История одной олимпийки.

      Саша шёл по кладбищу тяжело и уверенно. Ни одной лишней мысли. Точнее, вообще ни одной. Только цель. Он знал, зачем пришёл, и цеплялся за это знание, как за поручень в темноте, остальное — за борт.              Он никогда не был на кладбищах. Ни на этом, ни на каком-либо другом. Это оказалось огромным — возможно, больше всего его микрорайона: современное, ухоженное: ровные ряды, одинаковые таблички, каменные кресты. Могилы, могилы, могилы… Узкая дорожка, выложенная брусчаткой, потемнела от недавнего дождя, в просевших местах скопились крошечные лужицы. Воздух был сырой, насыщенный прелым запахом мокрой земли и гниющих листьев, как в подвале, в который давно никто не спускался.              С каждым шагом Саша чуть не путался в отцовских брюках, «одолженных» до вечера. Из своих школьных он вырос ещё летом, новые покупать не стал, а на прощание с Адамом всё же хотелось прийти не как… гопник. Наверное, из уважения, хотя вряд ли спадающие даже с ремнём штаны могли это уважение подчеркнуть. Он выглядел как мальчишка из бедной семьи, донашивающий вещи за старшим братом. А ещё белая рубашка и поверх неё фиолетовая олимпийка Адама. Саша знал, что это похороны, но надеть чёрное просто не смог. Адам бы так не поступил.              — А я б вообще хотел, чтобы на моих похоронах никто не плакал. Пусть лучше все веселятся, танцуют, — сказал Адам летом.              Тогда Саша не обратил внимания, а теперь это неотвязно возвращалось, точно кто-то шепчет из-под земли.              Позади шаркала Кристина, ступая по мокрому бетону тяжёлой подошвой. Они вместе ехали от метро на маршрутке, но с момента встречи не обмолвились ни словом. Красные, запухшие от слёз глаза выдавали, что она начала плакать задолго до кладбища. Возможно, не переставала с самого конца седьмого урока.              От яркой, уверенной девчонки, которой она всегда старалась казаться, не осталось ничего. Теперь Кристина напоминала готку или скорее кого-то, кто хочет исчезнуть. Массивные ботинки, узкие рваные джинсы, тёмная клетчатая рубашка, короткая шапка, размазанный макияж. Всё чёрное. Только глаза светлые, выцветшие, как у мёртвой куклы. В этом новом «образе» она скорее напоминала призрак: пустую оболочку, из которой выгорело всё живое. Сашу это вполне устраивало: по крайней мере, она не лезла с разговорами.              Без пяти пять. Через перекрёсток уже были видны родители Адама — чёрная одежда, прямые спины. Они не плакали. Они вообще не выглядели как люди в трауре, а скорее как люди, которых задержали на чужих похоронах. На их лицах читалось нетерпение. «Поскорее бы покончить с этим», — будто написано было прямо на лбу.              Когда они заметили Сашу, выражение сменилось: усталость испарилась, в глазах ярость, как пламя, едва тронешь — вспыхнет. Они не сказали ни слова, но было видно: готовы были сорваться. Ждали, что он испугается, отступит, но Саша даже не отвёл взгляда. Он шёл прямо, тяжело, как будто не нёс, а волок за собой груз, с которым нельзя расстаться.              Могила уже была готова. Края ямы были обсыпаны чёрной, сырой землёй, как рваный шрам на теле.              — Вы что тут забыли? — резко бросила Мария Ивановна, едва он подошёл. Голос у неё был сухой, колючий. Ни следа скорби, но и не та истеричная резкость, что была в школе. Теперь, скорее, усталая злоба.              — Мы его друзья, — так же сухо ответил Саша. Не было ни сил, ни желания вступать в очередной бой.              — Друзья? — передразнила Мария Ивановна. — Из-за таких вот «друзей» мой сын и покончил с собой.              — Мы его хотя бы любили, — тихо буркнула Кристина. Но её проигнорировали.              Мария Ивановна смерила Сашу долгим, холодным взглядом.              — Уходи, Савченко. Здесь тебе нечего делать.              Он посмотрел на неё спокойно, почти мёртво. Как и сам Адам теперь. Он пришёл сюда не спорить. Не за этим.              Мария Ивановна прищурилась, будто ждала ответа, но Саша так и не сказал ни слова. Только стоял, словно укор. Она беззвучно хмыкнула и отвернулась. Отец Адама, стоявший чуть поодаль, рядом с похоронщиками, ни разу не взглянул в их сторону. Стоял, будто бы его это вообще не касается.              Саша встал чуть в стороне, руки в карманах олимпийки. Он избегал смотреть в сторону родителей Адама и на гроб тоже. Взгляд скользил мимо, цепляясь то за покосившийся крест, то за деревья вдалеке, растворённые в редком, ползущем между могил тумане. Мысль, одна-единственная, крутилась в голове:              «Зачем я пришёл трезвый?»              И тут же — тихо, будто чужим голосом:              «Адам бы не дал мне упасть. По крайней мере, одному».              Кристина держалась рядом. Саша её почти не замечал, не проявлял ни малейшего интереса, но она всё равно потянулась, осторожно сунула ладонь в его карман и переплела пальцы. Касание было тёплым, неловким.              — Прости… — прошептала она, но не ему, а скорее — в воздух, в серое, глухое небо. Саша не дёрнулся, но и не сжал руку в ответ.              Он молчал. Он знал, что она ждёт хотя бы слова, любого, но сказать было нечего. А что говорить? Что Адам мёртв? Что они все были бесполезны? Что не смогли ему помочь? Что похороны — это не прощание, а дешевый фарс? Псевдосострадание, театральная отработка последнего долга? Слова были бессильны. Они только мешали.              Гроб стоял посреди вымощенного круга. Простой, сосновый, без венков, без лент. Родители не потрудились даже подобрать крест — тот выглядел как наскоро сбитая табуретка. Всё здесь словно подчёркивало: Адама хоронят без любви. Не оплакивают — избавляются.              Когда крышку открыли, Саша сделал шаг вперёд. Он не хотел, но ноги сами повели. Рука выскользнула из кармана вместе с Кристининой, но она удержала. Кристина осталась сзади, как будто даже немного испугалась подойти ближе. А Саша — увидел.              На шее Адама темнел синяк — широкий, как кольцо, почти чёрный. Грим не помог: багровая кожа, синие пятна, затёки. Шея выглядела изломанной, сломанной, перетянутой.              «Значит, не сбросился…» — машинально отметил Саша, и эта скупая, холодная мысль больнее любого удара в живот. Физическая боль, как он понял, слабее.              Он смотрел. На неподвижность тела, на бледную, чужую кожу, на то, как складки одежды натянулись на его груди. Всё в этой позе кричало: «Я сделал это. Я ушёл. Теперь всё кончено».              — …блять… — сорвалось с губ. Тихо, почти беззвучно, но никто не услышал. Даже Кристина.              Он прошептал:              — Прости, Адам. Прощай…              Поднёс палец к губам, как будто хотел запечатать эти слова, и на мгновение закрыл глаза.              Кристина подошла медленно, короткими шажками, а когда глянула в гроб — вздрогнула всем телом. Она резко прижала ладонь ко рту, другую сжала в кулак, словно и забыв что Саша все еще живой человек. Она кажется вообще обо всем забыла. Лицо перекосило, дыхание сбилось. Она цеплялась за Сашу, будто в нём была последняя опора.              Следом послышался всхлип, но Кристина старалась быть тихой. Кажется, она была единственной, кто действительно горевал по Адаму. Даже родители Адама смотрели на нее как на чокнутую. Слёзы у неё получались сдержанные. Она пыталась вытереть их краем рукава, но быстро сдалась — просто размазывала по лицу, бессильно, беспорядочно.              Гроб захлопнули резко. Без вопросов, без слов, без церемоний. Крышка ударилась о дерево — глухой звук прокатился по кладбищу, как по пустому дому. Мария Ивановна вздрогнула, но не от горя — от раздражения. Скрестила руки, сказала что-то мужу сквозь зубы. Он не ответил: он вообще не смотрел в ту сторону.              Саша стоял до последнего, пока гроб не двинулся вниз. Тогда он одернул руку из Кристининой, шагнул в сторону и, не глядя ни на кого, отошёл к краю кладбища. Устало сел на корточки, закурил.              Он тянулся к сигарете жадно, как к спасению. Дым обжёг горло, но это было хоть что-то. Холод внутри немного отступил, сменившись лёгким головокружением. В этом состоянии было проще, молчаливее.              «Его больше нет. Всё».              Позади слышались шорохи — лопаты, глина, камни. Саше было проще концентрироваться на этих звуках чем на собственных мыслях.              Кристина подошла несмело. Всхлипывая, она остановилась рядом. Закурить не решилась — просто стояла, дрожала, стараясь не смотреть на него, но всё же искала взгляд.              Саша так и не посмотрел.              — Адам… действительно… хотел… умереть, — прохрипела она, будто каждое слово резало горло.              Саша не ответил. Сделал вид, что не слышал, но фраза врезалась в сознание, будто её выжгли. Четыре слова, острые как нож.              Сигарета горела ровно. Дым медленно тёк в воздух, исчезая в сыром мареве. Это не спасало, но помогало не развалиться.              Саша раздавил окурок о бетон, встал и, не оборачиваясь, пошёл прочь.