История одной олимпийки.

      После похорон, возвращаясь домой в гробовой тишине, Кристина сказала вполголоса:              — Страница Криса теперь твоя. Я создавала её ради Адама, а теперь… Пусть останется на память.              Саша тогда лишь кивнул. Благодарно.              Переписку Криса с Адамом он перечитывал ещё не раз. Не полностью, конечно, но многие моменты. Некоторые голосовые сообщения он пересылал себе и слушал их в полном одиночестве, стремясь к хоть какому-то душевному покою. Помогало. Даже курение, честно говоря, не помогало так, как этот нежный, почти родной голос лучшего друга.              А ещё в переписке Саша наткнулся на аккаунт Адама со стихами. Адам давно увлекался писательством — иногда что-то присылал Саше или читал на переменах, — но почему-то за все годы их дружбы так ни разу и не поделился этим профилем. То ли считал Сашу далёким от поэзии, то ли просто не всё хотел показывать.              Но теперь вот — Саша дорвался. Сто работ. Не только поэзия, была и проза, но он прочитал всё. И, хотя всегда знал, что Адам талантлив, теперь, вчитываясь в каждую строчку, поражался: насколько богатый словарный запас скрывался за матом и вечными сетованиями.              «Не зря по литературе Адам был отличником».              Большая часть работ была о философии и тяжести будней, о непосильной ноше на плечах лирического героя. Кажется, именно эта тема волновала и вдохновляла Адама с самого детства. А потом, в июне, появилась Эльза. Впервые в его текстах возник человек — не абстракция, не идея, а именно человек. И образ этот был ярким, почти волшебным. «Муза», — как однажды её назвал Адам. И пусть в жизни Эльза выглядела как вполне обычная наркоманка с неформальной внешностью, в его стихах она была мудрой дивой — сильной, несломленной. Кажется, он просто слишком много с ней общался.              Ещё Адам писал о Крисе. Составлял его образ по фото и видео, но вишенкой на торте были голосовые. Как же он любил этот голос. И вообще — харизматичный, творческий, эксцентричный парень — это именно то, чего Адаму не хватало для вдохновения. Хотя, скорее, вдохновляло его не столько само присутствие Криса, сколько то, что было у него в голове: мысли, темы, взгляды, убеждения. Даже не верилось, что всё это Кристина годами прятала за образом недалекой, но «крутой» стервы.              А потом в стихах появился Саша. Да, именно «он», не «она». То ли Крис читал не всё, а то ли Адам просто уже забил на конспирацию.              Саша в этих стихах сначала казался серым пятном. По сравнению с Крисом и Эльзой — самым обычным. Не ярким, не затягивающим — примитивным персонажем. Но только на первый взгляд.              Для Адама Саша стал центром всего. Не музой, как Эльза, и не вдохновителем, как Крис, а воздухом. Он писал о его глазах, руках, губах. О редких бровях, жёстких волосах, вздёрнутом носе, острых клыках. О ломающемся голосе, о каждом вдохе, о случайном взгляде. Казалось, в стихах Адам разобрал его на атомы. Саше вообще не нужно было делать ничего — он просто был, и Адам уже его любил.              И писал он не об абстрактной красоте, не о заезженных образах, а о чувствах. О своих чувствах. О любви.              Каждое слово в этих стихах говорило больше целой исповеди. Настоящая личная лирика. Интимнее, чем всё, что он говорил когда-либо вслух.              Сашу зацепил и фанфик, где Адам написал про него и Юру. Дата — конец августа. Наверное, та летняя встреча с Женей и четвёркой действительно вдохновила Адама. Он писал не как Юля — не про порево, а про весь его образ: опасного, напыщенного парня, которого Юра сам себе и построил. И сделал это Адам настолько мастерски, что, не зная правды, Саша мог бы и поверить, будто Юра действительно латентный гей, влюблённый в него. Эта работа не вызвала раздражения, скорее — усмешку.              «Жаль, такое уже не разместишь в «Подслушано», — с горечью подумал Саша.              С июня Адам написал в три раза больше, чем за предыдущие четыре года, да и активность на странице была бешеная. Особенно под фанфиком про Юру и Сашу.              Но вся популярность существовала только в интернете, а в жизни Адам так и остался фриковатым изгоем.              Писательство стало для Адама главным увлечением, хотя он даже не мог толком рассказать о нём близким. Мать часто запирала его дома, требовала тишины, отбирала телефон, заставляла заниматься. Вот и выходило: всё, чем он мог заниматься — сидеть за столом и писать, писать, писать…              Под сотню стихов, десяток рассказов и одна новелла о свободе.              «Адам всегда стремился к свободе».              Он нигде не передавал свои мысли так точно, как в стихах. Наверное, если бы можно было — он бы ими и говорил всегда.              Лирика Адама вдохновляла Сашу, и его буквально распирало от желания тоже что-нибудь создать. Саша не умел как Адам — он даже не был созидательным, да и с фантазией было туго, но руки всё равно чесались. И вот он ходил, ходил, ходил…              И дошёл. До столовой, как обычно. В среду. Сидел, пинал болт по старинке и подслушал девочек из школьного самоуправления, что сидели за соседним столом. Ну как подслушал — скорее это они орали на весь зал. Обсуждали, что в четверг будут украшать школу к Хэллоуину и развесят плакаты вдоль всего второго этажа.              И как бы Саша ни презирал школьное самоуправление за амёбность и покорность, он всё равно загорелся. Правда, сам ещё не понимал чем именно и от чего. В голове одна за другой вспыхивали картинки — нелепые, как коллаж, или даже аппликация первоклассника. Оставалось выцепить из этой мешанины хоть что-то толковое, вложить в это весь запал, но в Саше — ноль творчества, пустота.              А потом — словно прорыв. Среди десятков «не тех» идей он нашёл, как выплеснуть эту накрывшую бурю. Всё прояснилось, как будто кто-то закодировал вдохновение двоичным кодом, и Саша, наконец, смог его расшифровать.              Придя со школы с только что купленным ватманом и настойкой из чёрной смородины, он затаился в комнате. Катю отец должен забрать в шесть, значит, у него есть два с половиной часа. Можно ли за это время сделать что-то толковое? Вряд ли. А уж пьяным — тем более. Но Саша был не из тех, кого это остановит.              Лист оказался слишком большим для стола, пришлось убрать ковер и разложиться прямо на полу. Потом он заглянул в ящик. Ничего, кроме пары синих ручек и сломанных простых карандашей. Пришлось позаимствовать у Кати: и карандаши, и фломастеры, и маркеры, и ручки, и краски. Всё, что нашёл — всё прибрал.              Саша никогда не любил рисовать, а когда приходилось в младшей школе — получалось с переменным успехом, или точнее, вообще без него. Но сейчас было иначе: после половины бутылки настойки и ощущения, что кто-то сжимает его череп тисками, он взялся за дело. Он словно вошёл в транс: в глазах двоилось, но мысли складывались в отчётливые фразы, строчки, лозунги. Лист постепенно превращался в буйство красок, и хотелось не оставить ни одного пустого лоскута.              Саша провёл над ватманом весь вечер. Мазал краски пальцами, срисовывал референсы из интернета, выводил каллиграфические буквы, будто создавал не просто рисунок, а оружие.              Фон — хаос. Грубые мазки красного, синего, чёрного, как будто кто-то бил по бумаге кулаками, оставляя отпечатки. В углу — размазанная фиолетовая клякса, похожая на взорванное сердце.              «Фиолетовый. Тебе идёт фиолетовый», — пронеслись в голове слова Адама.              В центре — силуэт человека, стоящего спиной. Нарочито неаккуратный, грубый, будто набросанный наскоро, хотя на самом деле Саша вырисовывал его предельно точно. На спине — крылья, и одно — обожжённое, рваное, испещрённое глубокими трещинами. Над головой — тонкая красная верёвка, рвущаяся на глазах.              Вокруг — слова. Не лозунги, а вспышки мысли — обрывки боли, вызова, — написанные то печатными буквами, то каракулями, иногда подчёркнутые, как если бы кто-то кричал:              «Лучше быть никем, чем тем, кем велят».       «Свободные люди — ошибка системы».       «Вы живёте по правилам. А кто их писал?»       «Громче, чем слова — молчание».       «Вас учили гнуть спину, нас — ломать цепи».       «Пока вы смеётесь, кто-то режет запястья».       «Свобода — не преступление.»              Внизу четверостишье, как вырванное из поэмы.       

      «Вы звали это детской слабостью,

      Вы жгли костры для всех, кто «не такой».

      А он сорвался вниз с опасностью,

      И вы назвали это «сам собой».

      

      Внизу — жирный, размашистый вопрос: «А ЕЩЕ СКОЛЬКО?»              Саша и сам уже не верил, что смог «так». До позднего вечера — сплошное помешательство, гипноз — не иначе. Даже любопытную Катю пришлось выставить за дверь. Но в конце он гордился собой. Гордился, что смог то, на что раньше никогда не был способен.              Сделав последний глоток приторной настойки, Саша утер рот тыльной стороной ладони и пьяно усмехнулся.              — Даже после своей смерти Адам всё равно смог залезть ко мне в голову.              Следующим утром Саша пошёл в школу специально пораньше. Пришлось даже соврать родителям, что их класс дежурит. Те, недовольно бурча, махнули рукой — мол, делай что хочешь, — и пообещали сами отвести Катю в школу.              Саша шёл быстро, почти трусцой, с надеждой не попасться учителям. К счастью, они тоже в школу не торопились. Кажется, он вообще первым придёт, если, конечно, школа уже открыта.              Метровый свёрток под мышкой привлекал внимание, но только охранника и уборщицы, будто Саша и правда принёс какой-то плакат для Хэллоуина. Наверно, так бы и подумали остальные, но ему нельзя было светиться с этим свёртком. Никто не должен был его видеть. Никаких улик. Этот плакат должен был появиться из ниоткуда, так что Саша спрятал его в излюбленном месте под лестницей и пошёл в класс, как ни в чём не бывало.              Первый урок — геометрия — и сразу контрольная. Саша думал, что сбежит, как только закончит, но Мария Ивановна выдала ему и второй вариант следом. Бесящая геометрия, уже сидела в печёнках. Пришлось решать, хоть эти задачи и осточертели. Геометрия, в отличие от алгебры, Сашу бесила, хотя он ее знал, кажется, лучше самой Марии Ивановны. И да, он всё решил: оба варианта раньше, чем прозвенел звонок. И, судя по гримасе, Мария Ивановна уже поняла: всё правильно, но его всё равно не отпускали до конца урока.              «Почему прицепилась именно сегодня?» — Саша раздражённо глянул на часы. Обычно она готова была выгнать его за малейший чих, а тут вдруг нацепила поводок. Но едва прозвенел звонок, Саша вырвался из класса и затерялся в коридорах.              Следом химия. Саша демонстративно сидел за партой в наушниках, пока учительница снова разражалась воплями. Он уже даже не вслушивался. Надеялся, что она снова выгонит его, и он спокойно пойдёт в столовую самостоятельно изучать материал. Но вместо этого химичка усадила его за первую парту и выдала кривую распечатку с заданиями.              — Ты пропустил прошлую самостоятельную. Пиши, — холодно бросила она.              Саша заметил, как в недоумении на него посмотрела Зоя, но в ответ просто кивнул. Эта химия ему нипочём. Он уже на две темы вперёд прошёл, а тут, подумаешь, какие-то электролиты.              Пятнадцать минут спустя Саша отдал листок. Учительница бегло просмотрела, потом подняла брови и завопила:              — И я тебе ещё высший балл должна ставить за твоё безобразное поведение?!              — У вас всё равно нет другого варианта, — пожал плечами Саша, захватил рюкзак и свалил.              Победа.              Кто бы мог подумать, что сбежать с урока будет так трудно, но теперь он свободен. Плакат под лестницей уже заждался. У Саши не было чёткого плана, на каком уроке он всё воплотит, но почему-то наивно думал, что его выгонят ещё с первого, а тут — почти досидел до большой перемены.              В коридорах пусто. Только второй урок. Сони ещё не приползли, а прогульщикам сваливать пока рано. Один Саша вечно шляется по школе, как призрак.              Он поднялся на второй этаж и остановился перед длинным участком стены, на который удачно падал свет из окон напротив, а в конце, совсем рядом, кабинет директора. Вот оно — коварство. Эту стену скоро заполнят другие плакаты, но пока она пустая, Саша мог выбрать самое удачное место — ровно по центру.              Он оглянулся и принялся за дело. На оборотной стороне плаката — с десяток кусков двусторонней ленты, такой, что просто не сорвёшь — только по кускам, да и то с ножом. Он всё подготовил дома — в школе времени не будет. Сейчас оставалось только отклеить защитный слой и приклеить.              Адреналин бил по пальцам, но губы тронула довольная улыбка. План продуман до мелочей: уничтожить просто так не выйдет.              Саша отступил на пару шагов, взглянул. Плакат сразу бросался в глаза. Он не призывал, не объяснял, не убеждал. Он просто был, как ожог, как нерв. Его нельзя было игнорировать. Он висел немного криво, но главное — в ближайшую перемену его увидят десятки, если не сотни.              Убрав следы, Саша пошёл дальше, как ни в чём не бывало. Теперь — вторая часть плана. Плакат был не финалом, а началом.              Из рюкзака он достал папку с парой десятков листов. Ночью, когда все уснули, охмелевший, уже почти трезвый Саша сидел за столом и превращал офисную бумагу в голос. Размашисто и броско выписывал строки стихов Адама — крик о бессилии, о том, что не договорено. Это нужно было услышать. И никто не мог заявить о смерти Адама громче, чем сам Адам.              На каждом листе — по куску ленты: обычной, канцелярской. Их легко сорвут — и в этом смысл. Их должны сорвать: отнести одноклассникам, читать, искать другие обрывки, меняться, фотографировать, складывать как пазл. Делать то, о чём их никто не просил. Скучающие школьники жаждут загадок, и они сами не заметят, как сделают всё, что задумал Саша.              Он прошёлся по школе и нашёл место каждому листку. Даже под лестницей, в раздевалке, в туалетах — везде, где его не могли поймать. В школе будто никого — тишина, — и всё же за дверьми сидит тысяча учеников.              Влепив последний лист у входа в столовую, Саша зашёл внутрь и просто начал ждать.              Звонок с урока разорвал тишину. Школа тут же наполнилась привычным гамом — крики, топот, беготня, а Саша, как и прежде, просто ждал. У него не было точного плана на каждый шаг — он просто позволял происходить тому, что всё равно бы случилось.              Через шесть минут после начала перемены он увидел новый пост в «Подслушано» с фотографией одного из листов. Это даже вызвало прилив дофамина. Игра началась.              Следом прилетело сообщение от Кристины:              «Это твоих рук дело?»       «Где ты???»              Саша не спешил ей отвечать. Кристина и Зоя — единственные люди в этой чёртовой школе, которым не нужны объяснения. Просто Кристина, видимо, хотела первой вытянуть из него признание.              Телефон снова засветился. Ещё три уведомления.              Кристина:              «Пошли покурим на поле»       «Без Юры и Юльки»       «Пока тебя не поймали»              Саша: «Я не собираюсь бежать».              Он выключил телефон. Суть была в том, что он хотел, чтобы его поймали. Он хотел наблюдать, как школа гудит, как разрывается от суматохи. Неважно даже, найдут ли все листы, важно — чтобы пришли именно за ним. Лично.              И вот он здесь, готов.              В столовую уверенно стекались ученики. На большой перемене сюда ходили, как паломники — свободных мест не оставалось. Саше повезло, что он успел занять стол заранее. Хотя теперь на него раз за разом бросали взгляды, будто каждый младшеклассник знал, что это сделал именно он.              Неожиданно чьи-то ладони легли на плечи, и тут же перед глазами выскочила Варя. Она провела пальцами по его волосам и плюхнулась на лавку напротив. Казалось, она была по-настоящему счастлива — глаза горели, щёки порозовели, нос гордо поднят к верху. Такое ощущение, что её единственную во всей школе это всё забавляло. Не президент школьного самоуправления, а настоящая хулиганка.              — Савченко, ты сумасшедший! — воскликнула она, хотя сама напоминала помешанную. — То, что ты натворил… Они все видели. Тебе нужно смыться!              Саша глянул на неё чуть высокомерно. В последнее время они виделись слишком часто. Когда Адам был ещё жив, Варя время от времени пыталась играть в дружбу, будто по секрету, когда никто не видит, а потом исчезала, как ни в чём не бывало. Теперь же уже не в первый раз раздаёт непрошенные советы, словно они и правда друзья. Саша каждый раз отделывался равнодушным «Ладно» или «Спасибо» и жил дальше.              Как он к ней относился? Да никак. Варя — громкая, влиятельная, внешне вполне доброжелательная. Белая футболка с огромным единорогом, клетчатая мини-юбка — не школьная форма, но президенту школы за такое никто и слова не скажет.              Они познакомились первого сентября. Тогда Варя была обычной, приятной девчонкой. В том доме, кроме неё и Адама, Саша толком ни с кем и не разговаривал. Но когда началась травля, Варя пыталась усидеть на двух стульях. Она вроде бы поддерживала их с Адамом — тихо, без громких заявлений, просто «Давайте, парни, держитесь» — и ей казалось, что этого достаточно. Говорила она это всегда втихаря. Кажется, даже от своих подруг скрывала. А на публике — стелилась под администрацию. Да, представлять школу в городе у неё получалось блестяще, но внутри самой школы самоуправление будто и не существовало.              Сашу это бесило. Наверное, поэтому он и показывал всеми силами: дружить с ней не намерен. Пусть уже определится, потому что казалось, что она как будто «за них», но всё равно прогибается под общество. А таких людей Саша автоматически относил к чужим, несмотря на все её трусливые попытки быть «своей».              — Ты, наверное, невнимательно читала лозунги, — фыркнул он. — Нет ничего важнее свободы. И свою я буду отстаивать до последнего.              — Я в шоке с тебя, конечно, — Варя методично постукивала ногтями по столешнице. — Это же надо было додуматься! Там толпа в секунду собралась, учителя в ступоре, потом давай всех разгонять. Даже директор вышла посмотреть! Кто бы там что ни говорил, но для нас с девочками ты теперь икона. Пока мы долбимся как дятлы, чтобы хоть что-то изменить в этой гребаной школе, ты просто ломаешь рамки.              Саша едва сдержался, чтобы не закатить глаза.              — Если бы из-за этих рамок умер твой самый близкий человек, ты бы тоже не забилась в угол.              — Правда, правда… — выдохнула она с ноткой печали. — Надеюсь, тебя не отчислят.              Саша снисходительно улыбнулся и отвёл взгляд. На входе в столовую появилась Виктория Семёновна. Приметив его, она хлопнула в ладоши и устремилась прямо к столу.              — Савченко! — крик скорее походил на писк. — Ну сколько можно! Можешь ты хоть один день провести нормально, без этих твоих выходок?! Уже сил никаких нет на тебя!              — Да я вроде ничего не сделал, — пожал плечами Саша. — Варя же как раз на прошлой неделе просила от каждого класса по плакату. Да, Варя? — он нарочно улыбнулся ей, обаятельно.              Девушка сдавленно кивнула.              — Хороший плакат получился. Большой, — выдавила она. — Нам как раз не хватало для полноты композиции.              — Знаешь что, Савченко? Придушила бы тебя, так жалко. Пошли к директору. Будем ждать твоего отца.              Варя сочувственно улыбнулась и тут же убежала, будто её и не было. Саша в который раз устало вздохнул и поплёлся за Викторией Семёновной. Наверное, он ожидал, что за ним придёт сам директор, а не классная. Хотя в целом — своего он добился.              Кабинет директора снова встретил недружелюбными лицами.              — Здравствуйте, — спокойно бросил Саша.              — Здравствуй, Савченко, — на выдохе пробормотала директор. Вид у неё был такой, словно она очутилась в дне сурка. — Как говорится, каждое утро в нашем заведении начинается одинаково, да? Неужели нельзя было обойтись без этой показухи?              — Так я услышал про выставку плакатов и решил поучаствовать. Президент школы похвалила, сказала, мол лучше всех.              — А тебя не смущает, что выставка к Хэллоуину, а твой вообще не пойми о чём?! — вклинилась завуч. Похоже, она уже сто раз пожалела, что не задержала Сашу до конца урока. Или её уже успели заставить пожалеть. — Какую-то ересь там написал, художник, посмотрите на него.              — Ну, главное, что ученикам нравится, — Саша пожал плечами и чуть оскалился.              — И не стыдно тебе, Александр, за своё поведение? — снова давила директор. — Да если тебе своего времени не жалко, то хоть бы об отце подумал. Занятой человек, не может даже получаса найти, а ты его от работы отрываешь.              — А зачем вы его тогда вызываете? — нарочито удивился Саша.              Странно вообще, что вызвали. За драки — понятно, за то, что Марию Ивановну до нервного срыва довёл — тоже. А тут… плакат? Что они ему скажут? Что из Саши херовый художник и лучше бы его отдать в худшколу? Или пусть дома спрячут все пишущие принадлежности? Никакого внятного ответа.              — Да чтоб ремнём тебя наконец жизни научил! — крикнула завуч. — Раз другие методы не действуют.              — Для того, Савченко, — вмешалась директор, — что если ты сам не можешь взять ответственность за своё поведение, нам приходится обращаться к родителям. Ты из приличной, интеллигентной семьи. Не из неблагополучных, не из детдома. У тебя должен быть авторитет. Отец же найдёт управу?              «Да он со своей жизнью разобраться не может. Чего ему в мою лезть?» — хотел сказать Саша, но промолчал. Наверное, в нормальных семьях родители и правда что-то значат.              В воздухе висело напряжение — натянутое, как ржавая струна. Все всё знали, все всё слышали, и все до тошноты устали. Но цирк продолжался.              Саша развалился на стуле, дёргая серёжку в ухе. Глаза — пустые, безразличные. Пока последствия оказались не такими веселыми, как он ожидал.              «Ну давайте, начните уже. Начните этот разговор в миллиардный раз».              Двадцать минут спустя отец Саши вошёл в кабинет. Спокойно, закрыл за собой дверь, даже не сел. Просто встал у двери, руки в карманах брюк, взгляд ленивый, но сквозь него уже пробивалась усталость человека, которому до боли надоело оправдываться за собственного сына. В нём читалось равнодушие, но те, кто знал, понимали: это не равнодушие — это холодный расчёт.              — Александр Александрович, — с каменным лицом начала директор, — ваше присутствие здесь стало печальной традицией.              — Раз традиция, может, сделаем абонемент? — без тени эмоции отозвался он. — В чём дело на этот раз?              — В вашем сыне! — завуч резко сложила руки на груди, пальцы вцепились в рукава пиджака. — В этом…              Она замолчала, губы сжались в тонкую линию.              — В этом?.. — спокойно уточнил Саша. Ждал, что она, как всегда, покажет всю свою натуру, как на уроках, а не станет сдерживаться при равном. — Договаривайте.              — В этом безобразии! В этом дегенерате! В этой провокации, которая уже переходит все границы! — вспыхнула Мария Ивановна, голос сорвался на истерику.              Отец Саши выдержал паузу. Перевёл на неё взгляд — холодный, ровный.              — Вы уже договорились до оскорблений, Мария Ивановна? Или у вас принято разговаривать так с родителями?              — А что, не правда?! Он клоун! Шут! Превратил школу в цирк! — продолжала она. — Его поведение — катастрофа! Эти его… наряды, его выходки, его… Вы творчество сегодняшнее видели?!              — Давайте конкретнее, — отец сел на стул, сцепив пальцы. — Что именно вас не устраивает? Цвет волос? Самовыражение? Или то, что у него есть характер?              — То, что он рушит дисциплину! — взвизгнула завуч. — То, что ведёт себя так, будто ему всё дозволено!              — А разве не дозволено? — Саша наклонил голову набок. — Или я нарушил закон? Объясните, если можете.              — Ты… ты… — Мария Ивановна сжала кулаки, пальцы дрожали.              — Он не просто нарушает порядок, — вмешалась директор. — Он разлагает учеников, втягивает их в свои проделки, и главное… Мы всерьёз обсуждаем вопрос о его отчислении.              В кабинете повисла пауза. Директор, завуч и Мария Ивановна бросали друг другу многозначительные взгляды, как сплочённая команда с телепатией. Виктория Семёновна нервно теребила подол юбки. Юлия Леонидовна качнула головой, но промолчала. Саша только устало выдохнул и откинулся назад.              Отец Саши чуть склонил голову.              — Правда? Вы хотите его отчислить?              — Мы имеем на это полное право! — подхватила завуч. Её голос звенел. — «Последних» предупреждений было слишком много!              — Полное право? — он откинулся в кресле. — Интересно. Только вот если вы это сделаете, я, как законный представитель, подниму вопрос о травле в вашем учебном заведении. О смерти ученика, к которой привели издевательства и бездействие педагогов. Думаю, в министерстве заинтересуются, как администрация школы на это закрывает глаза.              «Блефуешь, — коротко подумал Саша. — Ты ж никогда не лез наверх».              Отец смотрел прямо на директора, не отводя взгляда.              — Вы ведь понимаете, что я доведу это до медиа? До высших инстанций? Школа и так не славится хорошей репутацией. Вам нужно ещё одно клеймо?              Директор не ответила. В кабинете снова воцарилась тишина. Кто-то шумно сглотнул, и разговор об отчислении, как и всегда, завис в воздухе.              — Этот ваш цирк должен прекратиться! — снова заговорила Мария Ивановна, пальцы нервно постукивали по столу. — Он клоун, он…              — Он почти отличник, — перебил отец Саши. — Вам это грызёт душу, да?              — Да при чём тут оценки?! — сорвалась она. — Этот ваш сын — просто гниль! Он…              — Гниль? — отец Саши усмехнулся, медленно качая головой. — Сильные слова. Особенно учитывая, что ваш ученик, судя по всему, знает предмет лучше вас.              Мария Ивановна побледнела. Виктория Семёновна, наблюдая со стороны, выглядела так, словно вообще предпочла бы исчезнуть. Директор сдержанно потерла переносицу.              — Мы не хотим конфликта, Александр Александрович. Нам важно сохранить порядок.              — А порядка в вашем сыне нет! — вклинилась завуч. — Ладно его внешность. Но разве вы забыли его драки? Агрессия никуда не делась — она просто ищет новые выходы. А то, как он подминает других под себя? Единственную отличницу в классе, бедная девочка! Сбегает с уроков, курит — я вообще молчу. Кстати, я не впервые замечаю: он приходит будто с похмелья. Или родители всё ещё не в курсе, что растят алкоголика? Вы считаете нормальным, что такой ребёнок учится с обычными детьми?              — Нормальными? — отец Саши вскинул бровь, застегнул пуговицу на пиджаке. — То, что он курит, пьёт, общается со сверстниками и дерётся вне школы — не ваши проблемы.              Он оглядел всех в кабинете, задерживая взгляд на каждом лице.              — Мы, — он ткнул себя в грудь, — мы его родители. Его воспитание — наша ответственность. Даже если что-то упустили — это наше. Не ваше.              Он снова повернулся к директору.              — Вы — школа. Ваша задача — давать знания. Вот и занимайтесь этим. Или его образ жизни и внешность как-то сказываются на оценках? Я видел выписку за четверть. Слишком много пятёрок для «дегенерата», не находите? Так что будьте добры, дайте ему спокойно учиться, а о благополучии позаботимся мы.              Он повернулся к Саше:              — Пойдем.              Саша встал, окинул всех тем же ленивым взглядом.              — Было приятно снова увидеть ваши лица, — он театрально сделал вид, будто снимает шляпу.              Они вышли, оставив за собой тишину, в которой сквозили бессилие и злоба. Наверное, единственная причина, по которой Сашу не бесили приезды отца — это чувство безоговорочной победы. Как бы он ни старался, у него пока не получалось так филигранно утирать нос взрослым, как у его отца.              Когда они вышли из школы, отец Саши подошёл к машине и бросил:              — Сядь.              Саша обошёл автомобиль и сел на пассажирское. Разговаривать «по душам» ему хотелось ещё меньше, чем возвращаться на уроки.              Хлопнув дверцей, отец откинулся на спинку сиденья и тяжело вздохнул. Маска холодного, уверенного адвоката спала — теперь он был просто спокойным, немного уставшим мужчиной. Таким же, как его сын. В такие моменты их сходство было особенно разительным. Спектакль окончен, и он снова мог быть просто отцом, которому действительно не всё равно на своего ребенка.              — Есть какие-то мысли насчёт произошедшего? — отрешённо спросил он.              — Очередная бесполезная встреча с директором. Каждый раз одно и то же. Надеюсь, они, наконец, поймут, что не смогут на меня повлиять.              — Мне бы тоже хотелось, чтобы это была последняя встреча. Но проблема в том, Саша, что даже мы с мамой не можем на тебя повлиять. Ты наш сын, и сейчас с тобой творится черт знает что. Мы правда переживаем, понимаешь?              — Всё нормально, — отмахнулся тот.              — Вот в том-то и дело, что нет. Так не должно быть. Я никогда не думал, что когда-нибудь меня вызовут из-за тебя к директору, а теперь это происходит не в первый раз. И твой образ жизни… Я могу до последнего защищать тебя перед чужими, потому что это не их дело, но, знаешь, они ведь правы. Один раз подрался — допустим, выпил — ну ладно, сорвал урок — бывает. Но сейчас это уже не исключения — это превращается в правило. Это деградация.              Он посмотрел на сына пристально.              — Я просто не понимаю, как из профессионального спортсмена, который жил плаванием и знал, чего хочет, ты превратился в… это.              — Поменялись приоритеты, — коротко ответил Саша, пожимая плечами.              И всё. Просто поменялись приоритеты. Наверное, это правда, или, по крайней мере, не слишком далеко от неё. Последние месяцы Саша просто старался об этом не думать. После той встречи с тренером в конце лета он забил на плавание, как будто его никогда и не было. А сейчас вопрос в лоб застал его врасплох.              Саша бы хотел сказать, как сильно повлияла на него та роковая травма в мае. Как, потеряв плавание, он потерял самого себя — единственную опору, за которую держался всю сознательную жизнь.              Теперь ему приходилось искать себя нового. А он, новый, какой? Вызывающий? Громкий? Дерзкий? Взрослый? Ответственный? Храбрый? Идущий против правил? Нет. Фальшивый. Выкрутил жизнь на максимум и хватал даже то, чего не предлагали. Делал то, чего раньше не хотел. Был тем, кого бы раньше презирал. Говорил о том, о чём раньше бы и не заикнулся. Потому что мог.              Саша бы хотел сказать, что сигареты и алкоголь — это жизнь, которую показал ему Адам. Примитивная, дешёвая. Из чемпиона в дворовую шваль с зависимостями. И он даже не скрывал. Хотел бы он сказать, что сигареты стали для него чем-то постоянным, нитью контроля: он хотя бы знал, что через час пойдёт курить. Это плохо, неправильно, не по-спортивному. Но это работает. Так зачем бороться с системой, если можно стать её частью?              Но Саша ничего не сказал. Мысли разбегались, как тараканы на кухне в хрущёвке. В этот, такой важный момент, он снова не смог облечь чувства в слова. Будто ему пять, и он знает всего три эмоции. Его опять не поняли. Эмоционально ему и правда пять.              Отец горько вздохнул, принимая ответ. Наверное, он хотел бы услышать больше, но слишком поздно. Он давно упустил тот момент, когда сын слушал бы его, когда между ними ещё было доверие, искренность, открытость. А может, на самом деле, их и не было никогда.              Теперь они просто двое взрослых, потерявших нить взаимопонимания. Как настоящие дети.