Взаперти

11 ноября 2024. 19:47.

Каждый раз, как только спускается ночь

На спящий город

Я бегу из дома бессонного прочь

В тоску и холод

Я ищу среди снов безликих тебя

Но в двери нового дня

Я вновь иду без тебя

      Я плёлся по улице, ноги еле держали, всё тело ломило. Я позвонил Алине и предупредил, что меня сегодня не стоит ждать на работе, сказал, что меня избили. Правда, не стал упоминать, что сделал это мой собственный отец. Чувства внутри были очень противоречивыми. Мне было страшно, что он станет искать меня, но, с другой стороны, я был рад, что поставил точку в наших отношениях и выговорился, хоть и не до конца.       Настроение было таким, что хотелось просто лечь лицом в сугроб свежевыпавшего снега и замёрзнуть навсегда. Уйти-то я ушел, а вот что теперь делать дальше? Обычно, когда люди принимают решение, которое сильно повлияет потом на дальнейшую их жизнь, то они строят планы на то, что делать далее. У меня плана не было. Как и понимания что же всё-таки творится в моей жизни.       Решив поломать всё окончательно, ведь хуже точно не будет, я решил найти в общем чате адрес квартиры Попова, который он нам оставлял когда-то на всякий случай. Вряд ли ведь он выгонит меня, если я приду к нему в таком состоянии? Прохожие оборачивались на меня с ужасом в глазах и предлагали свою помощь, а Арсений-то точно не оттолкнет в таком случае. По крайней мере, мне так казалось. Мне хотелось так думать. К тому же, как говорил Поз, нам с Поповым нужно поговорить.       Идти недалеко. Судя по картам, минут двадцать пешком. В моём состоянии — минут сорок.

***

11 ноября 2024. 20:30       Я стою у входа в подъезд высокого здания, навскидку, этажей пятнадцать. Дрожащими пальцами набираю на домофоне с помощью обшарпанных кнопок «61в» и слушаю нескончаемые протяжные гудки. Домофон сбрасывается, я набираю ещё раз. Жду, но ничего, никакого ответа. Снова сброс. Я шумно выдыхаю и прислоняюсь — скорее, ударяюсь — лбом к панели домофона. Почему я вообще решил, что он обязан впустить меня? Я в любом случае всего лишь его ученик, не более…       Стоит мне развернуться на сто восемьдесят, как я почти лицом к лицу сталкиваюсь с обладателем самых красивых голубых глаз во Вселенной. Он роняет один из двух больших полиэтиленовых пакетов, наполненных чем-то тяжелым, на землю и уставляется на меня с недоумением.       — Антон?        — Риторический вопрос, Арсений Сергеевич, — от попытки заговорить еле затянувшаяся губа лопается снова и струйка крови течёт вниз по подбородку. Попов роняет и второй пакет.       — Что… с тобой? — он подходит ближе и пытается обхватить моё лицо своими ладонями, но я инстинктивно дёргаюсь назад. — Кто это сделал?       — На лестнице поскользнулся, — машинально вру я, а он смотрит в ответ вполне красноречивым взглядом.       — Ты меня за придурка держишь? — поднимает пакеты с земли одной рукой а второй открывает дверь в подъезд. — Пошли, что встал как вкопанный? — но эти слова звучат отнюдь не зло, а взволнованно и даже… по-доброму, с теплом.       До квартиры мы идём молча. Обычный обшарпанный подъезд в грязной пыльной плитке, лифтовая кабина, изнутри выкрашенная серой краской, с какими-то бумажными объявлениями по периметру и зеркало. Я от обессиленности льну щекой к стене и сползаю вниз, садясь на корточки, прикрываю глаза.       — Ты мне в обморок только не вздумай падать! — рявкает Арсений, отчего я резко открываю глаза и уставляюсь на него. В его взгляде читается страх, даже ужас, обеспокоенность и что-то ещё…        До квартиры дошли в молчаливой тишине. Вернее, Арсений шёл, а я плёлся поодаль где-то сзади. Я чувствовал себя маленьким замерзшим, грязным, избитым и потрёпанным уличным котенком, которого, наконец, взял к себе какой-то прохожий на передержку. Сложно передать словами сколько сочувствия отражалось в глазах у химика.       Вскоре мы зашли внутрь. В доме пахло приятным мужским парфюмом, кофе и уютом. Если поставить рядом квартиру моего отца и квартиру Арсения, то можно наглядно продемонстрировать понятие «контраст». Обои были белыми, а не пожелтевшими. Всё было прибрано и расставлено по местам, а не разбросано. Было чисто, никаких мешков с мусором, стоящих в коридоре по несколько дней. Пахло приятно, а не табаком, перегаром и гнилью. Здесь было хорошо.       Я наконец смог выдохнуть спокойно за последние часы. Ноги подкашивались и не держали, так что, зайдя в помещение, я сразу рухнул на пол, привалившись спиной к входной двери. Не было сил, не было чувств, не было мыслей, не было ничего, что обычно волновало меня. Я устал. И в ответ на эту самую усталость организм решил устроить эмоциональную разрядку и… я просто заплакал. Без звуков, без всхлипов. Горячие соленые слезы градом катились из моих глаз, в носу неприятно защипало. Я сидел, поджав под себя ноги и смотрел в одну точку, на стену напротив в конце коридора. Вскоре Арсений, уже стянувший с себя ботинки и зимнюю куртку, обратил на меня свой взгляд.       — Антош… — он присел на корточки и взглянул на меня обеспокоено. На море в его голубых глазах поднялась рябь и задул сильный ветер, небо потихоньку затягивало тучами. Неспокойно. — Всё в порядке?       — В порядке? — я поднял на него взгляд. — Да, всё в полном порядке…       — Что случилось? Расскажи мне, пожалуйста.       Он смотрел на меня, а я путался в мыслях, словно в гигантской клейкой паутине. Я понимал, что не смогу ему рассказать всего. Не смогу рассказать, что творится у меня дома. Не смогу описать то, что лежит камнем на моей душе уже многие годы. Не донесу зачем устроился работать. И, наконец, не смогу рассказать, как сильно я в него влюблён. Как меня безумно тянет к нему, его светлым голубым глазам, как я хочу зарыться руками в его густые тёмные волосы, как хочу целовать каждый миллиметр его лица, как хочу обнять и никогда не отпускать. Не смогу рассказать о своих чувствах, мыслях и о том, как сильно хочу, чтобы он был рядом. Чтобы защищал, чтобы любил, чтобы не отпускал никогда, чтобы он чувствовал по отношению ко мне хоть грамм того, что я чувствую к нему.       Арсений молчит тоже, ничего не говорил. Обнимал меня и прижимал к себе ближе. Я уткнулся лбом ему в плечо, расслабился окончательно и начал беззвучно рыдать. Тело обмякло, я всхлипывал и непроизвольно дергался. Но даже так я понимал, что лучше так, чем как пару часов назад у меня "дома".

***

12 ноября 2024. 11:15.       Я подскакиваю на кровати и пытаюсь опомниться, понять где я. Осознание приходит достаточно быстро — я в квартире у Арсения, лежу в кровати и, видимо, прогуливаю уроки. Хочу потереть пальцами глаза, но понимаю, что всё лицо в пластырях и плёнке от какой-то мази. Телефон нашёл быстро, он лежал на прикроватной тумбочке, а рядом записка: ” Антоша, доброе утро (или день)! Я уехал в школу. Тебя с уроков отпросил. Дома буду так быстро, как смогу освободиться. Завтрак стоит на столе. P.S. Не пугайся, ты вчера вырубился в моих объятиях и я обработал все твои раны. Чувствуй себя как дома и поправляйся! Арсений :) ”       Здóрово. И как же мне реагировать на текст, написанный на этой бумажке? Неужели Попов — тот самый Попов, с которым мы общались взаимным хамством весь прошлый учебный год — заботится обо мне? Да, конечно, мы уже давно не в таких натянутых отношениях, много болтали у него в лаборантской после того случая с запертым кабинетом… Но я не думал, что он так спокойно отнесется к тому, что я заявился к нему почти ночью весь избитый, ещё и расплакался прямо перед ним… какой стыд! Как мне смотреть ему в глаза теперь? Ни о каком разговоре, как предлагал Позов, уже не идет и речи. Сейчас просто нужно было хотя не упасть перед ним в грязь лицом, а я всё испортил окончательно, даже не успев хоть немного подправить.       Когда же всё в моей жизни наладится? Когда наступит белая полоса? В ответ на этот вопрос в голове всплывают лишь строчки из песни:

"Да, конечно, сложно, но ещё возможно"

Сердце прошептало. Я сказала

Наверно, к следующей жизни

Когда я стану кошкой

***

      Спустя время, уже позавтракав и переодевшись в чистую одежду, впопыхах захваченную с собой, я немного позалипал в телефон и уже пришел Арсений. Я тут же напрягся, сжался, съежился и забыл все слова на свете. Я тихонько встал, молча надел кроссовки и куртку, пока он наоборот раздевался, и сказал:       — Арсений Сергеевич, я прогуляюсь немного.       И не увидел даже его реакции, потому что дернул за ручку и, нажав на кнопку, вбежал в ещё не успевший уехать на другой вызов лифт. На улице я приметил припорошенную снегом лавку на старенькой детской площадке. Я отряхнул её и облегченно плюхнулся. В кармане быстро нашлась пачка сигарет, из которой я наспех, трясущимися пальцами, вытащил одну и закурил. Серый дым при выдохе летел наверх, то формируясь в большие клубы, то рассеиваясь. Я сам не мог ответить себе на вопрос: «Зачем я курю?». Ведь как такового "успокоения", о котором так яростно твердят все вокруг, я не получал. Зато получал возможность минутку-другую провести наедине со своими мыслями и попробовать хоть немного расставить их по полочкам.       Вдруг, рядом со мной с левой стороны приземлилось что-то тяжелое — не птица, не кошка и явно не комок снега, упавший с веток дерева надо мной.        — Антош, — Арсений положил мне руку на плечо и заглянул мне в глаза, я взглянул на него в ответ и выдохнул дым, бросив под ноги окурок и затоптав его кроссовком. — Пойдём в тепло? Домой. И поговорим.       Я чувствовал буквально на физическом уровне, как аккуратно он пытается подбирать слова. Попов нервно теребил собачку на молнии от куртки и не сводил с меня взгляда. Он аккуратно, почти невесомо гладил меня по плечу, а я медленно таял. Затем, химик поднялся на ноги и протянул мне руку. Я ухватился за неё и встал следом, мы пошли обратно в квартиру, где меня ждал разговор.       Сняв верхнюю одежду и обувь, я уселся за кухонный стол, и стал ждать пока ко мне присоединится хозяин квартиры. Сев напротив меня, он положил сомкнутые в замок руки на стол и, тяжело вздохнув, начал расспрос.       — Антон, кто это с тобой сделал?        И я сдался. Рассказал ему всё, вывалил, как на духу. Арсений лишь молча слушал, изредка кивал и с каждым предложением всё больше округлял глаза. Под конец моего монолога он так же, не обронив ни слова, встал, подошел ко мне и расставил в стороны руки — призывал к объятиям. Я поддался. Сейчас было плевать на субординацию, на «ученик-учитель», на ревность, на побои от отца: на всё было плевать. Я просто готов был раствориться в этих объятиях, в этом моменте, раствориться в самом Арсении. Попов прижимал крепко, медленно гладил по спине, перебирал пряди моих волос. А я? А я просто чувствовал себя в полной безопасности впервые за очень долгое время.        — Ты можешь остаться у меня насколько угодно, хоть насовсем, — он прошептал мне это на ухо и, поправив пятерней мою кудрявую русую челку, отстранился. — От школы я отпросил тебя на ближайшую неделю, а вот что делать с работой — решать тебе, хоть я и не одобряю это… — он на секунду задумался, замолчав, а затем резко перевел взгляд на меня. — А… как ты устроился на ночную работу? Это же нарушает трудовой кодекс!       — Я там в черную работаю, — Арсений выгнул бровь в знак непонимания. — Ну, нелегально, не официально… У них ужасная нехватка кадров и они согласились взять меня, если я не принесу им никаких проблем из-за этого. В общем, мы помогли друг другу. Им — неприхотливый работник, мне — неплохие для школьника деньги.       — Ясно… — химик в усталом жесте потер переносицу и перевел свой взгляд с меня на окно, располагавшееся за его спиной. Там снежинки, подхватываемые ветром, кружились в вальсе и опускались на землю тонким белым покровом. — Я не буду тебе читать нотации, да и это бесполезно. Просто не загоняй себя, ладно?       — Ладно, — я кивнул как болванчик, а Попов, отстранившись, ушел с кухни куда-то в другую комнату, коих у него в квартире было три, включая гостиную, соединенную с кухней небольшой перегородкой в виде барной стойки.       Пусть я и поведал Арсению о своих отношениях с отцом и мачехой откровенно, в деталях, между нами все равно осталась недосказанность, висевшая в воздухе словно большой мыльный пузырь, который вот-вот должен был лопнуть. Мне тяжело было держать всё в себе, и когда этот пузырь лопнул бы — я рассказал бы Арсению о своих чувствах.

***

20 ноября 2024. 11:44.       Урок биологии только начался, а я уже хотел стать одноклеточным, о которых так увлеченно рассказывала нашему классу немолодая учительница Галина Ивановна. Я любил её уроки, но сегодня было как-то не до строения маленьких пародий на живые организмы. Хотелось самому превратиться в инфузорию туфельку и не выполнять никаких функций кроме питания и размножения. Кабинет биологии находился на первом этаже, окна его открывали прекрасный вид на школьный двор со стадионом, куда я сейчас и смотрел. Очень хотелось в перемену между уроками выцепить Позова и сбегать с ним покурить за забором, заодно и поболтать. Прошло уже чуть больше недели как я жил у Попова и три дня, как я вышел на занятия в школу. Меня уже чуть ли не распирало от желания признаться Арсению в своих чувствах, хоть я и понимал, что скорее всего они окажутся не взаимными. Лучше пусть он выгнал бы меня из своей квартиры и я загнулся от холода на улице, чем терпел бы дальше эту пытку любовью рядом с ним. Прошло ещё полчаса урока с мыслями о влюблённости и я готов был расшибить себе лоб об парту. Однажды я ездил с мамой в Питер, там мы были в «Музее пыток»… Так вот, все они — полное фуфло по сравнению с сильными чувствами к человеку, рядом с которым ты не можешь быть, как бы сильно тебе ни хотелось.       Наконец, когда я уже растекся лужицей по парте, за которой я сейчас сидел один, ведь Матвиенко заболел, прозвенел спасительный звонок и я, подорвавшись с места, побежал на третий этаж, где сейчас у Димы проходила профильная химия. Я перепрыгивал сразу по две ступени своими длинными ногами, чтобы перехватить Поза прежде, чем его куда-нибудь потащит за собой Катя.       — Поз! — кричу в толпу вывалившихся из кабинета школьников и мой дорогой очкарик разворачивается на меня.       — Шаст, чего ты кричишь на всю школу? — я улыбаюсь и, ухватив Диму за локоть, веду его за собой к лестнице. Он не сопротивляется и семенит следом. — Может быть ты объяснишь что с тобой?       — Пошли покурим! — говорю я ему негромко на ухо.       — О, ну ясно. Как покурить — так это сразу, а как объяснить почему он меня так внезапно выхватывает — так…       — Дим, лучше шевелись быстрее сам, а не языком.       Он замолкает, покачав головой и идёт следом. Выбегаем через черный ход и спешим за ворота. Юркнув за гаражи, я достаю из кармана джинс пачку сигарет, а Поз — зажигалку. Делимся друг с другом и вместе закуриваем. Друг жадно затягивается и задаёт вопрос:       — Ну, так и зачем же ты меня так внезапно выдернул перед проверочной по профмату?       — Поз, я так больше не могу! — заявляю я. Дым вылетает вместе со словами из моего рта и рассеивается в морозном воздухе. — Я больше недели уже живу у Попова, ты знаешь, — он молча кивает головой в ответ. — И чем дольше я нахожусь с ним бок о бок, тем больше я чувствую, что схожу с ума от недосказанности! Для меня всё сложнее становится держать язык вместе с чувствами за зубами! Что мне делать?       — Почему ты ходишь ко мне каждый раз с вопросами и ждешь от меня решения проблем, будто я — решебник? — он снова качает головой и присаживается на корточки, отчего мне приходится смотреть на него сверху вниз под ещё большим углом. — Веришь - нет, я без понятия как решать твои проблемы.       — Ну у вас же с Катькой всё хорошо! — недоумеваю я.       — У нас с Катей всё хорошо как минимум потому, что она — моя одноклассница, а не классный руководитель. И она — девушка, а я парень. Поэтому всё легче, чем у тебя, даже отрицать не буду, — он затягивается последний раз и тушит сигарету, протягивая руку в жесте просьбы о второй. Закуривает снова, выдыхает. — Одно могу сказать точно: после того, как ты к нему вынуждено переехал, он стал добрее и отменил нам все самостоятельные, меня это радует, — он наконец поднялся на ноги и заглянул мне в глаза. — Тох, я могу понять как тебе тяжело, но я не хочу подпитывать твой и без того загруженный кучей мыслей и переживаний мозг надеждами. Я не хочу тебя обнадеживать. Жизнь — не сказка. Взгляни трезво на то, что происходит.       — Я понимаю, что мои мечты о взаимных чувствах — несбыточные, но я просто без понятия что делать со своими...       — Если ты ждешь от меня призыва к действию, то можешь ему признаться. Но я не слишком за эту идею, — он нервно выдыхает и смотрит на небо. — На твоём месте я бы переболел этими чувствами, дотерпел до конца одиннадцатого класса и больше никогда не встретил бы его. Но ведь ты меня не послушаешь, да? — он снова смотрит мне в глаза с надеждой во взгляде.       — Я не знаю что тебе ответить…       — Реши сначала сам для себя, чего ты хочешь больше. Чтобы немного поболело, а потом стало хорошо или признаться с шансом пятьдесят на пятьдесят на счастливый исход? Если ты будешь готов к отказу, то можешь и рискнуть… Но моё мнение на этот счет ты уже услышал, дальше выбор за тобой, — и пока я пребываю в прострации, смотря невидящим взглядом куда-то в одну точку, Поз наскоро лепит снежок и кидает мне им в лицо.       — Тьфу! Дурак! — и пока я пытаюсь отплеваться от грязного снега, он заливисто смеется.       — Пошли, страдалец! — произносит он сквозь громкий смех, жадно хватая ртом воздух.

***

      — Арсень Сергеич, — я постучал костяшками пальцев по косяку, заглянув в кабинет химии и окинув его взглядом. Поняв, что в классе пусто — только Попов сидит за столом на своей кафедре — я прошел внутрь, закрыв за собой дверь. — Ты скоро освободишься? Когда мы домой поедем?       За последние дни для меня уже стало обыденностью то, что после уроков я заходил к химику, тот собирался и мы ехали домой. Либо, если у него ещё были дела или дополнительные, я сидел в лаборантской или шел к нему в квартиру сам с его ключами. Дом Арсения стал для меня и моим домом тоже, там было тепло, уютно, меня лишний раз не дергали и особо ни за что не ругали. Один раз только Попов разозлился, когда я курил у него на балконе, сказав, чтобы я делал это у подъезда на улице, так как его не устраивал запах жженого табака, витавшего в воздухе по всей квартире после курения. Он лишний раз не трогал меня, а я его. Завтракать, обедать и ужинать мы садились вместе — такие правила он установил, так у него было заведено. Пару раз мы смотрели вместе какие-то советские фильмы — большим любителем которых оказался Арсений — уютно устроившись на диване с чашками зелёного чая.       Попов оторвал взгляд от какого-то журнала, как мне показалось, и взглянул на меня. Глаза у него были очень уставшие и, казалось, даже голубой цвет его радужки стал серым. Он подпирал кулаком одной руки голову где-то в районе левого виска, а второй что-то уставше писал.       — Давай вместе сделаем вид, что я освободился, — он с хлопком закрыл табель успеваемости и встал, с грохотом отодвинув неудобный стул назад. — Я не могу больше смотреть на оценки этих… — Арсений на секунду замялся, подбирая слова, — восьмиклассников. Не очень умных восьмиклассников, — он прыжком соскочил с кафедры, прихватил куртку с мехом на капюшоне с вешалки в лаборантской, выключил везде свет и вслед за мной покинул помещение, закрыв его на ключ.       Я улыбался как дурак каждый раз, когда Попов снимал со своего лица маску серьезного учителя химии и просто представал передо мной таким… живым? Настоящим, обычным человеком, у которого тоже были свои чувства, мечты, планы, проблемы и мысли. Мне нравилось наблюдать за ним, за тем, как у него сменялись эмоции, отражаемые на лице, как он смеялся или сердился, удивлялся или расстраивался. Раньше я считал его просто холодным бессердечным преподавателем, сейчас же я понимал, что он очень даже добрый и отзывчивый человек. Разве смог бы бесчувственный сухарь приютить так надолго у себя дома подростка, при этом не прося у него ничего взамен. Конечно, я не просто жил на полном попечении. С первой же полученной в кафе зарплаты, я купил в магазине два больших пакета продуктов и принёс их домой. Арсений тогда так долго рассыпался в благодарностях, ведь он даже не просил и не намекал мне на такой поступок. А я просто был доволен тем, что вызвал в нем радость, это было для меня ценнее любых заработанных бессонными ночами денег.       Домой доехали молча. У Попова была обычная белая машина, кажется, марки… Hyundai Solaris. Внутри кожаный салон, тоже светлый, бежевый. Вообще, у Арсения явно был вкус. В его квартире тоже всё было чистым и светлым, мебель сочеталась друг с другом и было просто очень уютно.        Я скинул наспех кроссовки со своих ног, никаких зимних ботинок у меня не было и в помине. Куртку, так и быть, повесил на вешалку, а не бросил под неё, дабы не расстраивать лишний раз мужчину. Поплёлся медленным шагом в отведенную мне комнату, где прямо в уличной одежде ничком упал на кровать. Одна нога свисала с неё, доставая до пола, но я даже не хотел подтягивать её наверх, не было ни желания, ни сил. И вырубился.       Проснулся уже в 8 часов вечера, закутанный пледом, которого даже в моей комнате до этого не было. И дверь была прикрыта, хотя я помню, что мне было лень её закрывать. Четыре часа сна пять дней в неделю давали о себе знать и уже к среде — как сегодня — я собирался на работу буквально без сил, выжатым как лимон. Я вышел из комнаты на ходу натягивая свежие носки, когда Попов, сидевший на диване в гостиной, что была ровно напротив двери в мою комнату, пил кофе и что-то черкал в тетрадках учеников, лежавших у него сбоку целой стопкой, больше похожей на Пизанскую башню, что вот-вот рухнет. Он обернулся на шорох. Согнувшийся до этого дугой, Арсений тут же выпрямил спину, будто опомнившись, и уставше улыбнулся мне, легко кивнув с вымученной улыбкой на губах. Каждый занимался своей работой — в буквальном смысле — и каждый от неё уставал. Я был рад, что Арсений не отговаривал меня от того, чтобы я зарабатывал, но и в восторге от моей затеи он не был.       — Увидимся… завтра в школе? — он посмотрел на меня с каким-то нескрываемым сожалением в глазах. Мы стояли у входной двери, Попов готовился закрыть за мной.       — Увидимся, — я кивнул ему с улыбкой и хотел уже, развернувшись, уйти, но… — Арс?..       — М? — он посмотрел на часы, висевшие слева на стене. — Ты до работы-то добежать успеешь? Опаздываешь уже. Может я подвезу те…       — Арс, я люблю тебя! — на выдохе произнес я и Арсений резко обернулся на меня и застыл. — Пока! — я резко дернул за ручку и выбежал на лестничную клетку. Замешкавшись, я даже забыл про существование лифта и буквально полетел вниз по лестнице, спотыкаясь на поворотах.       Возможно, завтра мне придётся забрать вещи из квартиры Арсения…

И на моем борту есть самый ценный груз,  И я везу клубнику через ураганы, но боюсь.  И если я не справлюсь - утонут плоды и не спасут их,  Но тут нет пути назад: удача любит безрассудных. 

***

      — Алина, это пиздец! — уже завязывая на ходу фартук за спиной, я захожу к коллеге за стойку и кричу. Слава Богу, пока что в зале нет ни единого посетителя и я могу себе это позволить.       — Что у тебя стряслось опять? — за всё время, пока я работал в кафе, я успел не просто найти с девушкой общий язык, но и даже сдружиться. Алина была действительно хорошим собеседником, могла поддержать беседу на кучу тем, стойко выдерживала всё моё нытье ей насчет неразделенной любви, экзаменов и ещё Бог весть чего. Конечно, она не стала для меня таким же хорошим другом как Поз или Матвиенко, но за эти долгие рабочие ночи мы стали достаточно близки. Иногда, во время нашей смены, уже после полуночи и до шести утра, приходило лишь несколько человек и делать было особо нечего. Так что единственным способом нормально скоротать время, не сойдя при этом с ума, было просто разговаривать друг с другом. Вот и сейчас она уставилась на меня в ожидании очередной восхитительной истории.       — Я… — пауза. Чуть дольше, чем нужно. — Признался Арсению в любви.       — Ты чё сделал?.. — она резко округлила глаза и прикрыла рот рукой.       — Я признался ему в чувствах.       — А он что?       — А потом я убежал от него, — я потупил взгляд в пол, осознав, насколько глупо я поступил.       — Шаст, ты придурок, знал это? — она встает с табуретки и подходит ближе, вдруг обнимает. — Но я тобой горжусь! Я бы так не смогла… — она вдруг начинает тихонько смеяться, откинув голову назад. — Подумать только! Он влюбился в своего учителя мужика, который приютил его уже больше, чем на неделю у себя в квартире и признался ему в любви! Да по твоей жизни книги писать можно, Антон!       — Да уж… хотелось бы с хорошей концовкой, — Алина наконец отпряла от меня, поправив на моей груди чуть смявшуюся от объятий рубашку.        — Какой ты её сделаешь — такая и будет! — она щелкнула меня по носу и, хихикнув, развернулась и села обратно на свою любимую табуретку. Я остался в недоумении. Насколько Алина была безбашенной, спонтанной и непредсказуемой… Но, в то же время, милой, доброй и понимающей. Мне бы очень хотелось продолжать общаться с ней даже в том случае, если я уволюсь.       Вдруг прозвенел колокольчик, выдернув меня из мыслей и оповестив нас о приходе первого за сегодня клиента, и рабочий день… ой, вернее, ночь. Ну, в общем, смена началась!

***

      Смена выдалась нелёгкой. Из-за хронического недосыпа и кучи навалившихся на меня проблем, под утро я уже еле стоял на ногах, а ещё в школу идти и отсиживать там уроки. К тому же Попов, на правах моего очень классного руководителя, мог выдернуть меня в любой момент учебного процесса и попросить объясниться за сказанное мной вчера вечером. Так что под конец смены — наступавший в семь утра — меня уже начало конкретно потряхивать от нервов.       А если прогулять школу? Он же не кинется на мои поиски, верно? Это было бы глупо. Хотя, если бы я был на его месте в такой ситуации, то попытался бы достать себя из-под земли, хотя бы ради разговора о сказанном надосуге. Так что, прогуливать — не вариант.       В конце концов, я сам заварил эту кашу. Значит мне её и расхлебывать. Ведь это же не неожиданная концовка, а та, которая логически вытекала из этой ситуации — разговор с Арсением как минимум о моих чувствах. Я уже морально готовился к тому, что он станет затирать мне про то, что «это всё гормоны», «мне кажется», «в моём возрасте это нормально и вообще у всех так». Вот только проблема была в том, что мне эти чувства не казались, а вполне себе теплились и размножались в моем сердце на протяжении долгого времени.       А, может, мне и вовсе стоит выйти в окно? Ну, конечно! Быстро, удобно и практически надежно. А главное, что этот способ в мгновенье избавит меня абсолютно от всех навалившихся на меня проблем! Но… тогда я и не смогу воплотить в жизнь свои мечты, одна из которых сейчас хоть и была под большущим знаком вопроса, но все же могла бы стать реальностью. Так что, нет, это точно не выход из моей ситуации. Да и не из какой ситуации это — не выход. Почти любую проблему можно решить, если захотеть. Да, возможно, с не настолько благоприятным исходом, насколько хотелось бы, но ведь можно же.       Ладно, я поговорю с Поповым. И, даже если он выгонит меня из своей квартиры, то это — не беда! Я постараюсь найти общий язык с бомжами на теплотрассе и буду в шоколаде! Хоть мне и не очень симпатизирует подобный исход событий…

***

21 ноября 2024. 7:01.       И вот, моя смена окончена. Я наспех поздоровался с ребятами, которые работают вместо нас днём, переоделся и побрёл в направлении школы. С Алиной мы обычно прощаемся по пути, она садится каждое утро после нашей работы на метро и едет в институт, а я иду дальше. Девушка перед уходом хлопнула меня по плечу и пожелала удачи в разговоре с Арсением и ещё раз напомнила, что я дурак, раз сбежал сразу после признания. Хотя, я об этом и не забывал.       С каждым новым шагом в направлении учебного заведения, мне всё больше хочется развернуться и делать их в обратном от него направлении. Я втыкаю в уши наушники и включаю в них песню «Крематорий - Катманду». Строчки так хорошо ложатся на ту ситуацию, в которую я попал:

Мы любили танцевать

Босиком на битом стекле

      Ровно как я, сплясал танец на граблях, избив себя ими по лбу до проломленного черепа, признавшись Арсению в чувствах вчера вечером. Даже не выслушав его мыслей на этот счет, отсрочив неизбежное, заставив себя страдать дольше, чем мог бы, я просто сбежал от этого во всех смыслах — и в прямом, и в переносном. А теперь я стоял уже напротив калитки, ведущей на территорию школы, метрах в пятидесяти. Стоял и отсчитывал минуты до своей расплаты за содеянное.

Но не дождавшись победного конца

Возвращались поутру

В своё родное Катманду

      Осталось полчаса до урока русского языка, стоявшего в расписании у нашего класса первым в четверг. Обычно я трясся перед ним именно из-за строгой учительницы предпенсионного возраста, но сейчас я трясся из-за другого учителя. Но не потому, что боялся его уроков, а потому, что боялся его самого и того, что он скажет мне в ответ на моё признание. Была не была, пошел в школу.

***

      — Таким образом мы расставляем запятые в сложных предложениях. Всем понятно? — класс слабо мычит и в этот момент раздается стук в дверь. — Да, входите.       В класс забегает взвинченный Арсений. Черные волосы его — взъерошены, под глазами обосновались мешки, сам он бледный. Внешний вид мужчины создавал впечатление, что сегодняшнюю ночь он не спал совершенно.       — Наталия Теодоровна, мне нужен… — он окинул взглядом класс и остановился на мне, — Шастун. Антон Шастун.       Я встал и стал смотреть то на учительницу русского, то на химика.       — Зачем вам Шастун? Мы здесь важную тему проходим, — Наталия Теодоровна сложила руки на груди и явно старалась показать всем своим видом, что не собирается меня никуда отпускать.       — Наталия Теодоровна, нет у меня времени объяснять, — Арсений подошел ко мне широкими шагами и, схватив за локоть, потащил за собой в сторону выхода из кабинета, — он срочно нужен!       С этими словами мы вышли из класса и пошли в сторону кабинета Попова. Молча, в гробовой тишине пустующего коридора, нарушаемой лишь нашими шагами и голосами, доносившимися из закрытых кабинетов, в которых велись уроки. Пока я шел, я забыл как дышать, моргать и вообще про все автоматические процессы моего организма. Арсений тащил меня за руку по пустому коридору, мне казалось, целую вечность. Хотя его кабинет находился по диагонали напротив кабинета русского.       — Заходи, — железным тоном произнес он и открыл передо мной дверь. Я шумно сглотнул и послушно вошел в класс. Дверь закрылась и назад дороги не было.        Я чувствовал себя беспомощным диким животным, которого закрыли в клетке со свирепым хищником. Я трясся от нервов, я боялся того, что он скажет мне. Я боялся быть снова брошенным важным для меня человеком.       Нет ничего больнее, чем остаться одному. Я понял это уже давно, ещё когда умерла моя мама и право моего воспитания передали отцу. Я хотел остаться с бабушкой, она тоже хотела, но органы опеки решили, что она не сможет обеспечить мне хорошую жизнь. А теперь я остался один, за исключением Димы и Сережи. Была ещё Алина, но у неё своя жизнь, ей вряд ли было дело до меня за пределами работы. Я хотел упасть плашмя на пол, плакать, бить кулаками и истерить как маленький ребенок, которому не захотели покупать игрушку в магазине. Но я просто стоял как вкопанный и глупо хлопал глазами, глядя на человека, в которого был без памяти влюблен.       — Антош, — он подошел ближе, почти вплотную, — повтори ещё раз то, что ты вчера сказал мне перед уходом.       — Я… — руки сжимаются в кулаки до побеления костяшек, дыхание перехватывает окончательно, я забываю все слова. — Я тебя люблю, Арс.       И Арсений целует меня. И нет, это не сон, не мечта, не галлюцинация, это — реальность. Опьяняющая сладкая реальность, обволакивающая меня со всех сторон, захватывая в липкий плен счастья. Мои чувства — взаимны! Разве может быть что-то лучше взаимной любви? Он целует нежно, сладко, тягуче. Меня целует мой учитель, мой классный руководитель. Я знал, что это неправильно, знал, что так быть не должно, но разве это плохо, когда люди чувствуют любовь? Да, пускай, этого не принимают в нашем обществе, пускай осуждают, порицают, недоумевают, но я счастлив. Это ли не главное?       — Ты уверен в своих чувствах? — шепчет он мне на ухо, обжигая кожу горячим дыханием.       — Более чем, — Попов обнимает меня. Прижимает к себе так крепко, что, кажется, будто воздух перестает поступать в легкие, оставляя место лишь для чувств.       И эти объятия были куда интимнее любых признаний в чувствах, поцелуев или даже секса. Я таял в его руках, хотел раствориться в этом моменте и в самом Арсении. Было бы здорово, если бы можно было остановить время и навсегда остаться, застыть вот в этой позе, наслаждаясь компанией друг друга. Он льнул ко мне всем телом, словно, если прижмет ещё сильнее, то сможет срастись со мной в единое целое. И сейчас я почувствовал точно: меня любят.

Но можем смело сказать наперёд

Нет места лучше и в раю

Чем родное Катманду

***

      Мы встречались уже около двух месяцев. Я не буду описывать вам всё детально — хоть вы, возможно, и хотите — просто поверьте на слово, что всё было хорошо. Я впервые за очень долгое время почувствовал, что меня действительно любят и хотят быть именно со мной. Меня каждый день переполняли чувства к Арсению, я хотел быть с ним каждую секунду своего времени, быть рядом постоянно. Я понимал, что это больше похоже на одержимость со стороны, но ничего не хотел с этим делать. Мне было хорошо в моем состоянии и для меня это было главное. Конечно, Дима, Серёжа и Алина узнали о том, что мы встречаемся в том же день. На уроках химии я иногда забывался и смотрел на Попова в упор по несколько минут рассматривая, даже не вслушиваясь в то, что он объяснял. В такие моменты Матвиенко пихал меня в бок локтем и говорил, что я сильно палюсь.       Я был одурманен своим счастьем, нашими отношениями, я был в них целиком и полностью. Каждой клеточкой своего мозга и тела, каждой своей мыслью я принадлежал Арсению. Я понимал, что постепенно растворяюсь в своих чувствах к нему, но не хотел этого признавать. После уроков мы с ним гуляли, смотрели фильмы, играли в настольные игры… и никакой похоти, правда! Только чистая любовь, с поцелуями и объятиями, романтикой и ничего более. В какой-то момент я начал осознавать масштаб трагедии. Когда Дима с Серёжей позвали меня собраться вместе на ночевку, как раньше, я отказался. Отказался и во второй раз, и в третий, и ещё в несколько последующих. Я прикипел к Попову так сильно, что перестал видеться с друзьями за пределами школьного коридора или класса, а на каждой перемене убегал к нему в кабинет. Дима с Серёжей обижались, конечно. Я бы на их месте тоже обиделся на себя. Они пытались донести мне, что ненормально посвящать абсолютно всё своё свободное время и мысли одному единственному человеку — Арсению. Но меня было не остановить, я не слушал их. В какой-то из дней мы даже поссорились и не общались около недели.       Естественно, любые поступки несут за собой последствия. Последствия были и у того, что мой разжиженный чувствами мозг перестал адекватно мыслить…

***

24 января 2024. 19:56.       Квартира была поглощена темнотой, лишь свет от телевизора, показывавшего очередную русскую дешевую комедию, освещал гостиную. И весь мой мир сейчас сужался до этого маленького, созданного нами с Арсением, мирка. Я лежал головой у него на коленях, он перебирал правой рукой пряди волос на моей голове. Уже пора было собираться на работу, на финальную смену этой недели, дальше — выходные. Но так не хотелось вставать, покидать зону комфорта, маленькое уютное пространство, которое я выстроил сам для себя по кирпичикам. Здесь было хорошо, а за пределами было плохо. По крайней мере, я сам себя убедил в этом за прошедшие два месяца. Я неохотно перевёл своё тело в вертикальное положение и, немного потупив невидящим взглядом в экран телевизора, наконец встал и ушел собираться в другую комнату.       Стянув через голову домашнюю майку, я на некоторое время завис с ней в руках, погрузившись в воспоминания. Перед глазами сами собой всплыли картинки с тем, как вчера мы гуляли с Поповым в парковой зоне ближайшего леса. Я обнимал своего парня так крепко, будто у меня могли его отнять, он целовал меня так, словно у меня во рту был запас кислорода, необходимый для поддержания жизни... Был вечер после тяжелого рабочего дня у Арсения и перед тяжелой рабочей ночью у меня. На улице было очень много снега, сугробы были похожи на маленькие белоснежные горы, а лес в темноте приближающейся ночи был похож на китайскую стену. Могучие тёмные ели, березы и дубы, подсвечиваемые лишь луной, разрезали своими макушками тёмный как уголь небосвод с россыпью звёзд, словно маленьких бриллиантов.       И мы вдвоём. Держались за руки, обнимали до нехватки кислорода, целовали до потери пульса, растворились друг в друге до потери всяких посторонних мыслей. Вся остальная жизнь за пределами наших с Арсением отношений для меня тогда казалась такой ненужной и незначимой, что я просто перестал о ней думать.       Как и сейчас. Я стоял со стянутой, смятой в руках майкой, напротив зеркала и не понимал, что для меня действительно осталось значимым. Дорвался до любви, взаимных чувств и близкого, ставшего таким необходимым, человека рядом. Из мыслей меня вырвал голос Попова:       — Анто-он! — донесся протяжный крик Арсения из гостиной. — Тебе номер незнакомый позвонил уже около девять раз. Вот, десятый звонит!       Он быстрым шагом преодолел расстояние между комнатами и протянул мне вибрирующий старенький Самсунг, который, казалось, не пережил бы ещё одного звонка, просто взорвавшись от нагрузки.       — Алло, — просипел я в трубку, приняв уже одиннадцатый по счету звонок, не до конца понимая, кому я мог бы понадобиться так сильно, что он начал бы мне трезвонить.       — Ну, здравствуй, сын, — раздался —в буквальном смысле — до боли знакомый голос на том конце провода. Он принадлежал моему отцу.       Я мгновенно остолбенел. Холод прошелся целым табуном мурашек по всеми телу от кончиков пальцев ног до кожи головы. Меня будто резко окунули, больно схватив за волосы на загривке, в ледяную прорубь. Кислорода не хватало, я стоял и хватал ртом воздух. Он объявился, вспомнил обо мне спустя столько времени… Зачем?       — Че молчишь? Отца родного забыл?       Забудешь такого. Как самый страшный кошмар я пытался выкинуть из своей головы на протяжении долгих недель, но ничего не получалось. Словно назойливые мухи в моей голове роем кружились мысли о нем.        — Ладно, короче! Разговор к тебе есть. Встретимся давай. Сам решай когда.       — Завтра… с утра… можем, — воздух будто действительно перестал существовать вокруг меня, я буквально задыхался. Я даже не смог отказаться от этой встречи. Согласился так быстро, будто у меня и не было выбора. Назад дороги нет.       Я завершил звонок, нажав на красную кнопку. Арсений, до этого ушедший на кухню, пришел обратно двумя кружками свежезаваренного зеленого чая с манго. В моей как всегда было три ложки сахара — Попов запомнил это ещё с той ситуации в запертом кабинете. Обхватив негнущимися пальцами ручку, я заглянул на дно ёмкости. Редкие чаинки, просочившиеся сквозь сеточку заварочного чайничка, болтались по дну. Я смотрел на них и не мог выдавить из себя и звука, не то что слова.       — Кто звонил? — спросил со своей привычной теплой улыбкой Арс. Я поднял на него растерянные глаза и шумно проглотил вязкую слюну, вставшую у меня поперек горла мерзким комком.       — Алина, — я криво улыбнулся. Наверное, улыбка вышла больше похожей на звериный оскал, мне так казалось. Попов выгнул бровь в немом вопросе. — Звонила с телефона своего парня, её разрядился. Спрашивала, выйду ли я сегодня на смену.       — Ох, точно, твоя работа! — он резко обернулся на сто восемьдесят градусов, кинув взгляд на часы, по прежнему висевшие на стене в прихожей. — Ты не опоздаешь? Может, я подвезу?       — Я пешком пройдусь, — Арсений ступил ближе и нежно, почти невесомо коснулся губами моего лба в легком поцелуе.       — Тош, — он всё ещё улыбался. Наверное, не заметил моей лжи. — Уже поздно. В городе людей всё ещё убивают, в нашем районе больше всего, — улыбка мигом сползла с его лица, в тоне появились металлические нотки строгости и переживания. — Я довезу.       — Хорошо, — я кивнул и продолжил собираться. Завтра у меня будет тяжелое утро после смены. В разы тяжелее, чем обычно.