Взаперти

„Не ревнует тот, у кого нет хоть бы капли надежды.” 

Иван Тургенев

      Я смотрел на Алину такими же пустыми глазами, как и она на меня. Наконец, её взгляд сфокусировался и она спросила всё так же шёпотом:       — А кто он тебе?       — Он — мой учитель химии и классный руководитель. И тот, кто сейчас разбивает мне сердце в прямом эфире, — ответил я и в её глазах что-то блеснуло так, как обычно глаза человека загораются, когда к нему приходит идея.       — Хочешь, мы попробуем его заставить ревновать в ответ? Если у него есть к тебе чувства, то это будет видно, — Алина посмотрела на меня с вызовом и азартом во взгляде. Ей явно симпатизировала своя собственная задумка, может, даже больше, чем мне самому.       — Как… ты собираешься это осуществлять? — я до сих пор не мог решить для себя: она гений или просто сумасшедшая.       — Увидишь, — ухмылка отразилась на её лице. — Рассчитаешь их, когда попросят, а я возьму основную работу на себя! — гордо заявила она и похлопала меня по плечу в приободряющем жесте. — Не кисни, всё будет в лучшем виде. За работу!       Я поднялся уже с более уверенным видом и тут же ощутил на себе взгляд Арсения. Когда зрительный контакт был установлен, он поднял левую руку вверх и махнул ей, как бы подзывая меня. Вставшая следом за мной Алина кивнула мне с улыбкой. Спектакль начался.       — Что-то случилось? — поинтересовался я, подойдя ближе к столику Попова и его спутницы. Арсений явно хотел сказать что-то, но промолчал, помотав головой.       Я старался не смотреть на него. Просто подошёл, забрал тарелки, спросил, нужен ли десерт. Обычный вечер. Обычный клиент. Обычная ложь.       — Всё в порядке? — Алина появилась сбоку, будто специально — будто почувствовала, как внутри меня всё сжалось. Голос ровный, будто и не было у неё сегодня слов «ревновать в ответ». Я кивнул, даже на неё не посмотрел.       — Было вкусно, спасибо, — сказала Оксана, всё ещё сидя за столиком и вытирая рот салфеткой. Улыбалась вежливо. Не знала, куда попала.       — Передадим, — кивнула Алина, а я отправился за чеком.       Алина всё ещё стояла рядом, когда я вернулся к столику с папкой счёта. Арсений посмотрел на меня чуть дольше, чем нужно. Не так, как на официанта. Не так, как на ученика. Он знал, что делает. А ещё он знал, что это больно.       — Вам принести мятный чай? — вдруг предложила Алина. Голос у неё был лёгкий, почти обволакивающий. — Помогает, если вечер тяжёлый. Или если голова кружится от кого-то неподалёку.       Она повернулась к Арсению, но при этом руку положила мне на плечо. Лёгкое прикосновение. И сразу — искра под кожей. Неожиданно. Слишком тепло. Слишком… личное.       — Мы с Антоном всегда так чувствуем атмосферу. У нас чутьё на нервных гостей. Правда ведь?       Я застыл. Она никогда так не говорила. И точно никогда не флиртовала со мной при клиентах. Арсений поднял взгляд от папки. Его глаза — темнее, чем обычно. В них что-то щёлкнуло.       — Антон, — сказал он. — У вас действительно с этим талант? — Голос ровный, почти нейтральный. Но я слышал — в нём не просто вопрос. Я не ответил сразу. Потому что в этот момент Алина словно невзначай поправила мой воротник. Медленно, с мягкой улыбкой. Уровень допустимого перегибался через край.       — Иногда даже слишком чувствительный, — сказала она уже шепотом, почти мне на ухо. — Но это ведь даже мило.       Я почувствовал, как кровь приливает к лицу. Хотелось убежать — или остаться, чтобы посмотреть, что будет дальше. Всё сразу.       — Чай? — спросил я, глядя на Оксану.       — Нет, спасибо, — сказала она. Арсений не ответил, только смотрел.       Я повернулся, пошёл прочь, но чувствовал на себе взгляд. Он жёг между лопаток, пронзал насквозь. Проникал под одежду, проходил сквозь плоть и кости, словно рентген. Алина догнала меня уже у барной стойки. Улыбнулась — без намёков, без фальши, только с лёгкой искрой в глазах.       — Теперь точно ревнует, — прошептала. — И знаешь, он, видимо, такой тип… если начал злиться — значит, начал бояться. — Я выдохнул. Медленно. Не знал, кого я сам больше боялся — её или себя.       — Спасибо, — сказал. — Но с огнём нужно поаккуратней.       — А ты не бойся обжечься, — ответила. — Может, наконец согреет.

Злоба дня развяжет руки Если не умру со скуки Я как волк в овечьей шкуре Стойко перенёсший бурю

Да, это то, что называется "мечта" И я не готов отказаться от себя Но мне не важно, я совсем не чистоплюй Может быть, на мне иудин поцелуй

***

      Отношения с отцом и мачехой становились всё более натянутыми. Я уже терпеть не мог их, а они меня. В будние дни меня спасало то, что я уходил из дома в кафе, когда они ещё ехали с работы, а возвращался, уже когда приходил из школы, а они всё ещё были на работе. В выходные я просто старался уходить гулять, в гости к Диме или Серёже, ходил на какие-то абсолютно не интересные мне выставки современного искусства и даже записался в библиотеку, чтобы днём изучать книги, сидя в читальном зале. Последнее меня зацепило больше всего и за месяц я изучил кучу литературы для ЕГЭ по обществознанию и истории, даже вдоль и поперек перечитал всю Конституцию.       Арсений, кстати, практически никак не поменялся после того случая с Алиной, только лишь стал общаться со мной более холодно. Посиделки наши с ним в лаборантской прекратились. Но не потому, что Арсений запретил, а потому, что мне стало неловко приходить к нему.

***

11 ноября 2024. 15:36.       Вот и сегодня в понедельник после уроков я вышел на школьное крыльцо и вдохнул холодный воздух. Поднявшийся ледяной ветер пробирал до костей, заставляя неуютно съеживаться. Дима вышел следом за мной и встал рядом по правую руку от меня.       — Что-то ты с Поповым совсем общаться перестал, — он потянул меня за руку, чтобы мы вышли за забор через калитку и, вынув две сигареты вишнёвого Marlboro, одну закурил, а вторую протянул мне. Я не стал отказываться. — Да и он каким-то неспокойным стал, — он сделал длинную затяжку и продолжил свой монолог. — О! И на допах в пятницу, когда я один пришел, спрашивал как ты. Вы с ним поссорились что ли?       — Лично я с ним не ссорился, — ответил я, также затягиваясь. — Он к нам в кафе несколько недель назад пришел с какой-то девушкой и… Короче, я начал злиться, а Алина предложила мне заставить его в ответ ревновать.       — Да-а… — протянул Позов. — В общем, вы друг друга позлили хорошенечко, — он снова затянулся сигаретой и кинул окурок себе под ноги, затоптав мыском кроссовка. — И чем больше вы друг от друга бегаете, тем больше вы друг друга злите и заставляете додумывать то, чего на самом деле нет. Вам надо поговорить.       — Насколько же ты иногда любишь озвучить очевидное… — я тоже тушу свою сигарету об асфальт вслед за Димой, присев на корточки, — до которого я сам не дохожу. Мне кажется, что сейчас уже поздно обсуждать эту ситуацию. Тем более, если та… Оксана — его девушка, то и смысла говорить об этом нет. Да и сам посуди, что мне ему сказать? «Привет! Я тогда приревновал тебя к Оксане и решил попробовать заставить тебя ревновать в ответ. Что между нами?»: так что ли?       — Тох, я не знаю. Я тебе не джин из лампы, чтобы по щелчку пальцев исправлять твои проблемы, — говорит Позов и оглядывается по сторонам. — Ты мог бы просто снова начать общаться с ним, если тебя всё это волнует. Я знаю, что у тебя к нему светлые чувства и всё такое… Но ты должен быть готов к тому исходу событий, что у Попова кто-то есть. Это ведь логично, он взрослый человек, а ты, — он показывает на меня пальцем, — влюблённый в него подросток. Он не обязан отвечать тебе взаимностью, как бы сильно тебе этого не хотелось. И заставить его ты уж точно не можешь.       И он прав. Ни одного человека в мире нельзя насильно влюбить в другого. Это глупая позиция, когда ты считаешь, что любовь обязана быть взаимной и злишься на объект симпатии за то, что он не испытывает к тебе тех же чувств, что и ты к нему. Позов продолжает:       — Истерить тут тоже не нужно. Если он действительно дорог тебе, прежде всего как человек, с которым тебе хорошо рядом, то просто для себя смирись с тем, что ты готов к любому исходу. К тому же, он сам пошел с тобой на контакт тогда, предложив общаться, так радуйся уже хотя бы этому, — он поднимает взгляд наверх, на небо и шумно выдыхает. — В общем, выше головы ты все равно не прыгнешь. Так что наладь с ним общение, а дальше всё само встанет на свои места, вот увидишь.       Я лишь киваю головой. Мне нечего ему противопоставить. Он прав целиком и полностью. Позов вообще, с моим переводом в московскую школу стал для меня самым близким человеком. Он как ангел хранитель за плечами: в какую бы грязь я не вступал, он всегда помогал мне оттереть её, всегда давал дельные советы. Дима знал мою любовь выдувать из мухи слона и натягивать сов на глобусы, потому нисколько не злился, когда я приходил к нему с очередной проблемой, а просто помогал мне расставить всё по полочкам в голове.       — Пойдём по домам, а? — Позов достаёт из кармана куртки телефон и кидает быстрый взгляд на время. — Уже пол пятого, а мне ещё домашки решать, половину которых ты потом у меня списывать будешь.       Он кладёт мне руку на спину и слегка хлопает по ней, как бы подгоняя. Небо затянуло свинцовыми тучами, а на улице был такой дубак, что та жара, которая стояла на улице первого сентября уже казалась чем-то, что было в прошлой жизни. Я поднял голову к небу и на мой нос упала снежинка. Пошел первый снег в этом году. Пошёл в знак о том, что зима начала прочерчивать границу между ей и осенью, разделяя всё на до и после.

***

      На полпути попрощались с Димой и пошли в разные стороны. В абсолютной тишине я шёл до дома, даже музыку включать не хотелось. В голове звучали набатом слова «Вам нужно поговорить». Панельные дома вокруг были такими же серыми, как и небо, как и снег, который только успел покровом лечь на землю, а уже смешался со слякотью, превращаясь в серую жижу под ногами.       А дома меня уже ждал приятный сюрприз. Я зашел в квартиру и впал в ступор. Впервые за все последние дни мой покой был нарушен, в квартире было шумно и пахло чем-то неприятным. Мерзкий запах проникал через нос прямо в лёгкие, заполняя собой пространство. И поспать перед работой мне явно не удастся. На звук открывшейся двери ко мне навстречу вышел отец. Как всегда в растянутой серой домашней майке, которая, кажется, была пропитана потом и злобой, трусах-семейниках и черных носках.       — Разве ты не должен быть на работе? — аккуратно тихим голосом начал я. В ответ ухмылка, насмешка и этот противный взгляд, пронизывающий до самых косточек, выцарапывающий из тебя всю душу, заполняя пространство чувством опустошенности и вины.       — А что, я не могу прийти к себе домой пораньше? — он слегка покачивался вперёд-назад некоторое время, а затем подошел ближе и взял меня за подбородок, начав рассматривать со всех сторон, словно я был фарфоровой куклой. — Или родной сын уже не рад меня видеть?       Холод пробирал насквозь, мурашки бежали по телу, а я чувствовал себя максимально беспомощным. Сколько бы воронежских драк стенка на стенку ни было за моими плечами, перед этим человеком я впадал в ступор и не мог даже пошевелить ни одним мускулом. Было тяжело даже дышать. Раньше я начинал трястись или плакать, а сейчас я просто отключал сознание и готовился к неминуемому. Опыт. Многолетний.       Холодная ладонь с сухой грубой кожей сжимала мой подбородок всё сильнее, а с тем меня всё больше пробирал животный страх.       — Ты… пьяный? — вырвалось из меня, потому что запах в квартире стоял невыносимый.       Стены будто стали давить ещё сильнее. Обстановка стала ещё более угнетающей и отталкивающей. А глаза отца медленно наливались яростью, что, словно пожар в лесном массиве захватывала все близлежащие территории и не щадила никого и ничего, сжигая в пепел всё на своём пути.       — Не твоего ума дела, гадёныш, — выплюнул мне в лицо отец. То, что от него осталось.       — Каким воспитали… — я лез на рожон. Я просто хотел побыстрее прекратить этот ужас, перейти к кульминации, пережить и забыть как страшный сон. Обстановка накалялась, когда в коридор вальяжным шагом вошла мачеха в халате и тапках. Черные как уголь сальные волосы были завязаны в небрежный пучок старой резинкой из которой кое-где торчали нитки.       — Андрей, да что ты с ним церемонишься? — она прошла мимо, кинув холодный безразличный взгляд в мою сторону. Марина — так звали новую жену моего отца — завернула за угол, проходя на кухню мерзко шаркая тапочками. — Как был хамлом, так и остался. Покойной матери гены.       — Не смей ничего говорить про мою маму! — рявкнул я в ответ. — Она и на грамм не сравнится с такой фурией, как ты!       В челюсть прилетел удар. Игра началась. Затем, последовал удар в нос и солнечной сплетение.       — Ты как с мачехой разговариваешь? — он повалил меня на пол, а я был уже полностью готов и раскрыт для новых ударов, даже расслабился, чтобы было не так больно. — Она тебе мать заменила…       — Лучше бы не заменяла! Да и к тому же, это всё равно, что заменить руку на пластиковый протез. Выглядит так же, а функций не выполняет… — я не успел договорить, как в челюсть прилетел новый удар, но уже с другой стороны.       Градом они обрушивались на меня один за другим. Он бил по всему, до чего дотягивались руки, параллельно выкрикивал какие-то обзывательства. Я смирился. На работу сегодня пойти не получится, да и в целом надо удирать из квартиры, как только эта мордобойка закончится.       Спустя минут пять, которые, по моим личным ощущениям, длились несколько часов, он успокоился. Плюнув в мою сторону, отец поднялся на ноги и пошел в сторону кухни, сказав напоследок:       — То-то же… — но у меня ещё было что ему сказать. И будь что будет. Пусть хоть забьёт меня до смерти, но я выскажусь. Наконец выскажусь.       — Говоришь, Марина мне мать заменила, да? — усмехнувшись криво, я приподнялся на локте правой руки, ладонью левой утирая кровь с разбитой губы. Отец остановился и повернул голову в мою сторону с заинтересованным взглядом. Ждал, что я дам ему повод продолжить. — В городе… — закашлялся. — В городе людей убивают одного за другим, а вам… всё равно на то, что со мной происходит и где я… — он встал как вкопанный, глаза округлились. Я попал в цель. — Люди пропадают, их убивают. А вам вообще плевать на меня! — я поднялся на ноги и, шатаясь, поравнялся с ним лицом к лицу. — Я вам мешаю? — он открыл рот, чтобы что-то сказать, но я перебил его. — Можешь не отвечать, я знаю, что мешаю. Больше не буду.       Отец явно впал в ступор от этих слов, а я, воспользовавшись его замешательством пошел в свою комнату и без раздумий начал скидывать первые попавшиеся мне под руку вещи в спортивную сумку. Туда летело всё, тетради, ручки, майки, штаны, кофты, носки, блокнот и всякая всячина. На всё про всё ушло не больше двух минут и я вышел из своего логова. Отец всё так же стоял в проходе. Схватив меня за воротник кофты, он потянул моё изувеченное тело на себя и сказал:       — Ты что себе позволяешь?        — Позволяю себе избавить вас от балласта, — я толкнул его в грудь, отстранив от себя, дернул ручку входной двери и вышел на лестничную клетку. — Вы больше не увидите меня, — я развернулся, в последний, как мне казалось, раз взглянул на отца. — И квартиру с хлоркой помойте, воняет гнилью от ваших душ. От того, что от них осталось! — я захлопнул дверь прямо перед его лицом и что было сил рванул по лестнице вниз. "Родная" девятиэтажка осталась позади. Я бежал как можно быстрее. В моей жизни больше не будет места этому дому и этим людям.

„Дом — это не место, дом — это люди, которые рядом.“ 

Тибор Фишер