История одной олимпийки.

      — Саша, просыпайся, — сквозь сон донёсся голос матери. Не раздражённый, но и не радостный. Такой, с лёгким привкусом будущего разговора «по душам».              Но Саша не хотел просыпаться. Или начинать день. Или делать вид, что всё как раньше. Нет. Даже во сне было херово. К реальности он точно был не готов.              «Это реальность ко мне не готова», — убеждал он себя.              В плечо резко ткнули. Он нехотя распахнул глаза. Над ним зависла мама — с хмурым лицом, не отводя взгляда, будто проверяла: дышит или нет. Стояла в полуметре и молчала.              — Давай, раздупляйся, зюзя, — с ухмылкой сказала она. — Уже полдень.              Саша кивнул и мать сразу же отстала.              «Полдень?» — пронеслось в голове. Он никогда не спал так долго, хотя сейчас мог бы и до вечера проваляться.              Вставать всё ещё не хотелось, но он знал: мама вернётся. И будет давить, дёргать, пилить, пока у него не начнёт дергаться глаз. Лучше уж не доводить. Особенно сегодня — сегодня он вообще не вывезет очередные разборки.              Он глубоко вдохнул, собрал волю в кулак, рывком поднялся… и тут же рухнул обратно. Выдох.              Он не помнил, как уснул. Ни который час был, ни как снял мокрые носки. Но каждую мысль перед сном мог бы воспроизвести дословно. Каждое слово, каждый кадр. Хотя не хотел бы. А всё равно вспомнит. Ещё тысячу раз.              На нём была фиолетовая олимпийка — вся помятая. Значит, отрубился прямо как сидел: прислонившись к стене, в тоске, с пустым взглядом. Потом завалился набок, не дотянулся до подушки, лёг на скомканное одеяло, которое теперь давило в ребра.              Четверг, как и пятница, прошли мимо. Всё расползлось, смазалось. Распорядок дня пошёл прахом: спал кое-как, в школу не ходил, пробежки забросил, даже душ уже второй день нет. Одежда та же, запах — гнилой, затхлый. Ел последний раз нормально в четверг днём.              Но ему было похуй. Ну правда, какая разница что есть, как пахнуть, где спать? Хоть бомжом воняй — плевать, не до этого. Всё привычное стало чужим: всё раздражает, всё неуместно. Жизнь как будто сломалась и теперь крутится в обратную сторону.              Саша полчаса ещё ёрзал по кровати как инфузория-туфелька и наконец поднялся. Великолепно. И что дальше? Тело по привычке повело в ванную, но он вдруг остановился в прихожей. Из кухни доносился глухой разговор родителей, редкие вздохи мамы. Нет. Не хотелось ни купаться, ни есть. Хотелось…              Он почесал висок, надел кроссовки.              — Ты куда? — из кухни донёсся голос матери. Она появилась в дверном проёме с таким лицом, будто увидела призрака.              — Курить, — бросил Саша и вышел.              На улице было сыро и серо. Вместо тропинок — сплошная грязь. Такая погода, как и должна быть. Сигарета не спасала, не давала облегчения — просто давала ощущение хоть какого-то контроля. Хотя бы фантомного. Как якорь.              Постояв под подъездом, Саша вдруг вспомнил про магазин. Точнее — организм вспомнил. Сам Саша ничего не решал и просто потопал в знакомом направлении. Ларёк был тот же, но сегодня почему-то раздражал еще сильнее, как и все остальное. Ничего не изменилось, но бесило. Особенно продавщица. Хотя она всегда бесила.              — Пиво, — он поставил банку на прилавок. — И ликёр. Вишнёвый.              «Вишнёвый. Вишнёвый. Вишнёвый», — мозг заело, повторял как дурной.              Домой Саша вернулся уже без пива. Хотя обычно терпеть не мог его, в этот раз захотелось именно этой мерзкой горечи. Захотелось как когда-то хотел… Адам. Купил то, что тот любил. Конечно, всё ещё ужасное, но сносное. Вполне вписывалось в его жалкое состояние.              Пока Саша разувался в прихожей, из кухни вышла мама. Встала в проходе, перегородила путь и уставилась на него — не крича, не суетясь. Просто стояла, и в этом взгляде уже всё было. Саша сделал вид, что не замечает. Он был трезв, достаточно бодр, но точно не для скандалов. И он понимал: промывки мозгов не избежать, но всё же решил дать финальный бой, так что уверенно шагнул к коридору. Мама не сдвинулась.              — Саша, что это вчера было? — голос как выстрел. Серьёзный, без истерики, но с явной претензией.              Он молчал. Хотел ответить остро, отшутиться, спровоцировать, но в голове — густая каша. Внятных мыслей нет: только правда. Резкая, жгущая. Та, что разорвёт всё изнутри, если сказать. А он не мог. Или не хотел.              — Ничего не было, — бросил сухо. — Случайность.              — Случайность? — мама повысила голос. — Ты случайно ушёл из дома без предупреждения? На ночь? Случайно пропал на весь следующий день? Случайно прогулял школу, и вернулся пьяный в щепки в одиннадцать ночи? Слишком много случайностей, не находишь?              — Бывает, — Саша пожал плечами и попробовал снова пройти.              Мама толкнула его в грудь, остановила. Теперь она уже смотрела как судья. Даже руки скрестила на груди.              — По тонкому льду ходишь, сынок, — процедила мама. — С каких это пор нормально ночевать непонятно где, прогуливать, нажраться в сопли? С каких это пор нормально, чтоб ты спросонья ходил курить и вонял перегаром на всю квартиру? Ты что, совсем страх потерял?              — А, у нас теперь правду говорить не принято? — пробурчал Саша, отводя взгляд. — Ладно. Был у друга.              Мама ухмыльнулась.              — И у кого же? У Адама?              Вопрос скользнул ножом по сердцу и Саша тут же сжал зубы до щелчка челюсти. Он проиграл.              — Да у кого угодно. Сама придумай. Их у меня не так немного, — Саша зло глянул ей в глаза. — Отстань.              Он двинулся вперёд, и на этот раз она его пропустила.              Саша кипел. Эта сцена, этот допрос… Мать решила вразумить его, но выбрала самый неподходящий момент. Будто думала, что он сейчас — с бодуна, измотанный, обессиленный — готов сесть с ней за стол и вести «конструктивный диалог». Ха. Повезло, что он не включил режим «наглый и дерзкий» и не послал её к чёрту.              Любые разговоры с родителями тоже теперь казались неуместными. Они хотели, чтобы Саша «опомнился», а он не хотел думать. Совсем. Ни о чём.              Закрывшись в комнате, он снова рухнул на кровать, прижался спиной к стене, будто искал в ней опору. Из коридора доносилась ругань. Мама взялась за старое, отчитывала Сашу за все и сразу, косточки перемывала, а отец, как обычно, пытался влезть с примирением. И каждый с какой-то своей версией, своими догадками, объяснениями. Только вот ни одна не совпадала с реальностью. А может, мама уже и на мужа перекинулась — там хрен разберешь, имя-то у них одно, даже по контексту не сильно понятно. Им бы номера повесить.              Саша зубами открыл ликёр и достал телефон. Он почти не пьян, но это легко исправить. Обычно хватало поллитра водки, иногда меньше, а сейчас — всего-то 0.4 полубодяжного бухла. Маловато будет.              Руки сами собой открыли страницу Адама. Заброшенная страница, конечно.              Адам Успенский       Был (а) в сети вчера в 11.40              «Похер, танцуйте. Прямо на моей могиле танцуйте».              Саша нахмурился. Еще несколько дней назад здесь было написано: «Готовится план мести — не тревожить». Он не мог точно вспомнить, когда в последний раз заходил на страницу Адама, но знал одно: это сообщение появилось незадолго до его смерти, перед самым концом. Получается, Адам спланировал даже это.              Не хотелось прокручивать в голове хронологию, но цепочка выстраивалась сама собой — длинная, линейная, точная. Нет, лучше не ворошить. Чем это поможет? Разве станет легче? Легче от размышлений, о чём он думал в тот или этот момент? Легче от расшифровки каждого жеста, взгляда, фразы? Саша всё равно не сможет восстановить это достоверно. Это всего лишь догадки: жалкие и беспомощные. Правды никто уже не узнает.              Он нажал на аватарку. На ней Адам подмигивал, высунув язык. Саша сразу вспомнил эту фотографию — они тогда отдыхали на речке, в начале июля. Адам немного обгорел и вечно жаловался на яркие шорты и дурацкую кепку, которую ему дал Саша. В этой самой кепке он и был на снимке. Он сделал его на телефон Саши — как всегда, ведь у самого даже не было фронтальной камеры. Кстати, оригинал этой фотографии, одной из немногих оставшихся с того дня, Саша до сих пор хранил в отдельной папке.              Он тут же открыл галерею. После таких вот фотосессий ему всегда приходилось чистить память — она ведь не резиновая, — но лучшие кадры Саша оставлял. Хоть как ни старался, а фотографий Адама накопилось больше, чем его собственных. Это казалось несправедливым и логичным одновременно.              Он помнил каждый кадр: каждую скорченную рожу, «уникальную» позу, каждое пререкание за кадром. Помнил, как Адам постоянно заставлял его фотографировать. Со временем Саша даже стал вполне сносным фотографом.              Первая фотография датирована девятым января. Новый телефон, подарок на праздник. В первый день после каникул Адам сразу отобрал его у Саши — прямо на уроке — и начал тестировать. Оказывается, он никогда раньше не пользовался фронтальной камерой. Адам нащёлкал сотню дурацких кадров, записал десяток видео. Саша оставил только одну фотографию — ту, где они вдвоём и оба такие как в жизни, без масок.              Снимки можно было бы перечислять до бесконечности. Чем дальше Адам уходил от родительского контроля, тем ближе становился к Саше, и к его телефону в частности. Саша не возражал. С Адамом он хотя бы научился фотографировать и самому быть в кадре. Иногда это раздражало, но и это раздражение было каким-то особенным. Адам умел довести — почти ласково, филигранно.              Саша листал галерею медленно, как будто боялся что-то пропустить. Порой подолгу задерживался на любимых снимках — теперь их стало как будто слишком много. Вот они в школе. И снова в школе. И опять. Вот Адам курит за гаражами, а Саша стоит рядом, на стрёме. Вот День влюблённых, 23 февраля, Масленица, Восьмое марта. В эти дни школа гудела от музыки на переменах, а Адам каждый раз тащил Сашу танцевать.              Вот конец мая — учёба уже теряла смысл, оставались солнце и вечерние прогулки. Три недели отработки. Несколько фото с Кристиной — в те моменты она казалась органичной в их компании, хоть всегда была чужой. А вот они в походе от церкви, на пляже… Лагерь Саша пропустил, и конец лета вышел пустым, почти без кадров. Зато с началом сентября всё вернулось на круги своя. Саша ещё только хотел достать телефон, как моргнул, а Адам уже фоткается. Но Саша не возражал.              Последние дни дались особенно тяжело. Крайняя фотография сделана в клубе. Всего одна. Хотелось бы удалить её, чтобы никогда не вспоминать, но Саша знал — придётся. Придётся вспомнить ту ночь. И последнюю встречу. Как бы хреново ни было — забывать нельзя. Нельзя забыть Адама.              На телефоне осталось два гигабайта из шестнадцати. Саша знал: ему их хватит до конца жизни. Наверное, без Адама он больше вообще не будет фотографироваться. Даже школьную доску для конспектов сфоткать не захочется.              Когда долистал до конца, выключил экран. Вздохнул. Он потратил на это два часа. Хотя нет, не потратил. Воспоминания жгли, опустошали, как будто даже после смерти Адам умел вытягивать из него эмоции, которых у самого Саши уже не осталось. Хорошо, что алкоголь притуплял чувства. И мысли.              «Надо ещё, — подумал Саша. — Чтобы чувств не осталось вовсе».              Он сделал глоток. Поморщился от привкуса — как водка, смешанная с вишнёвым вареньем. Потом спрятал бутылку под подушку — ещё пригодится, — и направился в прихожую.              — Куда? — с ноткой истерики спросила мама.              — Курить, — без изменений ответил Саша и вышел из квартиры.              Пять минут под подъездом пролетели, как миг, и вот он уже снова заходит обратно. Мать в прихожей не встретила, зато из кухни донёсся визгливый голос, с хрипотцой надвигающегося скандала:              — Саша, иди сюда!              — Я спать, — бросил он и побрёл в комнату. Кровать встретила, как родного, и он даже забыл о бутылке под подушкой.              Когда проснулся, в комнате уже было довольно темно, но ещё не ночь. Наощупь нашёл телефон, зажмурился заранее и нажал кнопку. Шесть вечера. Сунув пальцы в волосы, Саша измученно простонал и перекатился на спину. Не день, а не заканчивающаяся каторга. Но вставать всё равно пришлось. Выдох. Сел. Закружилась голова. Вспомнил про ликёр и выудил из-под подушки: осталось меньше половины. Отпил. Голова раскалывалась, но трезветь было нельзя.              Он снова пошёл курить. И впервые поймал себя на мысли, что курение — это как дыхательная гимнастика, только лучше. Наверное, поэтому он и выкуривает по полпачки в день. А за последние два и вовсе ушло три. Он достал коробок из кармана: очередная почти пуста. Подумав, Саша вновь направился в магазин. Сигареты. Водка.              «Останется, если что», — подумал он и взял литр.              Домой вернулся без лишних вопросов. Мать по-прежнему сидела на кухне. Саша дико хотел есть, так что побрёл по квартире в поисках чего-нибудь съедобного. Она молчала, но стоило им встретиться взглядами, как лицо её переменилось.              — Саша, в родительском чате написали, что Адам…              — Не продолжай, — холодно перебил он. Последнее, что ему сейчас хотелось слышать, — это обсуждение смерти Адама. Она и так была в каждой клетке, разлита по венам. Дополнять словами не стоило.              — Ты уже знаешь, да? — лепетала она. — Ты из-за этого так себя ведёшь?              Он избегал её взгляда.              — Я нормально себя веду, — отрезал Саша и схватил первую попавшуюся пачку печенья. Он бы и борща навернул, но из кухни хотелось свалить быстрее, чем успеешь проглотить.              — Как… как ты? — спросила она и, не дожидаясь ответа, добавила: — Вы же были лучшими друзьями… И я… ну… если тебе вдруг нужна моя поддержка, то…              Саше захотелось усмехнуться. Это было так глупо и так бессмысленно. Переобувание в прыжке. То она его видеть не может, то вдруг предлагает плечо? Когда вообще от них — от родителей — была хоть какая-то поддержка? И когда они вообще умели её давать? Всё это звучало как сцена из второсортной мелодрамы.              — Не надо, — перебил он. — Ты же сама требовала, чтобы я с ним не общался. Надеюсь, ты довольна.              — Да что ты такое говоришь?! — обиженно взвизгнула она. — Может, я вспылила тогда, но я была в шоке! На эмоциях! Не каждый день узнаёшь, что твой сын по парням… — она осеклась, — но я никогда бы не пожелала ребёнку смерти.              «По парням», — мысленно хмыкнул Саша. Ну да. Она уже дважды в истерике чуть не назвала его пидором, а теперь вот — вся такая толерантная. Как мило, блять.              — Забей, его все ненавидели. Пусть теперь подавятся.              Он больше всего сейчас не хотел обсуждать, что у них с Адамом было. Что было — того уже нет, но обсуждать это с ней — всё равно что плевать в закрытую дверь.              — Саш, ну люди же не со зла… — она понизила голос, сделала шаг к нему, но запнулась. — Да, подростки бывают жестокими. Но с крыши-то прыгать… Это не повод.              «С крыши?» — Саша зацепился за это слово.              Он даже не думал о таком. Адам сбросился? Родителям уже рассказали? Саше — нет. Он знал меньше всех. Любимая песня Адама — «ЛСП — Номера», он, кажется, и правда планировал «и камнем вниз с крыши дома», но… та «лечебница» ведь не многоэтажка, а частный дом. Там и сбрасываться особо не с чего. Саша резко задержал дыхание, будто хотел выгнать из головы все мысли разом.              Он бросил на мать жёсткий взгляд. Её слова разъедали мозг. Хотелось спрятаться в бункер, закопаться в землю, исчезнуть, но пришлось бессмысленно стоять и слушать пока не отстанет. Он не злился, не осуждал — он просто знал: она не понимает. И не поймёт.              — Сашенька, скажи маме, что случилось? — она вдруг резко изменила тон, словно ему не четырнадцать, а четыре. Осторожно положила руку ему на плечо. — Ты же говорил, что оставался у него на ночёвку… А дальше? Всё было хорошо? Мне нужно знать, если…              — Не нужно.              — Саша? — в недоумении переспросила она, будто пощёчину получила. Настрой сына сбил её с толку.              — Нет, это не имеет значения. Пусть меня хоть десять людей спросят — я не отвечу. Никому. Ни у кого не получится сплясать на его костях. И не верь никому, что говорят.              Саша сбросил её руку и вышел с кухни. Блять. Нахуя он вообще начал этот разговор? Теперь хотелось выбросить из головы последние десять минут. Даже закрытая дверь не спасала. Ликёр пился быстрее.              Саша снова зашёл на страницу Адама. Хотелось изучить её до молекулы: запомнить каждую надпись, рассмотреть каждую фотографию. Откопав в рюкзаке наушники, он включил аудиозаписи и сразу провалился в тот самый мир: мир саморазрушения, мир, где хочется сжечь себя до тла.              Он знал каждый трек, пусть и не наизусть. С каждым была своя история. Удивительно: раньше Саша никогда не придавал музыке Адама особого смысла. Да, добавлял и к себе в плейлист, но считал что это просто аудио. А ведь в этой музыке был сам Адам. То, чем он жил.              Саша листал репосты, читал посты на стене. Многие видел впервые — слишком редко заходил в сеть. А Адам порой любил излить душу: цитаты, грустные картинки, меланхоличные мемы.              В самом конце шли посты трёхлетней давности. Тогда Адам только получил свой первый сенсорный телефон, когда учился в шестом классе. Он мечтал вести блог. Его записи, правда, были похожи на бред сумасшедшего школьника, переполнены «глубокими» смыслами, но даже в них Саша узнавал Адама. Того самого, который боялся замечаний на уроке, оценок ниже пятёрки и разговаривать со сверстниками.              Саша усмехнулся: странно, как он с тех пор вырос, как изменился. Всегда казалось, что настоящий Адам ничего не боится. Ничего — кроме самого себя.              Дальше пошли сохранёнки. Адам всегда говорил, что в них — его душа. Он показывал их только самым-самым избранным. Раньше таким был только Саша. Потом, наверное, стал ещё этот интернет-друг — Кристиан. Остальным — строго запрещено.              Три с половиной тысячи. Саша выдохнул и невольно усмехнулся. Он собирался посмотреть все. Начал с конца — хотел вспомнить «рассвет эпохи». Там странные картинки. Много церковного: молитвы, иконы.              Саша смотрел и думал: «А сохранять зачем? Поможет? Какие иконы, если он уже тогда вроде как разверовал?»              А потом — «Или не разверовал?»              Адам любил мемы. Их было много, и на удивление Саша смеялся с каждого, хотя видел их раньше — Адам ведь скидывал и ему. Даже в мемах был он: каждый — как отдельный этап. С этим он ржал неделю, с этим — шутил при любом удобном случае, из этого тянул фразы, цитировал где ни попадя, а ещё любил скривить рожу — вот так, как в этом меме.              Меж крутых картинок местами мелькали фотографии самого Саши. Адам сохранял каждую — знал, что Саша скоро удалит со страницы. Может, именно поэтому Саша и удалял: знал, у Адама они останутся. А ещё он сохранял все общие фото, где хотя бы один из них попадал в кадр. Зачем — не ясно, но, видимо, Адаму нравилось возвращаться. Как и фотографии Эльзы, которые он вообще непонятно где находил, и Криса. Адам будто создал фанаккаунт своих друзей, но только для себя. Хуже сталкера.              С начала года пошли цитаты. Пафосные картинки про подростков, молодость, тусовки, запретное. Адам отчаянно рвался к этой жизни, а когда добрался, она просто его убила. Так к чему всё это? Да, красиво. Да, «крутые» цитаты. Только что за ними? Никто ведь не спрашивал. Кристина вон с Юлей сами отечественные производители этих самых «топовых сохр». Только кто захочет жизнь жить, как у них? Разве что посочувствовать.              Саша вспомнил двадцать седьмое мая — день, когда он подписался на всё это вместе с Адамом. Нырнул в эту жизнь с головой: не в сигареты и алкоголь — в саму жизнь.              Именно Адам его учил жить. То, кем Саша стал с того дня — всё благодаря Адаму. Каждое решение. Каждое действие. Каждая мысль. Без Адама — никак.              Последняя картинка: фантастическая фотография, буквально олицетворяющая собой жизнь и подпись: «Весь смысл жизни в радости. Важно, чтобы твоего детского смеха хватило и на взрослую жизнь».              Саша замер, но не из-за второй части. В детстве он и не смеялся толком. И сейчас не смеётся. А вот начало…              Смысл. В чём смысл? И был ли он вообще когда-то?              Саша копался в голове. Искал. Но не находил. То ли алкоголь мешал, то ли и правда там ничего не было. Он как будто всегда жил по одному сценарию и не смотрел по сторонам. Игорь правду говорил: Саша не видит дальше собственного носа.              А потом появился Адам. Простой, инфантильный, но он отчаянно искал смысл и пути, чтобы его отыскать. . У Адама был слишком тернистый путь, но тем не менее он всегда продолжал идти и никогда не сдавался.              — Где закрывается одна дорога — открывается новая, — сказал Адам тридцатого мая, когда Саше сделали операцию. Тогда закрылась дорога в спорт. Точнее — её перекрыли по техническим причинам.              Саша отхлебнул водки. Утёр губы тыльной стороной ладони.              — Жизнь тем и хороша, что она уникальна. В ней нет смысла — её просто нужно жить. Ведь такого дня больше не будет. Лови мгновение!              Так говорил Адам в седьмом классе. Ему было двенадцать, а мудрости — как будто на столетие. Удивительно, что человек с таким рвением к жизни… сам её и закончил.              И тут Саше стало ясно. Для него жизнь всегда была чем-то по умолчанию. Он не искал смысла. Не задавался вопросами. Он просто жил. Каждый день — как должное. Саша стал роботом во плоти. Ему было наплевать на этот день ведь завтра будет точно такой же и ничего не изменится. Он бы так всю жизнь наверно прожил, если бы не Адам.              Своим существованием Адам приносил в его дни хоть крошку смысла. С ним даже мелочи становились значимыми. Он вытащил Сашу из его непроглядного болота, и показывал неон вместо грязи.              А теперь Адама нет. И смысла — тоже. И…              А жить тогда зачем?