой. Рядом. Дорогой. Руки тянулись обнять и не отпускать. Не хотелось, чтобы та минута кончалась. В тот момент поцелуй казался чем-то правильным, а сейчас — всё неправильное. Всё холодное. Всё безразличное. Вспышка. Пустота.              Саша открыл глаза, тяжело выдохнул. Пачка дрогнула в руках. Сладость вишнёвого фильтра всё ещё чувствовалась на губах… На губах Адама. Тех, что пронзали до дрожи каждым поцелуем.              Он невольно провёл языком по губам. Ничего.              Казалось, Адам где-то рядом. Прямо здесь, в комнате, только голову поверни. Но его не было. Остались только воспоминания: яркие и колючие, как осколки стекла под кожей. Больно. Больно было ночью, только не физически, а как будто из тела всю душу выбили и истерзали.              Вспышка. Адам на кровати в клубе. Лицо белое, как бумага, глаза — пустые, стеклянные. Задранная футболка. Обнажённое тело напоминало сломанную куклу. Он бормотал что-то невнятное. Слабый. Потерянный. Уязвимый. Саша осторожно касался его кожи. Влажной. Теплой              Сжал зубы. Кажется, он застрял в этом моменте. Может он тоже не пережил тот вечер и все это — матрица?              «Ты был сломан. А я даже не понял, насколько», — думал он.              Вспышка. Глухой подъезд, приоткрытая дверь в чужую квартиру. Обжигающая сигарета. Горечь во рту. Окурок вдавился в ступень. Потеря контроля. Слёзы, которые Саша ненавидел. Злость, которая больше не спасала.              «Я не видел. Не слышал. Не понял. Сука… как же я не понял».              Образ Адама вспыхивал и гас, как фантом. Серые глаза, что когда-то светились, с чертовщинкой и задорным блеском. Живой хохот. Всё оказалось маской. А Саша — видел только её.              Вспышка. Лестница. Кулак ударил в стену, боль пронзила плечо. Пустота внутри рвала на части.              И вдруг — тепло. Мягкий ковёр, тихое дыхание сбоку. Адам безмятежно спал. Его ладонь лежала на бедре Саши, будто он искал опору даже во сне. Тихий смешок, запах алкоголя и сигарет. Единственное, что тогда успокаивало.              Саша помнил, как лежал, затаив дыхание. Боялся спугнуть. Рука под головой Адама, другая — крепче притягивала к себе. В ту ночь ничего не имело значения: ни злость, ни слёзы, ни его собственные надломы. Только он.              Вспышка. Утро. Адам спал, прижавшись всем телом, мило сопел. Волосы пахли потом и чем-то незнакомым, но Саша вдыхал этот запах, будто боялся забыть. Пальцы в его спутанных прядях. Сердце билось как чумное, дыхание прерывалось. В тот момент он наконец осознал «что-то». И думал лишь о том, что ни за что не хотел это отпускать.              Сейчас перед глазами снова встала эта картина, но вместе с ней пришла другая. Адам в комнате клуба — разбитый, уничтоженный, покинутый самим собой. Тогда Саша ничего не понял. Принял как есть. Не заметил.              Саша стиснул зубы до скрежета, но из последних сил держался чтобы не смять драгоценную пачку.              «Я проебал всё. Каждый момент, когда мог что-то сделать. И теперь мне остались только эти грёбаные воспоминания, которые режут хуже ножа».              Проебал ли? Наверняка. В тот момент, когда отказал ему.              Последний поцелуй. Жадный. Резкий. Отчаянный. Адам впился в него, будто хотел передать всё, что не сказал. Всю боль. Всю правду. А Саша? Замер, как дурак. Даже тогда — в последний момент — не сделал ничего.              В голове снова эта сцена. Снова и снова, как блядская заезженная пластинка. Адам отстранился. Блеск в его глазах не превратился в слёзы. Только пустота. Шёпотом сказал: «Прости». Обнял. Ушёл.              Ему стоило сказать: «Саша, останься со мной» — и Саша бы не отпустил его. Ни за что в жизни не отпустил. Просто попросить, а не отталкивать, и Саша бы не устоял, не смог бы. Притянул бы к себе, обнимал крепко-крепко, держал, пока не отказали бы руки. Гладил бы мягкие волосы, вдыхал запах его дома, слушал приглушённое дыхание и тихий шелест олимпийки. Закрыл бы глаза, потерялся во времени и не думал ни о чём, кроме одного: они продолжают бороться. Вместе.       Для этого не обязательно любить. Не обязательно быть в каких-то блядских отношениях. Достаточно просто быть близкими. Ближе, чем близкими.       Поцелуй вспыхивал в голове, обжигая сознание, как порез на коже под соленой водой. Губы Адама были как всегда тёплыми, мягкими и такими желанными. Но в том касании уже не было нежности. Только боль. Боль, которую Саша понял только сейчас.              — Сука… как я не понял, что это было прощание…              В его воспоминаниях это «прости» звучит громче всех слов. Резало тишину. Рвало сердце. «Пока» — последнее слово, которым Адам оборвал их связь. Саша прокручивал эту сцену вновь и вновь, цепляется за неё, будто может вернуть время назад. Но всё, что остаётся, — это холод.              Поцелуй всё ещё горел на губах. Саша замер, стиснув зубы, кулаки дрожали. Он так и не ответил. Даже тогда. Даже в последний момент не смог ничего сделать.              «Прости, Саш. Пока».