Держи меня за руку

Что-то в течении дней изменилось для Джисона. Казалось, он нашел небольшой клочок устойчивой земли среди уходящих из-под ног зыбучих песков. И как только он терял равновесие, мог снова вернуться на безопасную территорию. В компании, когда в очередной раз он делал что-то не так, чувствовал, что недостаточно хорош, когда ловил на себе взгляды, от которых хотелось сжаться и исчезнуть, достаточно было просто посмотреть в сторону Ли Минхо, и он вспоминал, что не один. Медленно и неуверенно, но Джисон стал привыкать к той мысли, что Минхо его друг. Настоящий и близкий. Поначалу ему сложно было осознать это. Он не осмеливался лишний раз заговорить с ним сам — вдруг, Минхо не хочет, или Минхо не интересно, или Минхо ответит, но просто из вежливости. Ли часто проявлял инициативу сам — задавал самые простые вопросы по типу «что ел?» или «во сколько выходишь?», предлагал пообедать вместе в перерыве, и не было в этом никакой напряженности или недосказанности. С ним было просто, и Хан начинал чувствовать себя смелее. Бывало, он сам спрашивал, не хочет ли старший заказать что-нибудь на ужин, пойти до компании вдвоем, или же когда вдруг весь внешний мир начинал давить, а взгляды заставляли чувствовать себя уязвимым, он просто подходил и топтался рядом со старшим, ничего даже не говоря, но ощущая себя безопаснее уже от наличия компании, от того, что есть кто-то, кто не осудит и не отвергнет, не станет отчитывать, а просто молча побудет рядом. Ответит на дурацкую шутку еще более дурацкой. Невзначай принесет кофе, покажет смешной мем или угостит чем-нибудь, когда по каким-то только ему понятным уже деталям увидит, как Хан уходит в себя и тонет в глубине своей души. При одной только мысли в груди у Джисона разрасталось тепло, и ему невыносимо хотелось сделать что-то для старшего, как-то выразить свою благодарность, сказать слова, которые никогда бы не смог произнести вслух. Слова о том, как он его ценит и дорожит им. А иногда он вовсе испытывал странное навязчивое желание взять Минхо за руку, переплести пальцы или, может, даже обнять, просто чтобы быть поближе. Их дружба ощущалась чем-то вроде невидимой нити, что была протянута между ними и не рвалась, как бы далеко друг от друга они ни находились, и Джисону отчего-то хотелось нить эту сократить, сделать еще крепче, хотя он и сам это желание не понимал до конца и не знал, как может это сделать. И в каком-то плане это было мучительно — чувствовать потребность в чем-то большем, но не понимать, в чем. Чувствовать, как связывающая их нить, что с каждым днем становилась только прочнее и, вроде как, приносила счастье, в то же время тянет за сердце, дергает, требует чего-то. Лишь пару раз, когда в комнате Джисона гас свет и слышалось сонное сопение соседей, он позволял своим мыслям скользнуть в темные области непозволительного и предположить, чего хочет на самом деле. Тогда по телу пробегали холодные мурашки, и становилось так страшно, что единственным желанием оставалось — спрятаться с головой в пушистом одеяле и проспать всю ночь без сновидений, чтобы утром даже намеки на ночные догадки исчезли бесследно. А затем весь день игнорировать то, как подскакивает, словно испуганная птичка, сердце при виде Минхо, не обращать внимание, как жар приливает к лицу и шее, когда они случайно касаются плечами или бедрами, пока сидят, не задумываться о тех невзначай пойманых взглядах друг друга на тренировках. Иногда диссонанс в собственной голове так выматывает, что к вечеру она, кажется, тяжелеет на пару килограмм и не может выдержать веса даже одной новой мысли. Вот и сегодня, в пятницу после работы, несмотря на невиданную щедрость компании в виде целых трех выходных в честь окончания студийной записи грядущего альбома, Джисон просто не способен почувствовать должного воодушевления. Парни, что в радостном предвкушении собирают вещи, тоже не способствуют хорошему настроению. Все разъезжаются по домам, и даже Чан с Феликсом, которым до дома явно не близко, оказались приглашены Хенджином к себе в гости. И теперь вокруг царит суета, комнаты наполнены громкими разговорами, а всюду разбрасываются вещи и передвигаются чемоданы. Хану бы порадоваться — он ведь сможет целых три дня провести наедине с собой впервые за столько времени. Разве не счастье? Только вот он тоже хотел бы поехать домой, к родителям и брату, к Ппаме. Скинуть с себя ответственность хотя бы на три дня, оказаться там, где уютно, привычно и по-родному. Где жизнь течет спокойно и неторопливо. А пока ему лучше даже не предполагать, через сколько лет непрерывной работы он заслужит полноценный отпуск, чтобы добраться до Малайзии. И наблюдение за вдохновленными предстоящими выходными парнями отдавалось тоскливым эхом в его сердце. Быть в своей комнате, смотреть на радостные сборы, на маячившего перед глазами Хенджина, который так любезно предложил живущим далеко погостить у себя — просто невыносимо. Из всех только Джисон остается в общежитии, снова словно белая ворона, чем-то заслужившая одиночество. Не хочется признавать даже перед собой, но на душе противно моросит, и от этого холодного чувства хочется спрятаться как можно дальше. Хотя бы в гостиную. Неправильность своего решения Джисон осознает сразу, как только заходит, потому что видит там Чана. Тот ищет что-то по всей комнате, бубня себе под нос, а Хан просто стоит в дверном проеме и наблюдает, не зная, то ли уйти обратно, то ли невозмутимо зайти в гостиную, как и хотел. Пока он мнется на одном месте, Чан находит искомое — свою расческу, наспех расчесывается и едва слышно матерится, когда убирает с той выпавшие волосы. Младшего он пока не замечает и лишь нервно проводит рукой по голове, пока на пальцах не остается еще несколько волос. Снова слышится недовольное бормотание, а затем Чан поджимает губы, надевает валявшуюся возле почти собранной сумки шапку-бини, кладет расческу к остальным вещам и собирается пойти к выходу, когда и ловит на себе взгляд Джисона. Чувство такое, будто Хан подглядывал за чем-то секретным, и тут же хочется спрятаться, юркнуть в уединенный тихий уголочек, только вот такого нет. Пару секунд они с лидером молчаливо глядят друг на друга, и Джисон отводит взгляд первым — потому что пока он смотрит на старшего, не может не чувствовать вину, не может не думать, что причиной выпадения пары десятков волос послужил он сам. Чан просто проходит мимо него, как мимо пустого места, и Хан действительно чувствует себя как пустое место. Только ритмичное стучание в груди напоминает о том, что он все еще живой человек. Остается только кухня, еще способная порадовать своей пустотой, и телефон, на другом конце которого звучит родной и такой согревающий голос. — Алло, мам? — собственная речь звучит уныло и вяло, и Хан пытается добавить в нее хоть немного бодрости: — как у вас дела? Попытка выходит жалкой. — Джисон-и! Джисон-и, ты как? — начинает взволнованно тараторить мама. — Как твои дела? Ты хорошо кушаешь?! Джисон грустно усмехается. Как же он скучает. — Да, да, все нормально. Я просто... Просто захотелось позвонить... Ему едва удается договорить ровно, и он спешит побыстрее закончить фразу. — Все точно хорошо? Ты ничем не расстроен? — Ну... Нет, я... Все хорошо, но ребята уезжают по домам на выходные, а я не могу, так что... решил хотя бы позвонить. — Ох, сынок. Мы тоже по тебе скучаем. И я, и папа, и твой брат. Если тебе там тяжело, ты всегда можешь вернуться и продолжить учиться, ты же знаешь. Я думаю, так было бы лучше. — Мама разговаривает заботливо, но в то же время причитает, — Ты уверен, что оно того стоит? У тебя здесь вся жизнь, а ты поехал один в Сеул ради туманной перспективы и мечты, которая не факт, что сбудется. — Мам, — твердо произносит Джисон, — я понимаю, что вам бы хотелось, чтобы я стал звездой за месяц и без трудностей, но так не бывает. И это то, чего я хочу. Я говорил уже сто раз. Родительница, как и всегда, когда они поднимают тему принятого Джисоном решения, горестно вздыхает. — Ладно. Но у тебя там хотя бы есть друзья? В мыслях сразу рисуется образ одного конкретного человека, и на лице Хана появляется слабая улыбка. — Да, мам. Друзья есть. — А... девочки? — немного помедлив, интересуется мама, — ты дружишь с кем-нибудь из девочек? — Ма-а-а! — закатывает глаза Хан. Вполне понятно, что она понимает под этой «дружбой с девочками». — Я же теперь айдол! Нам нельзя, как ты говоришь «дружить с девочками!». Хорошо, что есть такая отговорка. По крайней мере, на несколько лет. Как иначе объяснить, что ему никогда не нравился никто из девушек? Никто не вызывал у него и малейшего интереса, и есть вероятность, что и не вызовет. Но такие вопросы мама так легко в сторону не отодвигает. — Но неужели тебе даже никто не нравится, Джисон-и? У вас в компании наверняка много красивых девушек. Я понимаю, что ты у нас теперь айдол, — с нежностью, будто ее сын — маленький ребенок, усмехается она, — но это же не значит, что ты теперь всегда должен быть один. — Может быть, и значит, — бросает он угрюмо, просто из возросшего резко чувства противоречивого раздражения. Настроение от этого звонка окончательно портится, хотя по задумке все должно было быть наоборот, — все мам, я пойду. Ребята уезжают, надо их проводить. Сказав это, однако, он продолжает сидеть один на кухне и прокручивать разговор в голове. Сколько раз в будущем он еще услышит эти вопросы про девушек и симпатии? И сколько раз будет увиливать от ответа, если симпатия есть, но совсем не такая, какую хотят видеть окружающие? В дверь кухни кто-то стучит, и мысли Джисона от удивления разлетаются в стороны — не так часто кто-то здесь спрашивает разрешения, чтобы войти в общее пространство вроде кухни. На пороге стоит Минхо, обхватив одной рукой локоть другой, и Хан на какое-то неопределенное время замирает, просто разглядывая фигуру в дверях. — Джисон... — медлит тот, пока сам Джисон усилием воли заставляет себя сосредоточиться на том, что ему говорят, и не поддаваться на это мягкое чувство в душе, возникающее от звука собственного имени. — М? — Ты не едешь домой на выходные, да? — Нет, мне до дома далековато, — фыркает младший. — Ну да, — говорит и выглядит Минхо скованно, что на него не очень-то похоже, — я знаю. Просто подумал, может, ты захочешь поехать со мной? Ко мне домой, на выходные. Там будут мои родители, они не будут против. Папа приготовит говядину... — Правда? — не успевает Ли и договорить, как голос Джисона разносится по всей кухне, и он прикрывает рот рукой. — То есть, можно? Твои родители точно не будут против? Может, вы хотите провести время с семьей и все такое? — Нет, нет, все нормально. Я уже спросил у мамы. На всякий случай. В это трудно поверить. Настолько, что Хан едва не спрашивает снова, не из жалости ли Минхо это предлагает, но с определенных пор он решил отказаться и от этого вопроса, и от предположения в целом. Кажется, друзья просто так поступают. Хотят видеть тебя рядом, проводить с тобой время. Непривычно, но Джисону нравится. — О. Тогда да. Я за. Класс. Да. — Да, — повторяет за ним Минхо и кивает, едва заметно улыбаясь. — А, и у тебя нет аллергии на шерсть?

***

До дома Минхо в Гимпо они добираются сначала на метро, потом пересаживаются на один автобус, а затем на другой. Отчего-то все это напоминает Хану приключение, и его охватывает волнительное предвкушение, словно впереди какой-то праздник. И в то же время с предвкушением приходят и назойливые нервы, от которых всю дорогу неприятно щекочет где-то внутри. Можно было бы связать это переживание со встречей с незнакомыми людьми, но Хан чувствовал — это было что-то другое. Как будто что-то должно случиться, но он не знает, что, и от этого тревога только усиливается. — Все хорошо, Джисон-и, — мягко твердит Минхо, видимо, подмечая и закусанные губы, и опять трясущуюся коленку, и гладит младшего по шее сзади, разминая окаменевшие от напряжения мышцы, — мои родители не будут нас особо доставать. А если захочешь, просто пойдем в мою комнату, хорошо? Хан бы ответил, что хен слишком о нем заботится, что он должен проводить время с родными так, как считает нужным, но от ощущения теплой руки на шее он напрягается еще пуще прежнего и выдавливает слабое «угу». На деле же все действительно оказывается не так уж страшно. У Минхо небольшой двухэтажный домик в тихом районе Гимпо, довольно скромный, но обжитый и уютный, такой, что сразу ассоциируется со словом «дом». И хотя Джисону немного неловко, приветствуют его тепло, как старого друга Минхо, и он не замечает никаких свидетельств того, что его считают здесь лишним. — Мальчики, давайте быстрее мыть руки и за стол, — бодро командует мама Минхо, и звучит это так по-домашнему, что Хан невольно улыбается, — мясо скоро будет готово! У нее звонкий голос и приятная улыбка, совсем как у Минхо. Она кажется открытой и разговорчивой. Задает вопросы, стараясь вовлечь и сына, и Джисона одновременно, суетится на кухне с сервировкой и иногда по-родительски подтрунивает над ребятами. Страхи Хана о вечере в затяжной тишине, видимо, останутся неоправданными. Папа же у него более тихий и лишь иногда вставляет свои реплики, больше сосредотачиваясь на том, чтобы мясо достигло идеальной степени прожарки, а кимчи было подано обязательно домашнее, а не магазинное. Джисон как никто другой может понять его интровертность и видит в его спокойной сфокусированности Минхо так же, как и в неожиданных шутках и активности его мамы. А еще дома есть два кота, оба рыжевато-белые, и стоит Минхо их увидеть, как он начинает сюсюкать с ними детским голосочком, пока Хан наблюдает за ним, не зная, больше ли его умиляют питомцы, или эта новая сторона старшего. Такой смешной, что тоже хочется потрепать его по волосам, как еще одного кота. В целом вечер проходит хорошо, и, что для Джисона самое удивительное, он не чувствует себя не в своей тарелке. У него спрашивают про продюсерскую работу, про то, как ему живется в общежитии, про Малайзию и семью, но в то же время не наседают с попытками разговорить. Они с Минхо много болтают про компанию, делятся забавными моментами с репетиций, а потом слушают про детство Минхо — тот иногда до жути смущается и старается прервать родителей, чем очень веселит Джисона. Когда парней заставили съесть столько, что на еду больно даже смотреть, мама даже приносит откуда-то альбом с детскими фотографиями сына. Начинается он совсем с младенчества, и каждая страница демонстрирует все новые и новые этапы его жизни. Хану так интересно взглянуть поглубже в его жизнь, получше узнать, каким он был, как жил, и все-таки немного приблизиться к разгадке тайны по имени Ли Минхо. — Ну ма-а-ам! — взвывает тот, закрывая ладонью фото из какого-то парка, на котором волосы мальчика стоят дыбом из-за сильного ветра, а от радостной улыбки щеки кажутся пухлыми. Глядя на его смущение, Джисон просто не может не хихикать. А еще не может оторвать взгляда от этой милой версии Минхо и от его смешно краснеющих ушей. Они листают фотографии, пока не доходят до более новых, сначала из средней, а затем и из старшей школы — видимо, их родители напечатали уже с компьютера, чтобы хранить воспоминания в более привычном для себя виде. «Неудивительно, что он стал айдолом, — думает про себя Хан, — он уже тогда был таким красивым». — О, а это тот мальчик, да? — мама Минхо указывает на фото его и какого-то парня, оба в школьной форме, — который тебе нравился, да? В этот момент Джисону кажется, что на него падает невидимый бетонный блок, оглушая, заставляя потерять связь с реальностью. В этот момент он как телевизор с отключенным кабелем, не способный транслировать ничего, кроме белого шума. Какое-то время произнесенная только что фраза крутится и крутится у него в голове, повторяется, звучит эхом, потом за какие-то считанные секунды анализируется, рассматривается под разными углами и… Внезапно все его так старательно спрятанные подальше мысли выползают наружу, глупые домыслы уже не кажутся столь безосновательными, а бесконечные «что, если...» кружат, норовя залезть в самую голову. «Это ничего не значит. Это ничего не значит», — твердит себе Хан, но шум в ушах уже стоит такой, что перебивает всякую здравую мысль. Он пытается хотя бы сказать себе, что старая симпатия к какому-то мальчику не имеет никакого отношения непосредственно к нему, но разве сердце когда-нибудь прислушивалось к разуму? Молотом в голове бьет вопрос о том, почему вообще все в Джисоне так ярко, так остро реагирует на эту фразу мамы Минхо, на собственные догадки. Пожалуй, уже бессмысленно притворяться. Отрицать, что хоть это и глупо, странно, ненормально, но Джисону хотелось бы, чтобы все это имело отношение к нему. Потому что раз Минхо могут нравиться парни, то и Джисон ему может нравиться. И вся его помощь, его компания, его поддержка были потому, что Джисон ему может нравиться. В сознании сквозняк трепет и рвет в клочья обрывки мыслей, и собрать их Хан даже не пытается — все равно не знает, с чего начать. Зато он весь обращается в слух, готовый жадно впитывать каждое слово, что скажет Минхо, словно он может поделиться шифром, помогающим отыскать сокровища, но тот лишь игнорирует мамины слова и спешит перевернуть страницу. — Ну ладно, ладно, — отец похлопывает жену по плечу, — дорогая, ты смущаешь детей. — Я отнесу альбом обратно в комнату, — лишенным интонации голосом произносит Минхо и с таким же лишенным эмоций видом встает из-за стола. Джисон остается с его родителями наедине, и мозг начинает работать усиленно от осознания, что другой, более общительный и менее тревожный, человек не сидел бы тут, молча ссутулившись и пялясь в стол. К счастью, папа Минхо берет инициативу на себя: — Надеюсь, мы не слишком шумные для тебя, Джисон, и ты будешь заезжать к нам время от времени. — Да, — соглашается мама. — Минхо так давно не приводил друзей. Наверное, со времен Джихо, да? Ну, того мальчика, его одноклассника с фотографии. Он ведь не так уж часто доверяет кому-то настолько, чтобы привести домой, так что ты для него, наверно, и правда успел стать довольно близким другом, даже несмотря на то, что времени прошло всего ничего. Если они ждут, что сейчас Хан сможет дать ответ, состоящий больше, чем из одного слога, то они ошибаются. Не после того, что они тут говорят. «Они с этим Джихо встречались, или он ему просто нравился?» — вот что сейчас занимает его голову целиком и полностью. «Или они имеют в виду, что он нравился ему, как друг? Хороший близкий друг? Иначе стали бы родители так просто такое говорить?» «А я? Я для него такой же друг, как тот парень? Или такой же «большечемдруг», как тот парень?» — Ну да, — Джисон наконец-то выдавливает дежурную улыбку и хотя бы пару слов, — наверное. Когда возвращается Минхо, теперь с котом в руках вместо альбома, у Хана внутри все буквально замирает. Кажется, будто теперь он знает о нем что-то особенное и просто не может смотреть на него прежними глазами. Да и в целом не может на него смотреть — и без того слишком шалят нервы. — Пойдем ко мне в комнату? — спрашивает он, почесывая кота за ухом, — пока мама не опозорила меня еще больше. — Не обращай внимания, Джисон, — усмехается родительница, — Минхо просто делает вид, что умеет смущаться. Ну ладно, идите. Но только... Будьте осторожны, хорошо? Минхо вскидывает брови. — Что? — переспрашивает он, и у Джисона ощущение, что его хен каким-то образом услышал в этой фразе больше, чем он сам. — Я понимаю, что вы и сами лучше меня все это знаете, — интонации женщины вдруг теряют былую шутливость и уверенность, — лучше знаете про правила вашей компании, просто... Я прекрасно понимаю, как в вашем возрасте порой сложно не нарушать запреты, и я хотела сказать... — женщина мнет собственные руки, и видно, что разговор этот для нее не самый удобный, — просто если все же соберетесь что-то нарушать, будьте очень осторожны. Вы слишком много работали, чтобы теперь все потерять. — Они взрослые парни, — обращается к ней муж успокаивающе, — они и сами во всем разберутся, да? Последняя фраза обращена к Минхо, и в ответ на нее он произносит только очень сдержанное короткое «м». — О Господи, — отворачиваясь от родителей, вздыхает он совсем тихо, так что слышит один Джисон, и уводит его к лестнице на второй этаж. Уводит буквально, потому что пока Минхо сосредоточенно глазеет на пустоту перед собой, рука его лежит на лопатках младшего. Хан понятия не имеет, что сейчас происходит у старшего в голове. Собственно, он не знает даже, что происходит в голове собственной. Он понимает лишь одно: в нынешний момент из-за какой-то парочки фраз он теряет такое количество нервных клеток, что его вот-вот стошнит.