История одной олимпийки.

      Шум пылесоса разрывал тишину: такой гудящий, что аж извилины ныли. Что за каторга? Воскресенье же.              Саша пытался накрыться подушкой, зарыться в одеяло — бесполезно. Пылесосили нарочно прямо у его кровати.              — Можно это сделать, когда я проснусь? — недовольно перекрикнул он гул, даже не открыв глаз.              — Давай вставай, нужно ковры выбить и окна помыть, — как ни в чём не бывало отозвалась мама и продолжила возню.              А, ну да, мама. Кто же ещё? Обычно пылесосил отец. Видимо, и ему с утра пораньше успели вымотать нервы. Может, он сейчас тоже лежал в своей комнате и проклинал любимую жену с её внезапными гениальными затеями.              Саша нащупал под кроватью телефон. 8:20. В воскресенье вся семья обычно валялась до девяти, если не позже, а тут вскочили, как на пожар. Значит, опять генеральная уборка. Мама и мёртвого поднимет, чтобы помог, а в конце, как всегда, скажет, что она всё сделала одна, а все остальные — лентяи.              Раньше действительно помогали, но в последнее время она устраивала уборку чаще, чем семья вообще собиралась вместе. И сейчас это не радовало никого, кроме неё самой. Да и она вряд ли радовалась — просто хотела показать, кто в доме главный, хотела держать всех в узде. Жаль, в этой войне она уже проиграла.              Саша потер глаза и сел, свесив ноги с кровати. В комнате было темно — шторы задернуты, — просыпаться совсем не хотелось. Да какое там — восемь утра в воскресенье? Издевательство. Но пришлось.              И тут — резкая мысль, яркая, как вспышка, взорвавшаяся прямо в голове. Надо в церковь. Зачем — пока неясно, но надо. Сто процентов. Может, по пути поймёт. Может, «Бог» подскажет.              Саша тут же рванул в ванную, наскоро оделся, причесался. Даже заглянул в зеркало на редкость. Парень в отражении скорее отталкивал и хотелось отвернуться, но Саша все равно смотрел. Потому что надо. Да, ничего нового, разве что синяки под глазами и белки красные.              Белая рубашка, чёрные спортивки, высокие клетчатые носки, кроссовки. Главное, чтобы похмелье в глаза не бросалось. Хотя если и бросится ну и что? Наверное, хотелось казаться лучше, чем был на самом деле. А в голове всё крутилась чужая фраза: «В церковь нужно приходить нарядным». Кажется, так всегда говорил Адам.              Но куда уж наряднее рубашки? Пиджак с брюками? Не дождутся.              На кухне Саша выглянул в окно и посмотрел на градусник: десять градусов и собирался дождь. Так что поверх рубашки Саша еще накинул олимпийку и вышел.              До храма было двадцать восемь минут пешком, но он перешёл на бег. Было невыносимо слушать собственные мысли столько времени, а бег выбивал то, что не добил алкоголь.              Через десять минут Саша остановился у ворот храма. Бирюзовые фасады резко выбивались из пучины серости — неуместные, чужие. Кто вообще додумался красить стены так ярко среди этих унылых панелек? Что за фальшь? Словно маляров подменили на трёхлеток.              Перед храмом собирались прихожане. Кто-то болтал с соседями, кто-то молился, кто-то просто стоял, сцепив пальцы, будто ловил связь с космосом.              Саша скользнул по ним пренебрежительным взглядом и заглянул вглубь церкви. Он искал только одного человека, но его там не было. Может, скрылся за алтарём — готовит кадило, наливает вино, суетится в стихаре, — а может, просто затерялся в толпе. Хотя нет, слишком много Адам рассказывал про Максима. Скорее всего, он ещё не пришёл, или пришёл, но ушёл на перекур. Максим всегда курил перед службой. Или после. Или во время. Потому что мог.              — Опа, Саня! — окликнули сзади.              Саша дёрнулся, вынырнул из мыслей, обернулся. Максим стоял, как всегда чересчур бодрый. Может, он вообще не спал. Рубашка, брюки, а сверху мастерка с тремя полосками и запах сигарет за версту.              — Привет, — отозвался Саша на автомате, но что сказать дальше не знал. Цель была найти Максима, а зачем — всё ещё загружалось где-то в фоновом процессе.              — Пришёл грешки замаливать?              Саша попытался выкрутить в ответ что-то остроумное, но сдался:              — Вообще-то я к тебе, — сказал он, пятернёй поправляя волосы. — Ты не знаешь, когда Адама будут отпевать?              Максим тут же потемнел лицом: стал серьёзным, поджал губы и уставился Саше в глаза. Он не искал в них смысла, не спрашивал — просто смотрел. Пусто. Мёртво. Нарочито.              — Смертников не отпевают, — ровно сказал он.              Саша осёкся. Именно сегодня, почему-то, он об этом забыл, хотя Святое письмо зачитал до дыр. Все правила были разложены в голове по полочкам, но мозг дал сбой. Внутри теплилась надежда, что не в этот раз, что Адам — это исключение. Саша должен был помнить всё и сразу, и что Адам — это правило, а не исключение, но не получилось.              — Ладно… а ты можешь… — Саша закусил губу. — Можешь узнать, когда похороны?              Максим чуть не закатил глаза. Смотрел теперь с каким-то снисхождением: взгляд с оттенком презрения, но словно наигранный, специально выставленный напоказ, как будто хотел ощутить собственную значимость перед таким, как Саша.              — Не могу обещать, — холодно сказал он и прошёл в храм.              Саша остался стоять, глядя ему вслед. И что теперь? Цель вроде бы выполнена, а вроде бы — нет. Поговорил, но ничего не сделал. Хотя… а что должен был? И был ли должен? Непонятно. Словно камень на душе остался. Эмоций — ноль, но что-то внутри подсказывало: «мало». Недостаточно. Игорь, кажется, называл это «незакрытый гештальт».              Секунду постояв, Саша уверенно шагнул в церковь. Он принципиально не перекрестился у входа. За спиной стояли люди — рассматривали нового «прихожанина», некоторые — с ощутимым презрением то ли из-за его внешнего вида, то ли из-за поведения. На их лицах читалось: «неправильно».              Но Саше было всё равно. Да, фиолетовая олимпийка среди чёрно-белой массы казалась слишком «громкой».              Своим появлением Саша словно насмехался над самой концепцией церкви. Ну да, и что? Зачем вообще идти в храм, если категорически не согласен с его «уставом»? Саша и сам пока не понял. Наверное, ему просто хотелось, чтобы протест начался отсюда.              Церковь сыграла в смерти Адама далеко не последнюю роль. Сначала его возненавидели дома, но вторым местом ненависти стал именно этот храм. Эти стены, эти люди. Они презирают всё «неправильное», презирают всех, кто хоть как-то отличается, но даже не заметили, как сами превратились в ничтожества — послушных, забитых, одержимых. Им управляет книга, написанная такими же людьми, как они сами. Цирк.              Саша не мог устроить здесь мятеж, не мог кидаться на каждого, как в школе, да и мстить, по сути, некому. Кучка фанатиков. Толпа лиц без имён. Всё, что он мог, — это просто показать: от Адама так просто не избавиться, и Сашу тоже не сломать.              «Революционер, блять», — скрипел зубами Саша, раздражаясь на всё вокруг.              Он простоял всю службу, не двигаясь. Опять вылетел из реальности, иногда возвращался, оглядывался — всё то же, без изменений, и снова уходил в мысли. В какой-то момент услышал хор с клироса, но потом словно опомнился — Адама там больше нет. Адама вообще больше нигде нет. Ни на клиросе, ни в зале, ни в пасху, ни на Рождество. Никогда.              «Адам не пропускал ни одного воскресенья. А теперь скоро все узнают, что он мёртв. Или уже знают», — мелькнуло в голове.              Служба закончилась. Саша просто ушёл. Не исповедовался, на колени не становился, принципиально не перекрестился, на тарелку не кинул ни копейки, не причастился. Для других прихожан он был, как призрак — вспыхнул, навёл смуту, исчез. Может, именно этого он и хотел. И, пожалуй, этого было достаточно.              Саша не ушёл далеко — остановился у ворот. Не знал, сколько придётся ждать Максима, но со слов Адама — долго. Ну и пусть. Пока ждал, Саша выкурил три сигареты. В ответ получил с десяток косых взглядов и пару громких замечаний. Последнее — от Марии Ивановны.              — Богохульство, — бросила она с ненавистью и прошла мимо.              Саша усмехнулся почти победно. О, он жаждал этой ненависти. Она подпитывала его, давала силу. Он почти встрял в перепалку и уже открыл рот, но замер, уловив приближающийся знакомый голос за спиной. Пришлось отложить на другой раз, но внутри осталось только чувство незавершённости. Как все не вовремя.              Почти следом за Марией Ивановной вышел Максим. Теперь уже без стихаря. Из-под рукава партак: «Ешь. Молись. Гасись», а рядом красовалась свежая татуировка паука. И мастерка — в масть олимпийке Саши. Будто не в церковь пришли, а на лавочку пиво под кальмара раздавить.              Они остро встретились взглядами. Максим тут же нахмурился, будто на самом деле хотел избежать встречи, но, спустя миг, все же подошёл. В глазах — неприязнь. Явная. Без намёков.              — Похороны завтра в пять. На восемнадцатом кладбище, — выдал он сухо.              Саша благодарно кивнул.              — Ты придёшь?              — Нет, — Максим сунул руки в карманы. — Тебе лучше здесь больше не появляться.              Саше хотелось фыркнуть, но вместо этого он просто качнул головой. Это чьё распоряжение? Недовольных бабок? Марии Ивановны? Батюшки? Или лично Максима? Да и пофиг. Он и не собирался. Много чести.              Но сам факт — «запрет» — показался забавным. Саша хотел оставить разрушительный след и, кажется, ему это удалось.