История одной олимпийки.

      Больше Саша не ходил в школу трезвым. Трезвость вообще потеряла смысл в контексте учебного заведения. Зачем? Чтобы лучше учиться? Чтобы его не ругали? Чтобы не вызывали родителей? Да плевал он на всё это с высокой колокольни.              Правда, легче не становилось. Наливал в чашку немного, как стопку, и опрокидывал залпом — одна, вторая, третья. Ни с чем не мешал, ни чем не закусывал — всухую. Как алкаш, да. На парте теперь всегда стояла пластиковая бутылка, и одноклассники вечно просили воды, а Саша неизменно отказывал, чтобы никто не понял, что это водка. Уроки стали смазанными, фразы — пустыми, действия — бессмысленными. Пьяным он как будто смотрел на мир сквозь грязное стекло и его больше не волновало, что происходит рядом. С алкоголем жить стало не легче — просто тупее.              Он уже привык, что его ругали или выгоняли. Привык к химии, биологии, физкультуре, английскому. Даже к постоянным визитам к директору привык и больше особо не сопротивлялся.              Но вот с математикой смириться не мог. Казалось, вся его внутренняя революция сжалась до одного человека — Марии Ивановны. Остальные просто хотели задавить, а она — уничтожить. Это уже была не борьба, а война. Урок за уроком. И Саша ещё ни разу не промолчал. Он и сам уже не знал, чего добивается, но продолжал. Наверное, пока на него совсем не забьют — не остановится.              Вторник. Алгебра. После похорон Адама Саше было так паршиво, что он просто хотел, чтобы его не трогали. Сегодня с утра он выпил больше обычного, голова еле варила. Пока Мария Ивановна распиналась у доски, Саша затаился за своей партой и молча нарешивал варианты экзаменационных билетов из сборника за девятый класс. Он занимался этим весь день, на каждом уроке, и кроме пары замечаний, ничего не получил. Удивительно — его даже не выгнали.              — Савченко, ты долго ещё будешь дурака валять? — крикнула Мария Ивановна, как гром среди ясного неба. — Или без своего дружка ни на что не способен?              Саша отвёл взгляд от тетради, но голову не поднял. Очередной конфликт. Достало. Он думал, хоть сегодня его оставят в покое. Он же не возникал. Но Марии Ивановне, похоже, просто необходимо было сцепиться. Даже если он сейчас вел себя лучше всех в классе.              — Савченко, ты глухой? Я к тебе обращаюсь!              Голос резанул, как всегда. Одноклассникам было плевать на математику — они ждали шоу. Все взгляды повернулись к Саше.              — А вы так и будете кидаться на учеников? — буркнул он, наконец подняв голову. — Даже суток не продержались после похорон Адама. Даже не попрощались с ним. Он вообще для вас что-то значил?              Мария Ивановна вспыхнула яростью.              — Он грешник. Он пошёл против Бога и попал в ад заслуженно.              Саша стиснул зубы, губы превратились в тонкую белую линию. Он и сам не знал, чего ждал, провоцируя её. Кажется, это говорила в нем водка, но слова Марии Ивановны отрезвили сильнее любого удара. И Саша должен был ударить в ответ.              — Какая разница, куда он попал?! — выкрикнул он. — Ад или рай — неважно. Его больше нет. Он должен был быть здесь. Он должен был жить! А вы… — он запнулся, затем тихо добавил: — Вы довели его до самоубийства.              В классе повисла звенящая тишина. Мария Ивановна замерла, глядя на него с ледяной ненавистью, а затем процедила:              — Пошёл вон, Савченко. На моих уроках можешь больше не появляться. Никогда.              — Да на здоровье, — прошипел он. — Всё равно ничему нормальному научить не можете.              Он собрал вещи, хмыкнул, будто так и надо, и вышел из кабинета. Без крика, без пререканий. Просто ушёл в закат.              

***

      

      Наверное, легко быть тупым хулиганом. Тем, кто срывает уроки ржачем, прогуливает, курит в туалете, издевается над младшими и каждый месяц сидит с полицией в кабинете директора. Таким был Юра и другие вроде него. Образ, который всем давно приелся — никто уже и не обращал внимания. Ну да, хулиганы. А куда ж без них? В классе обязательно должен быть отличник, хорошист, хулиган, заводила, спортсмен, клоун и изгой.              В девятом «А», похоже, тоже так было. Изгоем всегда был Адам. Незаслуженно. Ему навязали эту роль, и как бы он ни отнекивался — не мог её с себя стряхнуть. Клеймо маменькиного сынка, сына училки, неудачника, пидора, белой вороны в одном человеке. В классе были и совсем «никакие» ребята, серые, неприметные, но изгоем сделали именно Адама. Яркого, слишком не такого, как все. Прям как гадкий утёнок, да.              Но теперь изгоя не было. Спортсмена, оказывается, — тоже. Класс превратился в одинаковых, амебных подростков, где Юра — антигерой, Зоя — протагонист. А Саша…              А кем теперь был Саша? Отшельником? Ни своим, ни чужим? Хулиганом? Его, по крайней мере, так видели учителя. Но он не такой, как Юра — не быдло с района, которое еле-еле дотянули до девятого класса. Саша был умный, резкий, упорный. Не маргинал.              Наверное, именно это и бесило учителей больше всего. К таким, как Юра, все привыкли, а к таким, как Саша, — нет. Не успели. Он был для них чем-то новым, неудобным, непонятным. Его цели были не примитивны, и никто не мог сходу их расшифровать. Саша устраивал анархию, но так изящно, что сражал недоброжелателей наповал. Он не был хулиганом — он был революционером.              Запрет от самой Марии Ивановны стал для него облегчением. В целом, он мог бы вообще не ходить ни на какие уроки — всё равно ничего путного там не узнавал. Да и зачем, если у него теперь столько свободного времени, что он летел далеко вперед программы? Учебники по алгебре и геометрии он вообще почти закончил.              Но несмотря на это почему-то он всё равно приходил на уроки. Наверное, не хотел создавать лишних проблем.              Не на всех уроках его выгоняли, и не на всех он хотел, чтобы это происходило. Учителя устали от Саши, а он — от них. Проще игнорировать друг друга, чем повторять одно и то же. Эти ссоры уже не приносили удовольствия, да и преподаватели потихоньку начали понимать: он не неуч. Пусть уж лучше сидит и молчит или занимается своими делами, лишь бы не мешал. Школа постепенно возвращалась к привычному ритму, будто Адама и не было. Саша тоже хотел бы продолжить жить дальше, но нервы иногда сдавали.              Один урок — он слушал или тихо решал задачи, другой — случайное упоминание Адама или какой-нибудь ехидный комментарий, и всё: Саша вспыхивал, врывался в конфликт, устраивал скандал и с чувством победителя покидал кабинет.              Его уже даже не вызывали к директору, а Виктория Семёновна устала вести с ним беседы. Им пришлось смириться: главное — он учится. А вот каким способом — дело второстепенное. Правда, потом все равно приходилось отмывать его репутацию у самых принципиальных преподавателей. Виктория Семеновна буквально заставляла их не ставить двойки за поведение в журнал и, подавив самолюбие, ставить заслуженные пятёрки. Как бы там ни было, Сашу и правда уверенно продвигали в отличники.              После пары особенно громких инцидентов им заинтересовалась школьный психолог — об этом сообщила сама Виктория Семёновна. Саша удивился. Он вообще не знал, что в школе он есть. Раньше на этой должности была какая-то женщина лет сорока, появлялась раз в год, проводила какие-то тесты, результаты которых за восемь лет никто никогда не видел.              После очередного конфликта на химии Виктория Семёновна повела Сашу в кабинет психолога.              — Неужели вы думаете, что разговор с «психологом» что-то во мне исправит? — с явным пренебрежением спросил он по пути.              — Я не считаю, Саша, что в тебе нужно что-то исправлять, — спокойно ответила она. — Но нам придётся искать какие-то точки соприкосновения. Так что пусть встреча с психологом будет компромиссом. Лучше уж так, чем отчисление. Надеюсь, Юлия Леонидовна тебе в этом поможет.              Саша скептически хмыкнул, но промолчал. Он понимал: она говорит разумные вещи. Только не ему их надо объяснять, а тем, кто каждый день кидается на подростков с предрассудками и нелепыми требованиями. Он-то давно готов на компромисс. А они?              Юлия Леонидовна оказалась молодой девушкой, лет двадцати шести, с профессионально-натянутой улыбкой. Выглядела скорее как учитель младших классов, чем как человек, способный работать с подростками. Но Саша не привык судить по внешности.              Юлия Леонидовна смотрела на него тепло и почти с жалостью. Потом сказала — сладко, бархатно, как будто уговаривая:              — Саш, я не враг тебе. Наоборот, я стараюсь тебя понять. Мне нужно тебя понять, потому что я уже столько времени за тобой наблюдаю, и ты — загадка. В этой школе можно прочитать любого, но не тебя. Давай сейчас отбросим формальности и просто поговорим. Как с другом.              Саша, словно топором, обрубил эти слащавые нити, что она начала вить. Просит об откровенности — и тут же играет? Очередной спектакль, только с другим текстом.              — Мой друг умер, — сказал он сухо. — Новых я пока не заметил.              — Да, я понимаю, тебе сейчас тяжело. Смерть близкого — это всегда большая утрата… Но я здесь, чтобы помочь. Облегчить страдания и…              — Вы говорите заученными фразами из методичек. Я тоже их читал, чтобы вы знали. И я не страдаю. И не нуждаюсь в жалости. У меня простая позиция: я требую свободы. Из-за её отсутствия уже умер человек. И я хочу, чтобы каждый в этой школе понял, что своим поведением поддерживал травлю, которая довела Адама Успенского до самоубийства. В первую очередь это должны осознать вы и ваши коллеги. А не цепляться до сих пор за «неформальную» внешность, вызывающее поведение и мнимую ориентацию, с которой, к слову, они ошиблись. Надеюсь, я ясно изъясняюсь?              — Хм… — она осеклась, из голоса исчезла наигранная доброта. — Но разве ты сам не провоцируешь учителей? Идёшь наперекор уставу, вызываешь реакцию — а они отвечают, как бык на красную тряпку. Это похоже на попытку тушить огонь бензином.              — Видите? Вы на их стороне, — Саша усмехнулся. — Я не прошу всеобщей скорби. Мне нужно принятие. Чтобы люди поняли: крашеные волосы, яркая одежда и безобидное баловство вне школы не влияют на мои знания. Мы в школе. Здесь это должно быть важнее всего. Но даже с хорошими знаниями меня продолжают выгонять с уроков и занижать оценки. Где в этом справедливость?              Юлия Леонидовна замолчала. Посмотрела в окно, задумалась.              — Хочешь сказать, что, когда они отстанут и смирятся, ты успокоишься?              — А я разве напрягался?              — Не думаешь, что сейчас — не время для таких перемен? Я понимаю, подростки хотят проявить себя, бороться, занять своё место… но старшему поколению сложно принимать всё это так сразу.              — Ну так для этого и нужен переворот, — Саша пожал плечами и, лукаво улыбнувшись, направился к двери.              — Саша! — позвала она, негромко, будто ненавязчиво. Он не обернулся.              На следующей неделе Саша натыкался на Юлию Леонидовну повсюду. У кабинетов, в раздевалке, в коридорах. Один раз даже по дороге в школу. Казалось, она специально его поджидала — тихо, деликатно, но с упрямством, как будто пыталась пробраться в его сознание и вложить туда то, что считала «правильным». Словно её настоящая цель — не понять, а перекроить: искоренить в нём «революционера» до основания. И почему-то больше она ничего не говорила.              Саша не знал, как относиться к ней. Она самая молодая среди педагогов и, теоретически, единственная, кто мог бы понять. Она ведь тоже молодёжь: современная, с новыми взглядами, но… Она была слишком другой.              Юлия Леонидовна — не друг, а просто ещё одна взрослая. Если бы действительно хотела понять, давно встала бы на его сторону, но она будто застряла посередине. Учителя её не особо уважали, ученики — тем более. Для одних — чужая, и для других — тоже.              В очередной раз, когда Саша прогуливал геометрию в столовой, он пересёкся с Юлией Леонидовной. Она явно зашла перекусить, пока ученики были на уроках, и в зале стояла редкая тишина, но, заметив Сашу, она сменила курс от буфета и подошла. Подсела без разрешения.              — Почему ты не на уроке?              — Сказали больше не приходить, — отмахнулся Саша и чуть отодвинулся вместе с тетрадью.              — Это у какого преподавателя?              — У Успенской.              Юлия Леонидовна тут же затихла. Странно, но с ней спорить было неожиданно легко. Остальные учителя старались подавить, продавить, сломать, а она же будто, наоборот, держалась на расстоянии. Спокойно, без нажима. Вот Саша ещё ничего не сказал, а она уже сбилась с толку и, похоже, забыла, зачем подошла. Наверное, и к лучшему.              Прошло пару минут, прежде чем она снова подала голос:              — Может, тебя это удивит, но я тоже у неё училась.              Саша хмыкнул и тут же прикинул: Марии Ивановне где-то под сорок, в школе она лет восемнадцать как преподаёт — вполне могла застать Юлию Леонидовну школьницей.              — И как вам? — спросил он с безразличием, почти вежливо. Он не сомневался, что с годами у Марии Ивановны окончательно съехала крыша. В молодости, может, она и была менее бешеной.              — Мария Ивановна… она очень чувствительный педагог. В моё время, конечно, она спокойнее была, как настоящий проффесионал. Адам тогда только родился. Ты, возможно, не поверишь, но она очень рвалась выйти из декрета. Ей, кажется, школа была даже дороже дома.              — Ага. Вы ещё скажите, что она любила детей.              То, что Мария Ивановна ненавидела Адама с рождения было для Саши аксиомой, но он всегда думал, что школу она ненавидит ещё больше. Или учеников. Хотя, возможно, эту мысль ему и внушил сам Адам. А теперь выходит, что когда-то она, может, и правда цеплялась за эту работу как за спасение. Только спасение от чего?              — Не знаю, любила ли она детей, но свой предмет — точно. Мне другие учителя говорили: когда она только начинала, мечтала стать академиком, но, к сожалению, пришлось идти преподавать.              — Ну а как тогда получилось, что она почти двадцать лет ненавидит каждого ученика в этой школе?              — Так было не всегда. Просто… эта школа давно не видела таких бойких учеников, как вы с Адамом. Да, сейчас у нас низкие рейтинги, но раньше всё было иначе. Обычная школа была, как и сто двадцать четвертая. Просто десять лет назад сломалось всё к чертям, тоже нашлись те кто решил строй менять. Учителя до сих пор вспоминают то время с ужасом, а некоторые, вроде Марии Ивановны, делают всё, чтобы это не повторилось, пусть и такими «категоричными» методами.              — Что, десять лет назад тоже кто-то волосы неудачно покрасил?              Юлия Леонидовна едва не закатила глаза.              — Хуже, Саша. До вас с Адамом были два… ну, скажем, уникальных ученика, и оба — мои одноклассники. Переворотов они не устраивали, но это были двухтысячные: никто не водил хороводы, не нянчился, но и проигнорировать их не мог. Ты либо с одним, либо с другим, иначе — никак. Школа тогда раскололась: два лагеря, в каждом — лидер. Уступать не собирались. Как две банды: попробуй тронь кого-то — и всё, война, бойня.              Она замолчала, словно вспоминая.              — Это ведь не секрет, что нашим районом тогда управлял криминал, а эти двое его, по сути, возглавили. Казалось бы, школьники, но с дикими амбициями и отсутствием тормозов.              Саша слушал и думал: почему он никогда не слышал эту историю? Неужели в школе настолько решили похоронить эту тёмную страницу из своей биографии? Должны же были остаться очевидцы, слухи, легенды, может, хоть какие-то доказательства. Но нет, ничего: все делают вид, что у них самая обычная школа. И только учителя, словно ловя необъяснимые тени прошлого, вдруг решают ненавидеть кого-то такого же громкого и упрямого, кто не плывёт по течению, а диктует свои правила.              — Но в итоге же всё закончилось. Все живы. Так чего учителя до сих пор живут прошлым?              — Живы? — с дрожью переспросила Юлия Леонидовна. — Саша, там реально была настоящая бойня. Четверо моих одноклассников не дожили даже до выпускного. В других классах тоже были «пострадавшие». Большая часть села — кто-то до выпуска, кто-то чуть позже. Я одна из немногих, кто вообще закончил университет. Как ты думаешь, такое легко забыть?              — А что стало с теми двумя «лидерами»? Кем, по мнению учителей, я должен стать?              — Один сел, а второй, по слухам, его и подставил. А сверху ещё и родителей своих… Ну, короче, они в аварии погибли.              Звучало не так уж плохо. Сами между собой разобрались, и всё. Вроде бы, сейчас на районе от той истории не осталось и следа — все эти ровные пацанчики, за которыми тянется Юра, с ними даже рядом не стоят. Хотя криминал он же не в уличных драках — он глубже: он в самой ткани этого района. Может, даже ближе, чем кажется.              — И всё? — не удержался от вопроса Саша.              — Ну да. Дальше всем стало всё равно. Выпустились и пусть своей жизнью занимаются. Взрослых упырей уже не вытравишь: связи, коррупция. Оба сейчас в наркотиках и прочем. А живут… Да тут же и живут. Надеюсь, ты с ними никогда не пересечёшься.              Саша нахмурился, копаясь в недрах памяти. Наркотики? Он слышал об одном таком типе. От Адама, конечно. Тот самый барыга, что живёт в его подъезде. Парень Эльзы. Саша даже имя запомнил — Иосиф. Лично он его никогда не встречал, но Адам в сентябре был так поражён встречей, что потом ещё не раз о нём говорил. И о том, как Иосифа всю жизнь ненавидит Мария Ивановна, и про страшилки от неё в детстве. Адам много чего слыхал про этого барыгу.              Странно бывает — заглянуть за кулисы и вдруг увидеть, что человек, который годами отравляет район, когда-то был обычным школьником, таким же, как и сам Саша. Особенно если рассказывает об этом очевидец.              Вот, оказывается, какое будущее рисует педагогический состав для Саши. Криминал, наркотики, убийства. Ну да, конечно. По нему ведь тюряга плачет. Ещё бы.              — А один из них как раз живёт в подъезде с Марией Ивановной, так? — непринуждённо спросил Саша.              — Ага. А второй — в твоём, — не успев подумать, ответила Юлия Леонидовна. А потом одёрнулась: — Ой. А ты вообще откуда знаешь?              Саша пожал плечами, но внутренне уже зацепился за ее слова. Среди своих соседей он ничего такого не замечал. Хотя… он вообще мало кого из них помнит. Шестнадцать этажей, человек двести, если не больше, но мутного типа вроде Иосифа он бы, наверное, всё же не пропустил.              — Я к тому, Саш, что эти стены многое помнят, и Мария Ивановна — особенно. Просто теперь педагоги боятся, что ты пойдёшь по тем же стопам. Только десять лет назад это их почти не коснулось, а теперь — напрямую. Любая революция не обходится без жертв.              — Ну пусть и дальше так думают. Я не рвусь в короли, мне власть не нужна. И я не хочу, чтобы школа делилась: мне нужно равенство. Свобода, к которой я стремлюсь, никому не сделает хуже. Люди могут ей пользоваться, могут — нет, но она должна быть. Потому что рамки, которые сейчас существуют, — бессмысленны.              Он замолчал. Юлия Леонидовна смотрела на него почти с изумлением, словно впитывала каждое слово. Саша почувствовал это и продолжил:              — И да, вы правы: революции не обходятся без жертв. У нас уже есть одна. Но я бы хотел, чтобы их было ноль. И я не собираюсь лезть в криминал, идти по скользкой дорожке. Оставлю это Юре Шмелёву и его компании. Пусть учителя, наконец, откроют глаза. Если они не видят разницы между мной и какими-то пацанами десять лет назад — это их проблема.              — Суть в том, что они просто не хотят видеть. Для них параллель уже выстроена и представить, что с тобой будет иначе, они не могут. Особенно Мария Ивановна.              — И что теперь? Мне из кожи вон лезть, чтобы что-то кому-то доказать? Обойдутся. Я и без их одобрения нормально живу.              — Знаешь, мы вот сейчас поговорили, и теперь мне понятна твоя позиция. Я бы хотела тебе помочь.              Саша с иронией усмехнулся:              — Да? Поддержите мятеж?              — Мне очень непривычно идти наперекор начальству и присоединиться к перевороту… Но я знаю, как они думают и о чём. По их мнению, твоя борьба слишком настырная и агрессивная. Слишком в лоб. Им не хочется уступать чисто из принципа. Но если ты хочешь результата… может, стоит быть хитрее?              — Ага. Накачать их валерьянкой, чтобы успокоились, — хмыкнул Саша.              Юлия Леонидовна издала нервный смешок, но тут же опомнилась и посерьёзнела:              — Я не об этом. Они убеждены, что ты повторишь судьбу тех «звёздных учеников», но ведь ты можешь доказать обратное знаниями. Тот первый парень был смышлёным, но не умным, а ты можешь навсегда перевернуть их представление о себе. В первую очередь — Марии Ивановны.              Саша глубоко вздохнул. Он устал кому-то что-то доказывать — хотелось просто делать то, что считает правильным и плевать на мнение окружающих. Рано или поздно они забьют и это будет значить, что он победил: отстоял свое место под солнцем. Осталось только дождаться этого «рано или поздно». Если оно вообще наступит.              — То есть вы хотите, чтобы я всё равно пошёл к ней на урок, если она меня выгнала навсегда?              — Ну, так-то она не имеет права выгонять «навсегда», да и директор ей уже за это выговор устроила. Так что можешь идти.              Саша мысленно прикинул варианты развития событий и, усмехнувшись, направился в класс. Наверное, ему просто стало скучно.              Взлетев по лестнице, он застыл у двери. За ней доносился ворчливый голос Марии Ивановны и слабый лепет кого-то из одноклассников. Видимо, кому-то не повезло оказаться у доски. Саша замер на долю секунды, а потом резко открыл дверь.              — Савченко, ты где был? Полурока прошло!              Мария Ивановна сказала это раньше, чем он успел переступить порог. Даже не дала вымолвить механическое «Извините за опоздание». Он только моргнул, прежде чем она снова взревела:              — Савченко, ты вообще в курсе, что мы сейчас разбираем пример из четвёртого уровня?! Ты как экзамен собрался сдавать через полгода, бездарь?              Саша ещё раз моргнул и поправил рюкзак. Боковым зрением он заметил Зою — та с тревогой переводила взгляд с него на Марию Ивановну и обратно. У доски застыла другая одноклассница: каждый окрик учителя заставлял её вздрагивать, но она с облегчением выдыхала, когда понимала, что кричат не на неё.              Саша перевёл взгляд на доску. Несколько секунд он считывал написанное. Четвёртый уровень? Они ведь не профильный класс, а в их школе и до второго уровня доходят не все. Создавалось ощущение, что Мария Ивановна решила завалить их выпуск ещё на стадии подготовки.              Но с Сашей так не прокатит. Не зря же он эти варианты постоянно нарешивает, и профильные тоже — чисто испытать себя. К слову, пока получалось очень хорошо. Так что пример на доске скорее вызвал насмешку, чем замешательство, и, прикинув в голове решение, Саша спокойно подошёл к однокласснице.              — Дай мел, — прошептал он ей в макушку.              Она, точно зачарованная, протянула ему белую ладонь.              Саша вмиг стёр с доски все те несуразные попытки решения, оставив лишь исходный пример, а дальше — методично и без колебаний — одно за другим начал выполнять преобразования. Десяток действий, и вот, спустя две исписанные доски, он поставил заветное «ч.т.д.» и бросил мел на металлическую полку.              — Объяснять же не нужно? — как ни в чём не бывало, спросил Саша, отряхивая ладони.              — Да как ты… Что ты… — Мария Ивановна не могла подобрать слов, но видно что замечаний у нее не было.              — Ну всё, — Саша слегка подпрыгнул, поправляя портфель. — Я вам минут двадцать сэкономил. Так что разбирайтесь, учитесь, а я пошёл.              Он мельком заметил, как восторженно усмехнулась Зоя и, заправив прядь за ухо, тут же застенчиво уткнула взгляд в тетрадь. Саша победно вздёрнул уголок губ в ответ и, под крики Марии Ивановны, захлопнул за собой дверь.