Взаперти

      Ноги трясутся, ладони потеют, бросает то в жар, то в холод. Думаете, я заболел? Ох, если бы. Было бы лучше, если бы заболел, но нет. И что только торкнуло меня, когда я решил, что будет славной идеей не заряжать телефон с четверга до понедельника, не предупредить никого о том, что я уеду за полсотни километров и пропущу два дня школьных занятий и просто пропасть со всех радаров? Слышали когда-нибудь выражение: «умные мысли часто преследовали его, но он был быстрее»? Ну, так вот, это про меня. Телефон завибрировал и выпал из моих рук, когда на экране высветилось «Арсений Сергеевич» с предложением ответить на звонок. Нет, я не буду отвечать. Нет, я не могу и не хочу с ним разговаривать, особенно сейчас. Когда первый звонок прекратился, спустя две секунды последовала вторая попытка дозвониться до меня. Ну что же ему неймется так? Дрожащие пальцы подвели меня, когда я хотел сбросить звонок, но вместо этого, конечно же, принял. Пришлось говорить…       — А… Алло? — он будет кричать и ругаться… Да что же я так нервничаю, будто он мне отец?       — Ну, здравствуй, — тон спокойный, как обычно. И он явно не предвещает ничего хорошего. — Будь добр, открой дверь в свою квартиру.       Ещё чего! Может, мне ещё вальс с вами станцевать? Хотел сказать я, но вместо этого пропищал тихое:       — Да, конечно…       Негнущиеся ватные ноги донесли меня до двери в квартиру, которую я впоследствии отворил с громким скрипом, разнёсшимся по всей лестничной клетке. Конечно же, за ней стоял химик, собственной персоной.       — Через порог разговаривать некультурно, — отчеканил он металлическим голосом и, без разрешения, обступив меня, прошел в прихожую.        — Арсений Сергеевич, я не то что бы приглашал вас в гости… — хотел было защититься я, но Попов меня перебил, попутно стягивая с ног свои начищенные до зеркального отражения туфли.       — Странно… А я вот тебя не видел в гостях у себя на уроках и расценил это за приглашение. Я не прав? — Ох уж этот убийственно-холодный взгляд двух кристально-голубых глаз. — Позволь узнать мне где же ты был, радость моя, с пятницы до сегодняшнего дня?       — Я… в Воронеже… — Сейчас нет сил врать и я сдаюсь.       — И что же ты там забыл? — Попов театрально почесал свой подбородок, будто задумавшись.        «Забыл, где на самом деле мой дом и где я должен быть» — хотел бы сказать я, но вместо этого:       — Вам это знать необязательно.       — А мне казалось, что я имею право знать, где пропадает мой ученик вместо школьных занятий.       Химик встал посреди прихожей, уверенно поставил руки в бока и начал осматриваться по сторонам, цепляясь взглядом за каждый предмет, будто мы в какой-то передаче про ремонт.       — Может, пригласишь на чай?       — Арсений Сергеевич, мне кажется, что вы сейчас должны вести уроки…       — У меня сейчас окно, — буднично ответил он, будто я не стоял перед ним в домашней одежде, с торчащими во все стороны волосами и уставшим лицом, словно я только что вернулся с войны, в квартире, в которую он, черт возьми, так бесцеремонно приперся. — А заодно повод использовать это окно с пользой — поговорить.       Он снял пальто и повесил его аккуратно на вешалку, будто был здесь не в первый раз, словно вообще был у себя дома. Я проводил его взглядом до кухни, потом выдохнул и побрёл за ним, качая головой и чувствуя, как ноги снова становятся ватными. Чайник ещё не остыл с утра — я снова поставил его подогреваться на плиту и сделал вид, что целиком сосредоточен на ритуале заваривания чая.       — Как бабушка? — неожиданно тихо спросил он.       Я обернулся. Он сидел за столом, скрестив пальцы, и смотрел не на меня, а в окно. Я замер на полпути к чайнику. Он не должен был знать, но… тогда откуда?       А потом сделал для себя вывод: он просто бросил наживку. Наугад. И попал. Всего-то!       — Хорошо, — выдохнул я, не оборачиваясь. — Всё хорошо.       — Ты в Воронеже был был все эти дни с четверга, да? — продолжил он, голос стал мягким, почти осторожным. — Мы с Позовым обошли полрайона в пятницу. Он звонил твоей бабушке. Она сказала, что ты уехал, но куда — не знает. И Дима тоже не знал, и Матвиенко…       Я наливал чай, дрожащими пальцами сжимая ручку чайника. Капли кипятка брызнули на стол. Конечно, бабушка не сказала, ведь в утро пятницы, когда собирался на кладбище, я просил её в случае чего говорить всем, что я уехал не весть куда. Судя по всему, она сдержала слово, хотя тогда сказала, что не понимает зачем мне это.       — Мне надо было… проветриться. — Это звучало глупо, я знал, но ничего лучше придумать не смог.       — Проветриться? Ты исчез, Антон. Без предупреждения, без прощания… — Он наконец посмотрел на меня в упор. — Я подумал, что случилось что-то серьёзное. Что ты... что что-то с собой...       — Нет! — рвануло из меня, слишком резко. Я тут же обернулся. — Всё нормально. Я не... не думал даже. Просто… уехал. Зачем — неважно.       — Важно, — спокойно ответил он. — Потому что ты вернулся другим. И хочешь ты этого или нет — я это вижу.       Мы снова замолчали. В воздухе повисло напряжение, липкое и плотное, что хоть топор вешай посреди комнаты.       — Там… было тихо, — сказал я. — И никого, кто задаёт вопросы.       — А теперь ты снова здесь, где все хотят знать ответы на свои вопросы. А особенно я. — Я сжал пальцы. — Так ты расскажешь зачем пропал?       — Я не могу вам всего рассказать. Пока не могу.       Он кивнул. Без упрёка. Без попытки вытянуть из меня больше. Только лёгкое движение бровей, только взгляд — внимательный, пронизывающий до самых косточек.       — Тогда расскажи хоть что-нибудь, — тише сказал он. — Хотя бы немного. Чтобы я знал, что ты не исчезнешь снова. Что не исчезнешь навсегда.       Я впадаю в ступор. Что мне ему рассказать? И, неужели, Попов настолько странный, что в случае чего ходит по домам своих учеников и допытывает их? Или просто пытает?.. Так, я отвлекся.       — Антош, ну же, — как ты меня назвал? — Поделись хоть немного…       Его бархатный голос будто обволакивает мои уши, заставляя таять, как мороженое, превращаясь в маленькую безвольную лужицу. Нет, я же давал себе обещание никому не говорить о своей слабости. Но… если я немного откроюсь, я потом не буду об этом жалеть, так ведь?       — Я был на кладбище и… навещал человека, который для меня много значит… значил.       Это не исповедь, это — проверка. Хочет ли он знать? Останется ли, если узнает? Может, мне не стоит узнавать ответы на эти вопросы…       — А кто… кто этот человек? — Осторожничает. Прощупывает почву. Словно мой отец, когда он трезвый и ему в светлую голову приходит мысль, что я вообще-то его сын. Он так же окольными путями пытается пробраться в мою голову и мысли, но я уже давно ничем не делюсь с ним.        — Это не ваше дело, Арсений Сергеевич, — воспоминания о моментах с отцом заставили меня встать в защитную позу, хоть я и сам не знал ответа на вопрос: «от чего или кого я защищаюсь?».       — Антош, если ты поделишься, — он медленно встает со стула и осторожными шагами, словно тигр на охоте, затаившийся в кустах, направляется в мою сторону. Попов кладет ладонь мне на плечо, легонько сжимая, — то тебе станет легче.       Я выдергиваю плечо из его хватки и чувствую себя ланью, которая вырвалась из пасти хищника. А что первым делом делает жертва, вырвавшись на свободу? Правильно. Удирает как можно быстрее от того, кто хотел превратить её в ужин.       — Арсений Сергеевич, вот ваш чай, — кружка с грохотом опускается на стол так, что химик вздрагивает и на доли секунды зажмуривается. — Пейте, а я пойду вещи разбирать.       И ретируюсь в своё спасительное убежище так быстро, как только могу. Зачем он пришел ко мне? Зачем лезет в мою жизнь, если при каждом нашем диалоге в школе, а особенно — на уроках его ненаглядной химии, напряжение между нами в воздухе можно резать ножом? И то, нож в нём застрянет так, что потом не вынешь. Тогда к чему весь этот акт милосердия? Мне он не нужен! Хотя, каюсь, мне льстит, что он за меня переживает, наверное…       На 5-7 минут в квартире воцаряется тишина, да такая, что я даже забываю, что в квартире не один. Верчу в руках старенький, потрепанный жизнью телефон, всё ещё подключенный шнуром к зарядке. На экране все ещё светятся уведомления от Серёги и Поза, несколько десятков уведомлений от них, которые у меня нет сил не то что читать, а даже открывать. В окне виднеется пасмурное небо. Тяжелые свинцовые тучи нависли над Москвой словно куполом, не давая пробиться ни единому лучику солнца. Неужели сегодня все вернется на круги своя? Сегодня вечером вернутся отец с мачехой и снова начнется цирк с расспросами где я был, но не с волнением в голосе, а с целью зацепиться хоть за что-то, за что можно было бы вылить на меня всю свою усталость, желчь и злобу.       Что мне делать? Куда идти? Может, собрать вещи в рюкзак и остаться ночевать на улице, завести компанию из бомжей на теплотрассе и спокойно уснуть навсегда, замерзнув в одну из холодных мартовских ночей, больше ни о чем не думая… Я глядел на тёмно-синее небо и представлял себе маму. Я свято верил, что когда я умру, я встречу её там и вновь тогда она назовет меня по имени. Произнесет его так, как умела только она и никто больше…       За спиной в дверном проёме вдруг звучит шорох и я оборачиваюсь, вздрагивая.       — Чего сидишь, скрючившись? — фирменная ухмылка отражается на его лице, а сам он смотрит на меня сверху вниз. — Ну и бардак у тебя тут…       Химик окидывает взглядом всю мою комнату, а у меня внутри закипает злость и взрывается в груди ярко и быстро как сверхновая. Я рывком поднимаюсь с пола и роняю, лежавший до этого на коленях, телефон на пол. Кулаки невольно сжимаются, когда Попов вальяжно проходит в мою комнату глядя по сторонам так, словно он в музее, а не в чужом доме, в который его, собственно, даже не приглашали.       — Арсений Сергеевич, выйдите из моей комнаты, — на эту моё реплику химик лишь поворачивает голову в мою сторону и хмыкает с усмешкой. Он берёт с моего стола блокнот, в котором покоились всякие мои распечатанные фотки с близкими мне людьми и мысли, которые я записывал в него же. Страница за страницей он быстрыми движениями пролистывает его, а у меня срывает крышу от такой наглости.       Это была точка. Я мигом преодолеваю расстояние между нами и, ухватив Попова за плечо, выдергиваю за собой из комнаты. Хватаю с вешалки его выглаженное черное пальто, беру в руки его туфли и вручаю весь этот комплект его обладателю.       — До свидания, Арсений Сергеевич! — Чуть ли не выплёвываю ему в лицо, и, не дав ему сказать и слова, крайне негостеприимно выталкиваю его за дверь, захлопнув ту прямо перед его носом.       Тишина в квартире режет слух, а за входной дверью слышится шум открывшихся дверей лифта. Я подхожу к глазку, подхватывая крышку пальцами, аккуратно отодвигая её в сторону. Попов заходит в кабину, склонив голову вниз, и скрывается из виду. Я падаю на колени, обессилив. Что это было? Что со мной? Зачем я вообще это сделал? Пытаясь смахнуть с себя накатившую из ниоткуда ярость, я провел дрожащими ладонями по лицу. Поднялся на ноги и поплелся на кухню. Стены отчего дома невыносимо давили на меня, а запах и вовсе подталкивал меня на то, чтобы очистить желудок от недавнего завтрака в Воронеже.       На столе лежал маленький блокнотик формата А6 в черной обложке, сделанной явно под кожу. Я такого не помню. Ни отец, ни мачеха никогда не имели привычки вести планеры или что-то подобное. Открыв первую страницу я увидел слова, выведенные красивейшим, чуть ли не каллиграфическим почерком — его я узнал бы из тысячи. Такой же почерк красовался красными замечаниями в моих тетрадях по химии.       Любопытство одолело меня, но я не мог позволить себе вчитаться в эти записи, как бы сильно мне не хотелось. Ведь я бесцеремонно выгнал Попова из квартиры из-за того, что он начал вторгаться в мою личную жизнь — что я искренне не любил — а сам сейчас, получается, займусь тем же самым? Нет, не могу себе позволить.       Ещё с пару секунд повертев книжечку в руках, рассматривая, словно пытаясь найти в обложке что-то невероятное, скрытое от чужих глаз, я дошел до своей комнаты и сунул её к себе в рюкзак — потом, при случае, отдам. Подумав пару минут, стоя как вкопанный посреди моей такой чужой комнаты, я быстро стал кидать какие-то тетрадки и ручки в рюкзак и, натянув на себя куртку, выбежал на улицу. Бог знает когда я ещё вернусь сюда, но точно не сегодня. Точно не сейчас.       Номер телефона Димки Позова быстро нашелся в списке контактов моего телефона. Из динамиков послушались протяжные и такие многообещающие гудки, после чего послышался голос Поза:       — Ало? Ало! Тоха! — друг чуть ли не кричал мне в трубку. — Ты живой? Я не сплю?       — Да не кричи ты так, живой я, — буркнул в трубку, параллельно подцепив пальцами сигарету из коробка, лежавшего в кармане, и, зажав её между губ, чиркнул перед ней зажигалкой и закурил.       — Ты придурок, Шаст! — Не унимался Позов. — Мы тебя потеряли! Попов вообще места себе не находил, всех извел в школе, двоек понаставил, я вообще…       — Поз, можно у тебя пожить? — Сказал как отрезал, прервав тираду Димы.       — У меня? Что-то случилось, Шаст? — Спросил он и добавил чуть тише, почти шепотом, — Опять отец?       — Ну-у… можно и так сказать, — протянул я, размахивая рукой с сигаретой, параллельно выдыхая дым.       — Ладно, я переговорю сейчас с родителями. Шаст! — крикнул он.       — Ау? — глухо отозвался я в трубку, поскольку снова меж зубов зажал многострадальную сигарету.       — Ты только не отключайся, я мигом! Сейчас! — последние слова уже прозвучали куда тише, видимо, и правда побежал родителей терроризировать.       Я побрел куда-то в сторону дома Позова, докуривая по пути сигарету и параллельно доставая вторую, зажав телефон между плечом и щекой, чтобы не выпал.       — Шаст, приходи! — Довольно объявил Димка. — Родители не против.        — Дим, я твой должник!       — Да ты мне должен был уже после своего внезапного исчезновения… давай, жду!       Я медленно брел вдоль по улице к дому друга, как вдруг мимо меня, в сторону моего же дома, пронеслись машины полиции. Сирены выли так громко, что я даже неприятно зажмурил глаза. Следом летела машина скорой помощи с таким же диким визгом — иначе никак не назовешь. Странно это всё. В городе людей убивают одного за другим, а на след убийцы так и не вышли за полгода. Как сказала однажды моя мачеха: «Если преступника не могут найти, то варианта всего два: либо у него есть железное алиби на все случаи жизни — что маловероятно — либо это кому-то нужно». Ей лучше знать, она же там где-то в органах работает. А кому нужно, чтобы люди умирали?        С рассуждениями об этом я дошел аж до квартиры Позова, сам не заметив этого. По дороге отпинал ни в чем не виноватый камень и задумался о смысле жизни. Обычный вечер понедельника — ничего не скажешь.

***

7 сентября 2024. 4:35.       — А я в тот день, кстати, очень сильно разозлился! — Я и сам не заметил как общение с Поповым перешло на дружеский лад. — Ты бы знал! Я вылетел из подъезда краснющий от злости, как рак! — Арсений что-то театрально изображает, то размахивая в воздухе руками, то надувая щеки как у хомяка. А я смеюсь как дурак. Дурак, который с каждым часом взаперти со своим химиком ночью в одном кабинете, все больше осознает насколько влюблен в этого учителя.       Арсений Сергеевич рассказывает про тот день, когда я вернулся из Воронежа, но уже со своей стороны.       — Я тогда сел в машину и сначала сжал руль да так, что костяшки побелели, а потом ударил по нему же несколько раз кулаком и, промазав, попал по клаксону! — Он смеется, обнажая ямочки на щеках и морщинки-паутинки вокруг своих глаз.        — Почему вы так разозлились тогда? — Смех прерывается и лицо химика серьёзнеет в миг.       — Во-первых, давай уже перейдем на «ты». А во-вторых, знаешь, не каждый день тебя вышвыривает из своей квартиры твой ученик!       На «ты»… Это что получается, новый виток в наших "отношениях"? Или Попов вдруг решил заделать меня в ранг своих друзей? И с чего такая честь… Видимо, заметив моё загрузившееся выражение лица, он выдал:       — Зови меня просто «Арсений». Или «Арс»… главное не «Сеня», ненавижу эту форму имени.       Ачивка! Новый рычаг давления на химика обнаружен. Но пока что я пользоваться им не буду. А ведь мы даже не заметили, как уже начало светать. Ночь пролетела быстро, а сна так и не было ни в одном глазу. Часам к семи подойдут все ребята из параллели одиннадцатых классов и увидят, что декорации мы с Арсением так и не притащили. Может, хватятся нас искать и выпустят? Насколько же все удивятся…       — Ты чего такой хмурый? — А я и не заметил как Попов уставился прямо мне в глаза и смотрел так уже где-то около минуты.       — Да вот думаю о том, как все удивятся, когда найдут нас…       — Да уж, поскорее бы, — мечтательно произнес химик, отворачиваясь к окну, за стеклом которого уже вовсю бушевал рассвет. Затем он резко повернулся ко мне и отчего-то улыбнулся. — Но, знаешь, я даже рад, что все так получилось. Я узнал тебя получше, да и ты, вроде, больше не считаешь меня дьяволом во плоти.       — Я вас и не считал… — смущенно буркнул я себе под нос, отвернувшись куда-то в сторону доски. Хотя, вру, в начале 10 класса точно считал.       Когда ещё я смогу так сидеть на полу, запертым на всю ночь в кабинете со своим химиком и болтать с ним по душам? Думаю, это больше звучит как плохая шутка, полный абсурд или сюжет какой-нибудь дурацкой книжки — а не как реальная история. Но сейчас не время задумываться над этим. Сейчас я просто наслаждаюсь моментом, как бы странно это ни звучало.       — Тебя, наверное, родители уже обыскались… — предположил Арсений.       — Нет, им плевать.       — Что значит «плевать»? — Он пристально уставился на меня своими голубыми глазами, хлопая ими в недоумении. Так как он сидел спиной к окнам, лучи солнца, светившие ему в затылок, создавали такую картину, будто вокруг него была какая-то аура, а над головой - нимб.       — То и значит, Арсений Сер… Арсений, — быстро исправился я, — Меня там никто не ждёт, и мне кажется, что они даже радуются, когда меня нет рядом.       — Мне кажется, что ты преувеличиваешь. Я тоже когда-то был подростком и мне казалось, что весь мир вокруг меня…       — Хватит! Эти речи я слышу уже в сотый раз в свою сторону. Вы их не знаете, ладно? И вы не знаете о ком вы так говорите.       — Может быть, но подросткам в твоём возрасте свойственно преувеличивать и…       — Как же, — горько усмехнулся я, стараясь всем видом показать как сильно он не прав. — Вам… Тебе. Конечно же виднее. Я не хочу возвращаться домой, — последнее слово я специально выделил воображаемыми кавычками, с помощью пальцев, — не потому, что я преувеличиваю. А потому… в прочем, тебе не обязательно знать об этом.       — Антон, — он с сожалением взглянул на меня так, будто я был побитым, брошенным на трассе у обочины, грязным щенком. Арсений положил руку на моё плечо и я от неожиданности даже вздрогнул. — Прости, я не хочу задевать твои болячки, но… Позволь мне узнать, почему ты так говоришь, что… Что не хочешь возвращаться домой, — и он повторил мой жест кавычек на последнем слове.       Я смотрел на него исподлобья, с недоверием. По сути, он мне — чужой человек и я не обязан перед ним раскрывать свою душу, распарывая вековые шрамы, которые с каждым разом затягивались всё дольше и больнее. Но, может, ничего плохого не произойдет, если я ему откроюсь?       — Хочешь… не знаю… — он стал водить глазами по стенам кабинета, выписывая взглядом круги. — Хочешь, я отвечу на любой твой вопрос? Любой, который захочешь. Максимально честно. Чтобы у нас произошел своеобразный бартер.       — Вы так говорите, будто вы мой несостоявшийся бизнес-партнер, который толкает меня на заведомо ОЧЕНЬ плохую сделку, — хмыкнул я.       — А по-моему она очень даже хорошая. И справедливая.

***

18 марта 2024. 16:57.       Мне кажется, что этот день не закончится никогда. Он тянется и тянется как вязкая смола, в которой тонут сотни насекомых, как куча сегодняшних событий. Как хорошо, что я успел уйти из квартиры аккурат перед тем, как домой должен был вернуться отец. Рука обессилено падает на кнопку звонка и я прислоняюсь лбом к стене возле входа в квартиру номер 230 — квартиру Позовых. Дверь распахивается через несколько секунд и в проем выглядывает мама Димы — Ангелина.       — Антоша! — Чуть ли не кричит она. — Антоша, как я рада, что с тобой всё хорошо!       Мне кажется, что она имеет ввиду то, что я уехал в Воронеж на несколько дней, никому ничего не сказав. Ну, конечно, Димка ей наверняка всё рассказал…       — Проходи, раздевайся, — она широким жестом руки приглашает меня внутрь квартиры, и я захожу. Моё лицо обхватывают её руки и оборачивают по направлению к свету. — Худой какой, бледный… Знаешь, мы так за тебя перепугались! Ты как с Димой поговорил, мне подруга позвонила, говорит, нашли тело какого-то мальчика в районе дома, где ты живешь. Мы уж думали, что это ты! Ты на звонки не отвечал, «абонент недоступен» и всё такое…       Как «нашли тело какого-то мальчика»?.. В районе моего дома?! Я встаю посреди коридора как вкопанный. Внутри меня, в груди что-то ухает вниз, опускаясь куда-то в район пяток. На месте этого мальчика мог быть… мог быть я!       — Так, хорошо, что все хорошо! Я тортик купила, будешь? — Мама у Димы — прекраснейшая молодая женщина. Своей добротой, заботой и отзывчивостью она напоминала мне мою маму.       — Нет, спасибо! Я не голодный, — вру. Отказываюсь потому, что кусок сейчас в горло не полезет.       — Как скажешь, — будничным голосом произносит она и пожимает плечами, — тогда иди к Димке в комнату, он тебя заждался уже.       — А где… а где ваш муж? — Не знаю, зачем я это спросил, но вдруг стало интересно.       — На работе задержался. Спасибо, что напомнил! Надо позвонить ему… — женщина засеменила на кухню быстрым шагом, а я, выдохнув, стянул кроссовки, повесил куртку и пошел в комнату Поза.       — Тоха! — Крикнул Позов. Что ж вы все такие громкие сегодня? Он поворачивается на своем кресле на колесиках на что восемьдесят градусов и тут же подскакивает на ноги, подлетая ко мне.       Димка стискивает меня в крепких дружеских объятиях и хлопает рукой по спине.       — Я так сильно переживал за тебя! Ты почему на звонки не отвечаешь, придурок? — И тут же мне прилетает лёгкий подзатыльник. Я айкаю и потираю ушибленное место.       — Дим, на сколько я могу у тебя остаться? — сразу перехожу к интересующему меня вопросу.       — Почему ты спрашиваешь?       — Я не хочу возвращаться туда. Я не могу назвать это место — своим домом.       — Зря спросил, да, — Позов стыдливо опускает глаза в пол. — Оставайся хоть насовсем! Будь как дома.       «Как дома» — повторяю внутри себя. А могу ли я назвать квартиру Позова — своим домом? Что вообще для меня «дом»?

***

      Поз сидел на полу у дивана — на котором я должен был спать — облокотившись спиной на тумбочку, и бездумно жевал мармелад из какой-то старой новогодней коробки. За окном уже темнело, и свет от фар проезжающих мимо машин проходил сквозь занавески, отражаясь на потолке. Дима молчал — не из равнодушия, а из терпения. Просто был рядом, как и всегда. Не требовал объяснений, не дёргал, не суетился. И, наверное, именно это и стало той самой последней каплей.       — Дим, — я начал, не сразу понимая, зачем вообще говорю. Голос сорвался и стал тише, чем хотелось. — Я видел... убийцу.       Он медленно перевёл взгляд на меня, спокойно, но с какой-то настороженностью. Без лишних жестов, без удивлённого вскидывания бровей. Просто сидел и всем своим видом показывал, что ждёт продолжения моей исповеди. Я обхватил кружку с остывшим чаем обеими руками и уставился в её дно, будто мог прочитать там нужные слова.       — Тогда, в ноябре, в день нашей ночевки. Когда отец вечером... — я сглотнул, будто снова почувствовал металлический привкус крови на языке. — Я ушёл из дома. Просто шёл по улицам, не разбирая дороги. Был дождь. Кажется, это был самый холодный вечер на моей памяти. Я всё плутал, не знал, куда себя деть. И вдруг услышал… сначала голос, как будто кого-то отчаянно зовут, потом крик. Очень резкий и громкий, почти истеричный. А после — такой звук, как будто по мокрому мешку пнули. Ну, как потом оказалось, не по мешку.       Я замолчал, вспоминая, как стоял в темноте, под фонарём, боясь пошевелиться.       — Я видел его только со спины. Высокий, в тёмной куртке. Он бил кого-то, пинал ногами. А я стоял, как парализованный, понимаешь? Просто стоял и смотрел, как идиот. А потом развернулся и побежал.       Поз чуть наклонился, вытянул ноги вперёд, но не сказал ни слова. Только взгляд стал напряжённее и внимательнее.       — На следующий день в школе уже обсуждали новость, что нашли тело того парня, помнишь? — Дима кивнул в ответ, не спуская с меня глаз. — С десятью ножевыми. Я молчал, никому не сказал, что видел это. Не мог, всё внутри будто бы застыло.       Я наконец поднял глаза, ища в Диме подтверждения, что я не с ума сошёл, что он здесь, и всё это можно хоть как-то оправдать и объяснить. Он просто снова кивнул — медленно, как бы подталкивая к дальнейшему рассказу.       — А потом был Игорь, — выдохнул я и, впервые за всё это время, почувствовал, как щемит где-то под рёбрами. — Мы виделись в тот день, 31 декабря, когда мы ещё с вами гуляли и ты звал встречать Новый год с твоей семьёй. Совсем ненадолго, мы просто пересеклись взглядами на улице. Он был в куртке с этим дурацким значком на куртке, помнишь? Смайлик с вылезшим языком. — Снова понимающий молчаливый кивок. — Я тогда подумал, что это ужасно не подходит для декабря и Нового года. Он был живой, угрюмый, как всегда. Мы поздоровались, а через пару часов его нашли мёртвым возле нашей школы. Тихомиров потом вызвал меня. Показал тело, попросил опознать. А я... я смотрел на него, и не мог поверить, что это уже не человек, а просто — тело. И лицо... всё ещё его Игоря, только не живое.       Я судорожно вдохнул, но голос не дрогнул.       — Потом недавно начались сны. Может, пару недель назад. Там была моя мама. Она снилась мне почти каждую ночь. Стояла в поле, где всё было жёлтое, такие длинные колосья, как на старых плёнках, и звала меня. Говорила: "Пойдём домой, сынок". И я каждый раз просыпался с ощущением, что всё… Всё на свете закончилось. Я не мог дышать, не мог двигаться. И тогда я решил уехать. Просто поехал к бабушке. Хотел быть ближе к ней, ну, к тому, что осталось. К себе, наверное, к себе тоже. Там было тише. Воронеж как будто не трогал меня, не сжигал, не рвал изнутри. И даже боль там была понятная.       Я провёл ладонью по лицу, чтобы убрать нервозность, а потом снова посмотрел на Поза. Он по-прежнему молчал. Но глаза были открытые, а взгляд удивленный и внимательный. Он слушал не потому, что чувствовал долг — потому что был моим другом. Это было важнее слов.       — А сегодня утром Арсений пришёл ко мне домой. Просто заявился без предупреждения, как будто так и должно быть. Я сделал чай. Он говорил спокойно, как когда ругается на нас. А я стоял рядом и чувствовал, как меня трясёт. Я не понимал, зачем он здесь и чего он от меня хочет. Его глаза будто смотрели сквозь. А мне... мне теперь страшно, Дим. Страшно из-за него, за себя, за вас с Сережей. И страшно оттого, что я чувствую.       Я опустил голову. Проговорив всё это, я будто лишился воздуха. Сердце стучало в груди, как молот. Поз чуть сдвинулся ближе, и я почувствовал, как его ладонь легла на мою руку — легко, без нажима.       — Я рядом, Тох, — тихо сказал он. — Всё слышал. И всё понял. Не держи такое в себе больше, хорошо?       Я кивнул. Впервые за долгое время — просто кивнул и не почувствовал при этом вины. Только облегчение.       — А почему… — голос Димы был чуть тише, чем обычно, и в нём, как ни странно, не было упрёка. Только лёгкая, искренняя обида. — Почему ты ни на звонки, ни на сообщения не отвечал? Я не знал, где ты, что с тобой… Мы с Матвиенко думали, может, ты вообще… — Он не договорил.       Я почувствовал, как сжалось внутри. Всё, что я до этого говорил, казалось, вытекало из меня с облегчением, но теперь — тяжесть. Тягучая, вязкая. Та самая, в которой я так давно застрял.       — Я... — начал, но голос сорвался. — Я не знал, как быть. Хотел сбежать. Не от вас — от всего. От себя, от этого города, от этих событий, от чувств. Хотел закрыться, будто запереть дверь изнутри и сломать ключ, чтоб больше никогда не выйти.       Я на мгновение замолчал, собираясь с мыслями, а потом добавил, уже тише:       — Мне казалось, если я отвечу вам, то напомню себе обо всём этом и снова начнёт болеть. А я... я просто не мог вытерпеть ещё немного боли.       Дима всё так же молчал, но глаза у него вдруг стали чуть влажнее. Он кивнул. И не сказал ни слова. Просто подвинулся ближе ко мне и крепко обнял, уткнувшись носом в моё плечо.

Над пропастью во ржи, мысли мои полностью во лжи

Голос неуверено дрожит, голову под перья, ложись

Меня от города тошнит, будто кто-то

Преднамеренно испортил мою жизнь…

Я отдаю вам себя

Держите моё сердце, читайте мои мысли

Заберите все что осталось во мне

Добейте мои нервы! Сожгите мои письма

Вы над пропастью, а я там на дне…

      — А ещё… Попов, похоже, оставил у меня дома свой блокнот, когда я его выгнал… — Проговорил я шепотом, будто кто-то мог нас подслушивать. Дима вдруг отпрянул, отполз в сторону, уперся руками в пол и заглянул мне в глаза.       — А он у тебя с собой? — Спросил он с какой-то надеждой в голосе.       — Да, с собой, — выдохнул я, ещё не понимая, к чему он клонит.       — А давай посмотрим что там?