История одной олимпийки.

      Двадцать восемь учителей сидели вокруг длинного директорского стола в тяжелом ожидании. Переглядывались: кто-то — солидарно, местами — с откровенной неприязнью. Голос имели даже те, кто в девятом «А» ни разу не вел.              «Дружный коллектив», как они любили говорить.              Зачем их собрали, понимали все. Имя виновника и знакомый до звона в ушах тон Марии Ивановны — сценарий встречи давно не менялся. Никто не спешил начинать.              — Может, начнем уже? — раздраженно бросил кто-то с конца стола.              Директор мимолетно взглянула на говорившую и устало потерла переносицу. За пятнадцать лет на посту она впервые не знала, как начать. Все слова уже звучали десятки раз.              — Итак, Савченко, — выдохнула она. — Я понимаю: вы устали, я тоже. Но дальше так продолжаться не может.              — Гнать его в шею! — выкрикнула Мария Ивановна и тут же смолкла, будто поняла, что выстрелила слишком рано.              Биолог демонстративно хмыкнула:              — Мы каждый раз обсуждаем этого пацана. И каждый раз вывод один: единственный способ решить проблему — исключить её из учебного заведения.              — Согласна, — подхватила учитель английского. — Савченко раз за разом срывает мне уроки. По английскому он обычный троечник. Почему из-за него должен страдать весь класс? Как нормальным детям учиться?              Директор посмотрела на неё отрешенным, почти стеклянным взглядом.              — Это крайний вариант, и его у нас нет. Разговор с его отцом был предельно ясным: отчислить его мы не сможем. Если школе, конечно, не нужен очередной скандал.              — С каких пор наша школа боится скандалов? Она ими живет! — хохотнула химичка.              — С тех самых, как мы годами тащимся в хвосте рейтингов, — повысила голос директор. — Разве мы заслуживаем уровня ПТУ? Или вы думаете, мне из Министерства не прилетает? Хотите лишения аккредитации? Наша задача — учить. Качественно учить.              — Вот именно! Нормальные ученики бегут, остаются только те, кто живет в соседнем дворе. Раз заговорили о рейтингах: Савченко же Зою за собой тянет. Единственная отличница в классе! А она, наивная, увидела симпатичного парня, уши развесила и давай ему потакать: спорить с нами, с уроков сбегать. Юное дарование.              — Виктория Семёновна, может, вы скажете? — обернулась англичанка. — Это всё-таки ваш класс.              Виктория Семёновна лишь тягостно вздохнула. Постукивая пальцами по столу, она обвела коллег выжидающим взглядом. На собраниях она не вклинивалась — ей легче было промолчать, чем вступать в спор.              — А что вы хотите услышать? — почти обречённо произнесла Виктория Семёновна. — Я согласна: Сашу нельзя отчислять. Он не тащит Зою за собой — она идёт сама. Это её выбор. У них взаимовыгода: Саша подтянул химбио, Зоя — физмат. Они делятся лучшим друг с другом. Мы не теряем ум — мы получаем второй.              — Поддерживаю, — охотно отозвалась физик. — Савченко не бездарь с завышенным самомнением. Мальчик очень сильный. Я с радостью ставлю ему пятерки и отправлю на олимпиаду. Думаете, кто-то другой так смог бы? Я повидала много неучей, но у этого голова работает. Репутация — дело десятое: у доски он идеален, на самостоятельных решает и за себя, и за весь ряд. Вы такое вообще видели? Если не поддержим сейчас — потеряем способного парня навсегда.              — Способный парень уже скатился, — огрызнулась химичка. — Нормальный человек в четырнадцать так себя не ведет. Все с ним дальше ясно. Наркотики, подворотни… Того и гляди, какая-нибудь фифа от него залетит. Если, конечно, он одумается и начнет встречаться с девочками. А если нет — кончит плохо. Что, мало таких видели?              Десять лет выкарабкиваться из той истории, отмывать репутацию, а коллеги только и ждут когда же она сорвется. Обломаются.              Она села в самый угол кабинета, подальше от этого спектакля с предсказуемым финалом. Её раздражало бездействие. Эти же люди когда-то обсуждали её — так же, по кругу. Тогда заступиться было некому. Ей вынесли вердикт и поставили крест. И что, они были правы? Она не сторчалась, она сидит здесь, в одном кабинете с ними, обсуждая такого же неправильного подростка.              Юлия Леонидовна взяла слово.              — Вы уже списали его со счетов. Но его поведение — это не вызов, а защита. Он не справляется с давлением. Он просто один. Мы вообще-то должны помогать таким детям, а не добивать их окончательно.              На неё обернулись все, не скрывая пренебрежения. Для них она всё равно оставалась той самой шестнадцатилетней девчонкой, которая когда-то провалилась. Да, оступилась, но, что уж там, запомнилась, и ей этого не прощали.              — Ой, да что ты знаешь о подростках? — хмыкнула химичка. — У меня тридцать лет стажа, я побольше твоего повидала.              — Имейте уважение, — отрезала Юлия Леонидовна. Голос не дрогнул. — Как минимум, я защитила кандидатскую именно по этой теме. А вот в вашей квалификации я, простите, сомневаюсь ещё со школьной скамьи.              — Давайте просто на домашнее его, — вклинилась англичанка. Соседки молча закивали. — Он и так сам по себе. Учится отдельно, дисциплину рушит, нервы треплет. Дома ему самое место.              Директор сдержанно качнула головой, отмахиваясь.              — Для этого нужно желание родителей. А от них — ни слова. Если бы Савченко хотел изоляции, он не приходил бы сюда к первому уроку и не приводил бы сестру каждое утро.              Химичка резко поднялась. Цокот её каблуков по паркету дробил повисшее напряжение. Вспомнив, что она ещё и завуч по воспитательной работе, начала перечислять:              — Он нарушает весь устав. Ни формы, ни вида — только хамство учителям и вечные стычки с классом. Мне продолжать?              — Так может, стоит пересмотреть сам устав? — не растерялась Юлия Леонидовна. — Серьёзно. Мы цепляемся за лекала прошлого века, когда его только написали. Вам не кажется, что система давно просит реформ?              — Правила существуют, чтобы их соблюдать! — Мария Ивановна припечатала ладонь к столу. Учителя рядом вздрогнули. — Мы видим, к чему приводит их нарушение. Вы всерьёз предлагаете это поощрять?              — Хочет выделиться — пусть делает это знаниями, а не пирсингом и крашеными патлами, — поддакнула биолог.              — Это протест, — четко, чеканя каждое слово, перебила Юлия Леонидовна. — Его друга затравили. — Она на мгновение замолчала, вспоминая их разговор в столовой. — Вы бы смогли это вынести? Савченко, может, и вынесет, но терпеть не станет. Как будто вы раньше этого в нем не замечали. Он молчать не станет.              — Я похоронила сына! — как гром, выкрикнула Мария Ивановна. — И это не повод обвешиваться железками.              Её ненависть к Саше давно стала привычной. Многие уже даже не помнили, с чего всё началось. Проще было обсуждать краску на волосах.              Юлия Леонидовна махнула рукой:              — Вы правда считаете, что причина во внешности? Что он лишь покрасился, и школа сошла с ума? — В ответ повисла тишина. — Предлагаете просто делать вид, что ничего не происходит? Отлично. Один суицид у нас уже есть. Ждете второй?              — Если бы никто не выделывался, никто бы ничего и не заметил, — фыркнула англичанка, будто речь шла о погоде, а не о смерти ребенка.              — Мы должны воспитывать достойных людей. А что выйдет из Савченко? Наркоманы и педерасты? Хватит уже, — рявкнула биолог и презрительно уставилась прямо на Юлию Леонидовну.              В кабинете сразу стало тихо.              — Хватит! — Юлия Леонидовна оборвала коллег. — Хватит тянуть в настоящее историю десятилетней давности. Соколовский — темная страница этой школы, но он давно выпустился. Здесь не осталось ни его друзей, ни его следа. Савченко — другой человек. Другой характер, иные цели.              — Да вы нашли у кого спросить! — Мария Ивановна выплюнула слова с триумфом. — Подружка! Сама бегала за Соколовским хвостиком, играла в любовь, защищала. Из кожи вон лезла, доказывая, что он «нормальный». И что в итоге? Сходи в мой подъезд, посмотри своей «школьной любви» в глаза, если не испугаешься этой мрази. Опять за свое? Избитый сценарий повторяется, дорогуша.              Юлия Леонидовна устало выдохнула.        — Вы правы. Я знала Иосифа лучше вас всех вместе взятых. И да, я ошиблась. Потому что люди меняются. Тот Иосиф и тот человек, которым он стал — не одно и то же. В шестнадцать я не могла предсказать, что он вырастет в озлобленного уголовника, но именно поэтому я говорю: Саша — не он. В нем нет ни капли от Соколовского. Неужели трудно понять? Вы просто не хотите это видеть.              Мария Ивановна развернулась к ней всем корпусом.              — Уверена, деточка? Савченко другой? Давай освежу твою память. Соколовский вырос в полной семье. Вменяемые люди. Соколовский хоть и был странным, но хотя бы тихим, а потом — раз! — девятый класс, бунты, и ты, Волкова, к нему прилипла. Всё еще никого не напоминает?              Юлия Леонидовна поджала губы, но Мария Ивановна только входила в раж:              — Савченко идет тем же путем. Не надо быть потомственным подонком, чтобы закончить как Соколовский. Ты ведь помнишь финал? Напомню. Соколовский превратил школу в арену, где две банды готовы были прирезать друг друга при любом поводе. Он убил собственных родителей и убрал всех, кто мешал, а главного врага отправил за решетку. Думаешь, Савченко не способен на это? Он расчетлив и умен. Мы все видим, как он заставляет школу играть по своим правилам.              «Всё ясно», — мысленно хмыкнула Юлия.              Какой бред. Взрослые люди с мышлением пятиклассников зациклились на одной картинке. Теперь придется искать аргументы, разжевывать историю на молекулы и положить на блюдечке. Доставать из недр памяти то, что давным-давно похоронила и никогда не хотела вспоминать вновь. Но приходится копать могилы.              Она ладила с Иосифом еще до девятого класса. Его сторонились, считали «странным», а она не замечала его отчужденности. Просто была рядом. Они не сидели за одной партой, не болтали по телефону, но к восьмому классу вроде как вместе начали ходить в школу.              Поразительно, как Мария Ивановна умудряется ассоциировать Иосифа с Сашей. Тот Иосиф куда больше походил на Адама. Мария Ивановна напрочь забыла, что всё семейство Соколовских — помешанные марксисты. В Бога тогда верить запрещали — верили в коммунизм, и свои убеждения, в отличие от семьи Марии Ивановны, не прятали.              Иосифа задавили с детства. Его растили фанатики в такой же клетке, как и Адама. Разница лишь в финале: Адам возненавидел себя и выбрал петлю, а Иосиф возненавидел всех — и убрал каждого со своего пути.              Как эти люди могут ставить Савченко вровень с ним? Иосиф ненавидел общество, ненавидел каждого, кто приближался. Из него годами выбивали все живое, пока не осточертело. А сейчас учителя делают вид, что он просто «сволочь без причины». Они ничего не замечали тогда.              И Юлия тоже. Не поняла, как дежурные фразы на переменах превратились в отношения. Она любила его — или думала, что любила. Без поцелуев за углами, без планов на жизнь. Год игры в любовь, которая оказалась просто игрой.              Юлия судорожно мяла пальцы. Шестнадцатилетней дуре казалось, что только она его понимает, а оказалось — ему были удобны её дружба, внимание, её забота. Она единственная защищала его, скатываясь в бездну вслед за ним. А когда он наигрался — бросил, как ненужную куклу. Он забрал все трофеи и власть, а она осталась сломанной Юлей Волковой, без будущего в этом городе.              Но об этом помнит только она. Для остальных — это лишь удобная история, чтобы ткнуть ей в лицо. Никто не признает: Соколовскому было плевать на всех, он шел по головам. Саше Савченко же просто не нужны люди. Он о них не думает — ни хорошо, ни плохо. Никак.              Юлия Леонидовна вырвалась из темноты памяти и глубоко вздохнула.              — Вот именно. Вы провели слишком простую параллель и теперь не можете смотреть шире. Иосиф стремился к власти и добивался ее любыми методами. За ним шли люди. А Савченко власть не интересует. Он не собирает сторонников, не строит иерархию. Он просто живет своей жизнью, ему нет дела до остальных. Но пока остальным не всё равно на него — он будет отвечать. В этом разница.              Мария Ивановна открыла рот, но Юлия не дала вставить и слова:              — Я не защищаю Иосифа — я защищаю Савченко. Я психолог. Разбираться в мотивах детей — моя работа. Пожалуйста, вспомните: я не влюбленная шестнадцатилетняя девочка. Я ваша коллега, профессионал. И требую говорить со мной на равных.              Химичка хмыкнула, переглянулась с коллегами и села на место. Директор обвела кабинет взглядом, ожидая новых мнений. Тишина.              Юлия отбросила прошлое. Она вернулась в город. Она здесь своя. Она — школьный психолог.              — Цель старшей школы — социализация. Воспитанием занимаются в детстве, а наша задача как педагогов — помочь детям понять себя. Мы не «воспитываем» старшеклассников.              — У Савченко нет воспитания, он отброс, — возразила биолог, будто у неё заело пластинку. Она словно и не слышала диалога. — Свой путь он выбрал. И школа не станет это поощрять.              Юлия Леонидовна обвела коллег взглядом. Пустота.              «В них вообще осталось хоть что-то от педагогов?»              — У этого парня хорошее воспитание. Он не отброс и не «трудный» подросток, — отрезала она. — У него есть семья. Каждое утро он приводит сестру в школу. Он умен, образован, в нем огромный потенциал. Или вы всерьез верите, что завтра он пойдет убивать? Он не опасен. Он в отчаянии. Его друг покончил с собой, и Саша — единственный, кто не собирается делать вид, будто всё в порядке.              — Что ты несешь? — Мария Ивановна взорвалась, едва речь зашла о сыне. — Раньше, может, он и был хорошим, а сейчас? Новые инциденты каждый день! Я одна вижу, что он приходит пьяным?! Не одноклассники довели Адама, а Савченко. Он и его паршивое влияние!              Юлия отвернулась к окну. Спорить с Марией Ивановной было бесполезно еще десять лет назад, а сейчас, за броней материнского горя, та стала непробиваемой.              Юлия Леонидовна резко развернулась, лицо её заледенело.              — Объясните: зачем школе форма и этот устав? Как внешний вид влияет на учебный процесс?              — Напрямую! — хором отозвались химичка и биолог.              — Яркие волосы и пирсинг отвлекают детей от занятий! — чеканила Мария Ивановна.              — Школа должна растить личности, а не штамповать клонов. Внешность не имеет отношения к учебе. Савченко ненавидят не за крашеные волосы, а за инакомыслие. Почему мы не можем его поддержать? Какая школе разница, какая у него ориентация и что он делает вне уроков?              Позиция была очевидной, но принимать её никто не собирался. Рано. Система держалась за себя слишком крепко.              — И что вы предлагаете? Оставить всё как есть? Чтобы этот умник разнес школу до фундамента?! — выкрикнула англичанка.              — Я считаю, школе нужна реформа. Хватит цепляться за советское воспитание, где переучивали даже левшей, лишь бы никто не выделялся. Пусть дети одеваются как хотят, в рамках приличия, пусть имеют право на мнение. Школа не должна быть казармой — школа должна быть местом, где ребенок не боится быть собой.              — Ну да. Дадим им свободу, и от школы останется одна арматура, — фыркнула химичка.              Юлия не отступала:              — Я проходила здесь практику пару лет назад — ничего не изменилось. Эта система осточертела мне еще ученицей. Но мир меняется, а мы нет. Мы просто теряем таких детей. Талантливые ребята не находят себе места просто потому, что они «другие». А потом они выходят в окна или сворачивают в криминал.              — И что нам делать? — директор скептически оглядела Юлию. Обсуждение ей наскучило еще полчаса назад.              — Упрекать нужно не Савченко, а его одноклассников. Мальчик должен видеть поддержку. В его позиции нет ничего преступного. И он уже не один. Его открыто поддерживает Варвара Десяткина и всё школьное самоуправление. Савченко ведет за собой умных и талантливых. А кого поведет Шмелев? Сброд? Уголовников? Не туда вы смотрите, совсем не туда…              — Школа — не место для пропаганды гомосексуализма! — визгливо выкрикнула химичка. Пауза.              Юлия Леонидовна показательно закатила глаза. Абсурд. Половина состава заклеймила Сашу геем, используя это как удобный ярлык для своей ненависти.              — А Савченко что-то пропагандирует? Пристает к парням? Шлет намеки? С каких пор пирсинг стал признаком ориентации, а не самовыражения?              — Сегодня волосы, а завтра что? В постели с парнем? — поддержала биолог.              Взрослые женщины с упоением лезли в чужую постель. Начали за здравие, кончили — грязным бельем.              — Правильно. Сегодня волосы покрасил, завтра лобок побрил, а послезавтра его пердолят в дымоход. Я так считаю! — рявкнул трудовик.              Его мнения никто не спрашивал, но звать приходилось. На него косились как на прокаженного, а он лишь обменялся ухмылкой с физруком.              — Борис Юрьевич, держите высказывания при себе! — отрезала директор под недовольное ворчание коллектива.              Юлия вычеркнула трудовика из реальности взглядом.              — Вернемся к главному. Цель Савченко — протест. Дайте ему свободу мнения, и в школе станет тихо.              — Это бред! — вскрикнула химичка.              — Вы позволяете Яковлевой зажиматься с парнями на переменах, а Савченко не может надеть футболку вместо рубашки? — Юлия вскинула бровь.              Мария Ивановна резко отодвинула стул. Скрежет ножек по паркету прозвучал как выстрел.              — Я больше не могу это слушать, — процедила она и вышла, не дожидаясь ответа. Директор лишь проводила её взглядом.              Как только дверь захлопнулась, Юлия Леонидовна медленно обвела кабинет взглядом. Теперь можно было говорить прямо.              — Давайте начистоту. А Адам Успенский был обычным мальчиком. Учился, тянул гуманитарные. Никаких зацепок в деле, кроме одного: его травили за религиозность семьи. Адам мог стать филологом, психологом, священником. Но он выбрал петлю, потому что полюбил не девушку. И что? Он перестал быть нашим учеником? Нет. Мы все виноваты в его смерти. Мы закрывали на травлю глаза. С каждым из наших детей может случиться то же самое. Представьте на его месте своего ребенка.              — Вот когда будут свои, тогда и решай. Это неправильно! — бросила биолог, как плевок в лицо.              — Я не стану участвовать в травле. Саша не собирается убивать себя, но ему нужна помощь. Будь он обычным подростком из подворотни, я бы, возможно, не вмешивалась. Но он — чемпион страны, и, как верно сказано, он смышлен. За такого я буду бороться. Меня не волнует его личная жизнь. Я хочу, чтобы он закончил школу и получил будущее. Потому что именно такие люди двигают мир вперед.              Когда-то эти же люди списали её — непутёвую Юлю Волкову, увязавшуюся за «не таким» парнем. Пророчили дно, сомневались, что закончит школу. А в итоге? Она перечеркнула прошлое, уехала туда, где её никто не знал, и выстроила жизнь с нуля, не сдаваясь ни на день. Только по иронии судьбы ей все же пришлось вернуться в эту чёртову школу.       — Виктория Семёновна? — директор обратилась к женщине, которая, казалось, улетела в прострацию от всей этой несуразицы.              Виктория Семёновна долго изучала паркет, прежде чем кивнуть.              — Я согласна с Юлией Леонидовной. Нужно дать парню шанс. Меня отвлекает не его вид, а пререкания в классе. Будем откровенны: среди классиков литературы полно людей с сомнительной биографией. Куски их жизней вырезают из учебников, скрывают нетрадиционную ориентацию. Но разве они перестали быть великими? Нет. Мы десятилетиями ставим их в пример детям. Как мы можем требовать от учеников «идеальности» в системе, в которую по факту никто и никогда не вписывался?              Она перевела взгляд на подоконник, поджимая губы.              — Меня вдохновляли сочинения Адама. И знали бы вы, как он пел в школьном лагере, собирая вокруг толпу… — она облизнула пересохшие губы. — Может, он не преуспел в программе Марии Ивановны, но он был талантлив. Мне до сих пор невыносимо тяжело от этой смерти, будто я потеряла собственного ребёнка.              Юлия Леонидовна ответила ей ободряющей улыбкой.              — Время идет, — добавила Юлия. — Игнорировать проблему бессмысленно — лучше Савченко не становится. Пора действовать.              Учитель физики деловито поправила очки:              — Трудно признавать, но пока Марии Ивановны нет, скажу: Адама не вернуть. Его смерть ударила по всем нам. Мы не помогли ему, но обязаны помочь живым.              В кабинете снова воцарилась тишина.              — Я вас услышала, — отчеканила директор. — Предлагаю голосовать. Кто за то, чтобы дать детям свободу в отношении внешнего вида?              — Мы не имеем права голосовать без Марии Ивановны! — огрызнулась биолог, восприняв это как личное оскорбление.              Словно почувствовав, что её обсуждают, Мария Ивановна распахнула дверь. Она вошла, как тень самой себя, и молча проследовала к стулу. Учителя замолкли. Лицо Марии Ивановны пылало нездоровым румянцем, макияж с глаз исчез.              Невозможно было не чувствовать жалость: никто не заслужил похоронить своего ребёнка.              Мария Ивановна окинула коллег надменным взглядом. Она всё слышала. Едва за ней закрылась дверь, колени пробрала дрожь, и, не сделав и пяти шагов, она осела у стены. Так и сидела — прижавшись спиной к прохладной штукатурке, сжимая крестик во влажных ладонях. Она слушала их громкие заявления через тонкую преграду двери, но в ней не осталось сил даже на проклятия.              Каждое слово коллег — как пощечина. От боли хотелось кричать в подушку, выть, лишь бы все забыли, стерли, исчезли. Прошли недели: бумаги, похороны, липкие вопросы, а она всё еще не здесь. Смириться невозможно.              Её сына нет. Сознание отказывалось выдавать четкий отклик. Адам был трудным, колючим, но он жил. Радовался, порой светился, а может — как бы Мария это ни отрицала — даже любил. Наверное, лучше бы он был здесь, со всеми своими грехами. Пусть бы грешил, лишь бы дышал.              Или… Нет?              Мария Ивановна утерла слезу. В голове стучало одно: «ничего не исправить». Слова не вернуть, Адама не воскресить. Смысла больше нет, и больше всего его не было в Савченко, с которым на каждом собрании носились, как с хрустальной вазой. Коллеги лепили ему нимб, превращали в святошу, не желая видеть правду — его эгоистичную, гнилую душу. Она ненавидела его за то, что он встал на пути. За то, что вмешался. За то, что его жизнь проросла сквозь жизнь Адама. Он — виновен.              Скорбит ли она? Больно ли ей? Поняла ли, что перегнула? Готова ли простить, отречься от Бога, лишь бы сын снова оказался рядом? Осознала ли, что нужно было бороться за него до последнего?              Нет.              Адам сломал её еще четырнадцать лет назад, когда только начал формироваться в утробе. Он не виноват — его не спрашивали, но и любить его она не смогла. У неё просто не было выбора — его за неё делали всю жизнь.              Её сверстницы мечтали о вузах, карьере, любви. И она мечтала. Хотела быть обычной девчонкой, но ей перекрыли кислород. Она просто хотела быть послушной. Хотела, чтобы мама гордилась. А ради чего? Пожертвовала наукой, вышла за нелюбимого, родила ребенка, которого никогда не хотела. Предала идеалы ради того, чтобы мать на смертном одре так и не сказала ей ни одного теплого слова.              Мария возненавидела эту жизнь ещё в детстве. Любая воля — на колени, молиться. Слезы — удар. Оценки ниже пятерки — удар. Слово наперекор — удар. Клетка, названная «верой», где Бог и мать — единственные надсмотрщики. Она верила. Смирилась и просто надеялась, но мечты разбились о реальность. Единственный путь: замуж, служить Богу, искоренить мысли о науке. Так решила мать.              — Почему? Почему именно так? — спрашивала Мария. Ответа не было. Мать знала лучше.              — Работать? Иди! Будешь, как я, упахиваться с утра до ночи ради квартиры от государства! Одна! Потому что папаша твой сбежал, как только запахло жареным! Тоже так хочешь?! — кричала она. А потом выдыхала, мягко, по методичке: — Пойми, Мария, я хочу лучшего. Мама зла не пожелает, а Бог присмотрит. Доверься — и всё будет: и муж, и детки. А любовь… любовь приложится.              К выпуску жених не нашелся. Мария поступила в университет, защитила кандидатскую, пошла в школу… А потом появился Алексей. Сын знакомой, старше на десять лет, верующий только на словах. Он не любил её, она не любила его.              Матери было плевать. Работает в медицине, ходит на службу — этого достаточно. Алкоголик? Садист? Никто не брал в расчет, даже сама Мария. Алексей переехал к ним, удобно устроившись в роли барина при личной домохозяйке. Мать пылинки с него сдувала: наконец-то мужчина в доме.              Сразу после свадьбы мать потребовала внуков. Мария не хотела, но хватило одной брачной ночи. Слава Богу. Она бы вскрыла вены, доведись ей вытерпеть это насилие снова. Алексей жаждал продолжения, но Мария лишь неподвижно лежала, глядя в потолок с одним вопросом: «За что?».              Адам стал её крестом. Пока он был маленьким, Мария спасалась в спальне, заходясь в истериках — то ли от ненависти к ребенку, то ли от ярости за променянную на декрет науку. Бабушка делала из него смиренного раба: хватало окрика или легкого удара, чтобы он всё понял.              Но бабушка умерла, и опора рухнула. Без «воспитания» Адам мгновенно превратился в перечащего подростка. Он перестал быть удобным, и Мария больше не могла прятать свою неприязнь.              Она всю жизнь презирала мать за крики и розги. Клялась, что никогда не станет такой же. Но мать ушла, а как иначе обуздать это «исчадие ада», Мария не знала. Подавленная годами агрессия прорвалась наружу. Из равнодушной тени она превратилась в надзирателя — такого же циничного, как мать, только без розг. Алексей нашел применение своим наклонностям: он бил Адама, Мария играла в праведницу и радовалась, что муж не трогает её саму. Всех это устраивало. Ей нужно было вылепить из сына что-то толковое, чтобы люди восхищались. Почти получилось.              Для прихожан она была прилежной матерью. Убеждала всех, что Адам хороший, просто оступился, раскается… Но Адам раз за разом доказывал обратное. Приходилось отдуваться в церкви, в школе, перед знакомыми, но всё вскрылось. Теперь все знают: она — ужасный родитель.              «Сын-смертник».              Хотела бы она вернуть всё назад? Нет. Смерть сына сбросила с её плеч груз весом в пятнадцать лет. Сын-гей-самоубийца — худший кошмар верующего, но время пройдет, люди забудут, оправятся.              Теперь она может просто жить. Без матери-цербера, без непутёвого сына. Ей не жаль. Она беспокоится о сплетнях, но не о том, что сын погиб из-за неё. Ей больно лишь от того, что вся её жизнь — сплошное страдание, она — заложница обстоятельств, которые наконец самоликвидировались. Можно идти вперед, не думая о сыне, которому эта жизнь даром не сдалась. Никаких нравоучений, ссор, криков.              В квартире будет спокойно. И Алексей.              — Так, все в сборе! — Директор ударила ладонью по столу, обрывая игру в гляделки. Температура в кабинете, казалось, подскочила до максимума. Октябрь за окном исчез — в помещении воцарилась духота Сахары.              — Ставлю на голосование вопрос о реформе школьного устава, — чеканя слова, произнесла директор. — Прошу сторонников поднять руки.              Юлия Леонидовна вскинула ладонь первой, сканируя коллег подбадривающим взглядом. Учителя начали подниматься один за другим — медленно, робко, нехотя. Девять из двадцати восьми. Меньше трети.              Не принято.              — Вы понимаете, что по дуновению ветра ничего не изменится? — Юлия не скрывала злости. — Мы не можем оставить всё как есть. Перемены требуют привычки, и начинать нужно сейчас!              — Знаете, мне тоже эта идея не льстит, — вмешалась директор. — Но варианты исчерпаны, и этот имеет право на жизнь. Предлагаю компромисс: один месяц мы не вмешиваемся во внешний вид, пресекаем травлю и уважаем личный выбор учеников — в рамках закона, разумеется. Если за месяц ситуация не стабилизируется — я всерьез подниму вопрос об отчислении Савченко.              По кабинету прокатилась волна неуверенного одобрения.              — Голосуем снова, — распорядилась директор.              Руки подняли шестнадцать человек. Большинство. Решение принято — с этого момента в сто одиннадцатой школе начинаются перемены.              — Как хотите, — Мария Ивановна поднялась, бледная и жесткая. — Но я в этом балагане не участвую.              Она подхватила сумку и ретировалась, едва не хлопнув дверью. В кабинете снова повисла тишина.              — И что в итоге с Савченко? — подала голос физик.              — Нужно направить его разрушительную энергию в мирное русло, — предложила Юлия Леонидовна. — Внеурочная деятельность, факультатив. После ухода из спорта у него образовалась слишком много свободного времени, он просто не знает, куда себя деть.              — И что? — фыркнула англичанка. — Заставите его ходить на шахматы? Или отправите на немецкий?              — На КВН отправьте этого клоуна, — проворчала биолог. — Ему там самое место.              Юлия Леонидовна усмехнулась.              — КВН — это мысль. Я поговорю с командой. Тем более Варя, кажется, уже «за».