История одной олимпийки.

      Саша брёл домой пьяный вусмерть, но довольный до безумия — так, что, глядя со стороны, можно было бы принять его за сумасшедшего. Весёлого, переполненного ликованием сумасшедшего с налитыми глазами и растянутой в идиотской улыбке физиономией.              Сам до конца не верил в случившееся: команда сто одиннадцатой школы выиграла этот тур КВН и прошла в полуфинал. Ещё пару месяцев назад, скажи кто, что он будет участвовать в этой клоунаде, — он бы только фыркнул и засмеялся прямо в лицо. А теперь вот, смеяться не хочется. Только жить.              После аплодисментов, баллов, объятий и лестных слов они всей командой осели в забитом ветром дворике. Алкоголь мгновенно растёкся по телам приятным теплом, развязал языки и согрел лучше любого обогревателя — мороз, ворвавшийся в город с резкой злобой, теперь ощущался как что-то далёкое, незначительное. Прижав подбородки к воротникам, они трындели без умолку, пили, хмелели, глупо улыбались и ни о чём не думали, кроме этого сладкого «сейчас».              Саше давно не было так хорошо. Хорошо — не в одиночку, а среди людей, которых ещё недавно он ненавидел до скрежета зубов и сжатых кулаков. В этот вечер он будто впервые разрешил себе забыть прошлое. После смерти Адама это, пожалуй, единственный раз, когда он смеялся — искренне, без внутреннего окрика и подавления эмоций. Просто смеялся. Просто жил. И ему этого действительно не хватало.              Он шёл домой — весёлый, пьяный, ликующий. Не хотелось, чтобы вечер заканчивался, но стрелки показывали начало десятого, а значит, пора возвращаться в ту самую квартиру: пустую, даже когда в ней все дома; и холодную. Там — родители или ссорятся, или уже поссорились и разбежались по разным комнатам. Как всегда.              Сырой подъезд, лифт полз как черепаха, ключ никак не попадал в замок, голова еле варила. Саша стоял у двери и медлил. Даже если за ней сейчас скандал, он всё равно бы ничего не услышал. Просто… настраивался. Как будто знал: шагнет за порог и вечер будет обязательно испорчен.              Выдохнул, тяжело. Только после этого нажал на ручку.              «Главное, чтобы не заметили», — промелькнуло в голове. Даже сам не понял, что имел в виду: чтобы не заметили, что пьян, или чтобы вообще не заметили. Скорее — второе.              Но вместо запаха ужина и усталых голосов, его встретили крики. Крики Кати. Пронзительные, рвущие. В одну секунду он забыл, о чём думал, и, не разуваясь, рванул на кухню. Застыл в проёме. Изнутри его накрыла тишина — полная, оглушающая, будто весь мир выключился.              Мать стояла у плиты. Лицо опухшее, всё в слезах, размазанный макияж — как в дешёвом фильме ужасов. Блузка полурасстёгнута, юбка перекошена, рваные капронки, бусы криво повисли на шее. Словно всю неделю жила на улице и только что вернулась. Даже не переоделась с работы.              Она всхлипывала так, будто захлёбывалась. Уже не истерика — срыв, психоз, что-то совсем иное, опасное. В руке — нож: большой кухонный, с длинным лезвием, сантиметров семнадцать. Она неловко прижимала его к предплечью, как будто не решалась. Будто хотела скорее напугать, чем по-настоящему сделать, как девочка-подросток, у которой единственное оружие — внимание.              Но в следующую секунду Саша заметил у локтя тонкий, длинный порез, кровь размазана до запястья. Вряд ли это случайность. И Саша сразу понял: это не игра. В ней была решимость. Слишком много решимости.              У её ноги цеплялась Катя. Маленькая, измученная, беспомощная. Обхватила мать, будто боялась, что та растворится, исчезнет в вихре безумия. Девочка кричала, всхлипывала, умоляла, но её голос — будто писк, слабый и тонкий, теряющийся среди истерики. Она старалась, но не могла: слишком мала и слишком хрупка для этого ужаса. До матери ей было не докричаться.              Саша провёл ладонью по лицу, как будто мог стереть остатки хмеля вместе с растерянностью, и ринулся вперёд.              — Катя, иди в комнату! — взревел он.              На секунду всё будто застыло. Плач стих, но не прекратился. Девочка смотрела на Сашу, словно не узнавала: враг это или спасение, но всё же не отпускала мать, вцепившись в неё всей душой.              Саша схватил её под мышки и резко оттащил. Катя визжала, вырывалась, не понимая, кто это и зачем. Он для неё — просто силуэт, тень, искажённая фигура в клубящемся кошмаре.              — Ката, иди! — почти прошептал в крик, срывая голос, указывая на дверь.              Катя, дрожа, поплелась в коридор. Ни слова, ни взгляда, словно всё, что в ней было, уже выгорело до тла и уже не было сил сопротивляться.              Саша стоял напротив матери. Между ними оставалось меньше метра, но стены будто сдвинулись и давили с обеих сторон, так что казалось — вот-вот, и они сомкнутся, прижав их друг к другу. Мать металась взглядом по кухне, не задерживаясь на нём ни на секунду. Её глаза были безумными, дикими, и Саша вдруг ясно почувствовал: еще немного и этот нож может полететь в него.              Только теперь он заметил, что она пьяна: не просто выпившая — она в стельку. Пьянее, даже чем он сам сейчас. На столе почти пустая бутылка портвейна, но дело, похоже, не в количестве — в последнее время мать всё чаще возвращалась домой уже навеселе, а иногда и хуже. Саша моргнул, как от резкого света, и выпрямился.              — Мам, спокойно, — проговорил он, стараясь сделать голос мягким, бархатистым. Сам не понял, как автоматически воспроизвёл ту самую, теплую и ласковую интонацию отца, которой он всегда отвечал в ссорах.              Глаза матери вспыхнули, и она, резко сжав рукоять, сильнее прижала лезвие к коже. Казалось, его голос только подлил масла в огонь.              — Не подходи! — выкрикнула она, но от обычного давления нож не мог прорезать кожу — лезвие, видимо, было тупым.              — Мам, опусти нож, — всё так же спокойно, убаюкивающе продолжал Саша. — Я тебе не враг. Я просто хочу поговорить.              Он не знал, о чём именно собирается говорить. Просто так пишут в книгах по психологии, или ведут себя герои романов, но сейчас всё это казалось смешным, бессмысленным, далёким. Здесь, на этой кухне, где воздух дрожал от истерики и запаха сладкого вина, не работало ни одно из этих слов.              И, кажется, именно этот отцовский тон бесил мать и срывал в ней остатки тормозов. Как красная тряпка быка.              — Сука, не рыпайся! — рявкнула она, резко мотнула головой, откидывая слипшуюся прядь с глаз. — Я не шучу! Я правда вскроюсь, понял?!              Саша смотрел на неё и не узнавал. Это была не его мать. Не та взрослая женщина, которая умела разграничивать ссоры с мужем и разговоры с детьми. Теперь перед ним стояла какая-то алкоголичка из «Семейных мелодрам» которые всегда крутили в обед по телеку. Она никогда не материлась при Саше и тем более не угрожала ему. Да она эмоциональная, но сейчас… Сейчас все полетело к чертям.              В голове застучала мысль, холодная и циничная: вырубить. Просто подойти и вырубить, не дать дойти до точки. Разве это не выход? Любого алкаша во дворе Саша бы не пожалел. Но мать?..              Если бы так кричал друг, можно было бы договориться, грубо утихомирить. Если бы это был незнакомец, можно было бы врезать. Но она — его мать. Женщина. И это делало её неприкосновенной, как бы она себя ни вела.              Он тяжело выдохнул и чуть поник плечами, давая понять: если потребуется — он готов.              — Брось нож, и я тебя вырублю, — спокойно сказал он. — Я могу. Ты знаешь.              Он лгал — он бы не смог, — но голос звучал уверенно, каждое слово чеканилось как приговор, и мать — испуганно, как бы услышав в нём не сына, а кого-то чужого — отшатнулась. И поверила.              Может, в её глазах он не четырнадцатилетний подросток со стальными принципами, а циничный головорез, которому лишь бы махать кулаками. Но даже если так — пусть: сейчас этот «головорез» хочет спасти ей жизнь.              Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, полными страха и какого-то внутреннего шума. Эти глаза — такие же голубые, как у него — больше не были ясными. Буря, океан на грани шторма. Она будто спорила с невидимыми голосами, слышными только ей, и проигрывала.              И вдруг всё закончилось. Она сдалась. Опустила глаза и разжала пальцы.              Нож глухо шлёпнулся на пол, отскочил, прокатился по ламинату. Саша, не спуская с неё взгляда, двинулся вперёд и кроссовкой аккуратно подтянул лезвие к себе, делая шаг назад, потом — медленно, с выверенной театральной точностью — наклонился и поднял нож. Её взгляд следил за ним, как сенсор движения.              Хлоп. Что-то упало. Сигареты. Чертыхнулся мысленно: «блядские сигареты» — и поднял их тоже.              Мать стояла, словно обессилевшая, не в силах больше кричать. Слёзы не останавливались. И не было больше ярости — только ожидание наказания, отчёта, крика в ответ, как будто она уже знала, что заслужила всё, что последует.              — Давай сядем. Просто поговорим. Я постараюсь тебе помочь, — мягко сказал Саша.              Звучало неожиданно взросло, как у тех людей в психологических лекциях, что скидывал Игорь про зависимость, депрессию, помощь близким. Слова были ничтожными, но они сработали.              Мать медленно опустила голову и поплелась к стулу.              Саша стоял, всё ещё держа в руке нож и сигареты, и смотрел, как она села, сутулясь, как школьница на приёме у директора. В голове мелькнуло: «Это было легче, чем я думал», но сразу за этим пришло другое: «Только не радуйся. Это ещё не конец».              — Дай сигарету, — потребовала мать и, выжидающе вытянув руку, уставилась на пачку в руке Саши.              Он нахмурился, прикидывая, насколько это вообще хорошая идея. Ещё недавно она устраивала истерику из-за его курения, а теперь сама пополняла ряды. Хотя, видимо, она из них и не выходила.              Саша вытащил две сигареты: одну протянул ей, вторую закурил сам. После такого стресса курить хотелось до озноба. Первая затяжка. Вторая. Кухня наполнилась дымом, но ни проветривать, ни включать вытяжку не хотелось. Хотелось тишины и тепла.              Мать затянулась и даже не закашлялась. Сигарета дрожала в её пальцах, но курила она уверенно, будто с двадцатилетним стажем. Не расслабленно, не вальяжно, а отрешённо и жестко, как человек, который только что похоронил всё, что любил. Она взглянула на Сашу мимолётом, затем уставилась в никуда. Вдох, выдох, вдох, выдох.              — Расскажи, что случилось, — негромко сказал он, будто отгоняя сгущающийся над ними мрак.              Саша и сам не понял, зачем спрашивает. Зачем лезет туда, где ничем не может помочь? Разве правда что-то изменит? Скорее наоборот усугубит.              Да, он может выслушать, может, даже что-то сказать в ответ, но не более. Это его мать. Не друг, не алкаш из подвала, не плаксивая школьница из раздевалки. С ними говорить легче — нет роли, нет границы, нет дистанции, а здесь — мать и сын. И никакие сигареты, никакая поза взрослости на кухне не превращают их в равных.              «А какой вообще план? Убаюкать разговором? Заболтать до потери сознания? Дать скурить десяток сигарет, чтоб отрубилась? Или слушать слезливые жалобы до утра, пока не одумается и не начнёт собираться на работу? — спрашивал он себя снова и снова. — Последний вариант, кажется, самый рабочий».              «Или напоить до отключки, чтобы прямо лицом в стол. Вопрос только — есть ли в доме столько алкоголя? Или она скорее поймает еще одну белку, чем заснёт?»              Саша поджал губы, взял почти пустую бутылку портвейна и, налив остатки в стакан, пододвинул матери. Она покосилась на него подозрительно, а потом схватила и выпила залпом, будто боялась, что он сейчас передумает. Саша молчал.              — Он ушёл, — процедила она, а потом, будто заведённая, снова: — Ушёл, ушёл, ушёл. Верила, дура, а он ушёл! Ну и пусть катится к своим шлюхам! — она со злостью ударила стаканом о стол. — Если его рядом нет, то и я жить не хочу!              Саша уловил её метнувшийся взгляд на нож, который по глупости оставил на микроволновке. Тут же вскочил и встал так, чтобы закрыть собой весь обзор и всё, чем можно навредить. Этот разговор точно пробуждает в ней опасные мысли.              «Кроме бутылки и стакана, конечно, — подумал он. — Но пусть только попробует».              — Почему ушёл? — Саша напряжённо скрестил руки на груди.              — Потому что правда глаза режет, — пробурчала она. — Значит, есть что скрывать. Кобель. Клялся, что с той прошмандовкой ничего нет, а сам…              — Ушёл и ушёл, — пожал плечами Саша, глядя ей прямо в глаза, словно пытаясь внушить это. Она отводила взгляд. — Если он изменщик, зачем он тебе нужен?              «Изменщик», — мысленно повторил Саша.              Он не думал о нём так. Он вообще не хотел о нём думать. Всегда старался не прислушиваться к их ссорам, чтобы не набраться чужих слов и мнений. Ему было всё равно, кем там был его отец для матери, что он делал, с кем общался, да и мать он, если честно, знал не лучше. Просто всё проходило мимо, как не его дело.              Но сейчас он вытеснил всё это и сосредоточился только на том, чтобы говорить то немногое, что удержит её на плаву. Не то, что она хочет слышать, а то, что подсказывает сам диалог.              Мать на мгновение застыла, как будто в ней кончились слёзы. Она глядела на сына заплаканными, опустевшими глазами — прямо, настороженно, будто проверяла: не насмешка ли? Но Саша был серьёзен.              — Я люблю его. Люблю больше жизни, понимаешь? С тех пор, как была молодой и глупой, и я всё равно выбрала его. Мне не нужен другой. Только он. Он клялся… — голос дрогнул. — Перед алтарём. Что будет со мной всегда. И в горе, и в радости.              Она замолкла, снова опустив взгляд.              — У меня нет другой семьи, — слабо сказала она. — Он — всё, что у меня есть. Его любовь, забота, поддержка. Он весь, целиком. Он обещал, что не бросит, что будет рядом, что, чтобы ни случилось, всегда оберегать будет. Обещал, что защитит от…              Она резко запнулась, сжала губы до побеления. Алкоголь, как всегда, развязывал язык и вытаскивал наружу то, что человек годами пытается захоронить. И выбора уже не оставалось.              Мать резко затянулась сигаретой, будто пыталась подавить волну, и тут же закашлялась.              — От кого защитить? — нахмурился Саша, понизив голос до глухого, почти потустороннего. Он не привык лезть людям в душу, но понимал — сейчас не время молчать.              Мать дышала тяжело, будто пробежала марафон. Шепотом, с трудом, выдавила:              — От старой жизни.              Она снова поднесла сигарету к губам, дрогнувшими пальцами втянула дым. Саша ждал.              — Лучше бы я не рождалась вовсе. Всю жизнь только и надеешься прожить ещё хоть чуть-чуть. Не живёшь, а выживаешь, пока не решаешь бежать, поставив на кон всё, даже саму жизнь. Семнадцать лет прошло, но… они найдут. Отец, братья, автора. Все. Обязательно. Я это знаю.              Слова расползались в голове Саши, как капли алкоголя по крови. Он не до конца понимал, что именно ему доверили. Ему доверили тайну. Семейную тайну. Когда живешь и не знаешь о своей матери ни черта, а потом она выдает тебе это. И «это» — суть. Суть их семьи. Фундамент.              — Откуда ты сбежала? — только и смог вымолвить он.              Мать хмыкнула с кривой усмешкой, почти с презрением, как будто перед ней стоял глупый мальчишка, не в силах постичь её жизнь.              — Из преступного ада, Саша. Ада, где каждый второй стелился под криминальных шишек. И мои… «домашние» тоже. Только я баба — значит, меня надо продать. Не просто стелись, а будь подстилкой, как шавка дворовая. А Марина что? Марина не сдастся, — она ударила кулаком по столу, — хоть последнее отнимут, но свободу не отдам. Я сбежала. Спряталась. И среди миллиона не-най-дут, — она усмехнулась, почти довольно, — или найдут, — и тут же сжалась, лицо снова перекосилось. — Или найдут! Скоты. А муж этот что? Клялся защищать. Клялся — от первой встречи до гроба. Обещал, что брат мой даже близко не подберётся. Лжец.              Саша нервно покусывал губу. Внутри уже всё требовало нового градуса, желательно не ниже водки.              Он всегда думал, что мать — обычная девушка из какого-то поселка, решившая уехать в город, влюбилась, рано забеременела, не справилась с бытом. Такой она была в его глазах четырнадцать лет. Но теперь…              Оказывается, она не уехала, а сбежала. Не из глуши — из промышленного миллионника, не на время — навсегда, и её семья — не простаки, а настоящие уголовные фигуры. Это многое объясняло: и резкость её характера, и её жаргон, и эту чёртову сигарету в ее пальцах. Выросшая в таком аду в девяностые, она вытащила несчастливый билет.              О прошлом в их семье не говорили. Никогда. Даже слово «родственники» звучало чуждо. После смерти бабушки Саша считал, что у него вообще никого не осталось. Но вот — есть, и эти «кто-то» вполне могут появиться, навредить, разрушить. И как быть к этому готовым, если ты всего лишь подросток?              Он потер подбородок, чуть замерев.              — Если надо, я защищу. Он не смог — я смогу. Всё сделаю, если придётся. Видимо, теперь это и моя проблема.              Он говорил это без позы, без показного героизма. Он действительно мог. И быть мужчиной в доме, и защитить, и — если уж потребуется — обеспечить. Он всё ещё чувствовал отчуждение, холод между ними, отсутствие нормальной семьи, но именно сейчас осознавал, что это неважно. Сейчас важно другое.              Мать взглянула на него из-под полуприкрытых век. В этом взгляде не было ничего от той женщины, которая в истерике выгнала мужа. Только боль. Только вымотанность, беспомощность. Она напоминала потерявшегося котёнка, а не взрослого человека, прожившего полжизни в борьбе.              — В тебе не больше ответственности, чем в отце, — ровно, без оттенка произнесла она и махнула рукой в пустоту. — Давай, иди. Будь ребёнком.              Слово «ребёнком» она нарочито произнесла едко.              Но Саша не двинулся. Не хотел. Всё нутро подсказывало: уходить сейчас — ошибка. Ей нужен кто-то рядом. Просто рядом. Ей нужна опора, и он может быть этой опорой. Этот год уже изменил его до неузнаваемости, выбросил за пределы подростковой беспечности, и теперь он был готов. Готов нести ответственность не только за себя, а прежде всего — за семью, какой бы она ни была.              Решив, что разговор окончен, мать с усилием поднялась и, пошатнувшись, направилась к шкафчику, где обычно стоял алкоголь, но на полпути ноги подогнулись и она едва успела вцепиться в столешницу, прежде чем рухнуть на пол.              — Мама, ты в порядке? — Саша тут же подскочил и бросился к ней.              Она еле держалась на ногах, лепетала что-то невнятное, пока он, пресекая бормотание, не повёл её в спальню. Расстелил кровать, аккуратно уложил, сел рядом. В пелене ночного света её лицо казалось безмятежным, почти спокойным, но под этим покоем проступало то, что нельзя было ни скрыть, ни забыть: измождённость, страдание, годы внутреннего изнурения.              Через пару минут дыхание её выровнялось, стало почти неразличимым. Саша поправил соскользнувшее одеяло, задержался на секунду, а затем, бесшумно поднявшись, вышел и прикрыл за собой дверь.              Он наконец выдохнул. Происходящее не укладывалось в голове — не то чтобы было страшно, просто казалось нереальным. Всё растворялось в забвении.              «Дурдом».              Саша прошёл в свою комнату, надеясь, что Катя уже спит, но едва он появился на пороге — она тут же откинула одеяло и села, будто всё это время ждала только его.              — Как там мама? — спросила она тревожно, с детской потерянностью в голосе.              — Всё хорошо. Мама спит, — ответил он сдержанно, почти холодно.              Врать Кате оказалось труднее, чем матери. И, похоже, она ему не поверила.              Желая поскорее сбежать от этих разговоров, он в два движения стянул с себя провонявшую потом футболку, штаны, влажные носки и швырнул всё на спинку стула.              — А папа вернётся? — вдруг спросила она, не сводя с него взгляда.              Он замер, стоя в одних трусах. Не хотел ни оборачиваться, ни отвечать, но знал — она не отстанет.              Что ей сказать? Было множество вариантов, но каждый из них звучал бы глупо, неправдоподобно, жалко. А фантазия у Саши никогда не отличалась богатством.              Он достал из ящика чистую футболку и нижнее бельё, перекинул через плечо, и, не глядя на сестру, выдавил:              — Не знаю, Кать. Просто верь, что всё будет хорошо.              «Но хорошо не будет — ни с ним, ни без него», — хотелось добавить, но он промолчал.              — А ты ему позвонишь? — с надеждой переспросила она.              — Это дело родителей, а не наше с тобой. Они разберутся, а мы просто должны принять. Что бы они ни решили — так будет лучше.              Катя тут же вспыхнула:              — Тебе что, всё равно?              «Да».              — Я готов к любому варианту, — спокойно произнёс он.              Катя лишь горько вздохнула, отвернулась и снова забралась под одеяло. Он больше не стал ничего говорить — просто пошёл в ванную, и долго, почти полчаса, стоял под горячей водой, будто пытался смыть с себя этот вечер, вымыть из тела и головы каждое сказанное слово. Но слова прилипали, втирались в кожу, оставляя после себя густой осадок, как смола.              В груди тянуло, саднило, но не от боли — от пустоты.              Отец вернулся через три дня. Саша увидел его на кухне, вернувшись вечером из школы вместе с Катей, которую теперь приходилось забирать самому. Отец сидел за столом с тарелкой жареной картошки и раскрытой книгой. Рядом стояла ваза с хризантемами — большой, свежий букет, которые в их семье появлялись только по праздникам, пусть и мелким. Мать лежала в спальне. Когда Саша заглянул к ней, она молча отвернулась к стене, избегая даже взгляда.              Разговоров больше не было. Ни попыток примирения, ни слёз, ни объяснений, ни дорогих подарков. Родители просто вернулись к прежней жизни, только хуже: теперь ссоры случались реже, но тянулись бесконечным, вязким молчанием. Настолько долгим и тяжёлым, что Катя боялась выходить из комнаты, если оба родителя были дома, и если ей что-то было нужно — просила Сашу принести.              Каждый день он ловил себя на одном и том же вопросе: зачем отец вернулся? Но ответ не приходил. Разве что — любит. Остался потому, что не хочет отказываться от своих слов, клятв, семьи. Потому что порядочный человек. Только кому теперь нужна эта порядочность?              Может, и правда, пора учиться жить без него?              Те три дня прошли спокойно. Странно, но легко. Мать почти не говорила — лишь отдельные фразы, короткие, как уставшие команды., а чаще просто звуки, жесты. Она даже не пила. В доме стало по-настоящему тихо.              Саша уже настроился брать ответственность: в голове мелькали планы, как всё перестроить, как вырулить. Он даже начал менять приоритеты, быть «старшим». Он был готов, но всё обнулилось. Вернулся отец — и всё, назад. Он снова просто «ребёнок» в своей «неправильной» семье.              Может, так даже лучше. Можно снова заниматься чем хотят подростки, не думать, не тащить. Жить для себя, «гнуть свою линию». Только что за жизнь, если всем вокруг плохо? Причём по-настоящему и всем сразу.              Но теперь это их новая реальность. И больше его никто ни о чем не спрашивал.