Bet you won't get rid of me anymore?

— Спорим? Нет. Не вздумай, Феликс. Вспомни, что споры с Чонином для тебя никогда ничем хорошим не кончаются. Даже не д... — Спорим! Блять. — На желание, — гаденько лыбится Чонин, восторженно предвкушая, как на последнем месяце обучения засунет Феликса в дутый костюм окорочка, который уже месяц едет из Китая, и заставит напоследок пройтись по битком забитым школьным коридорам. Напомнить о себе, так сказать. Одиннадцатый класс, как-никак. Надо оставить впечатление. Тот факт, что со своей голубой башкой Феликс оставил неизгладимое впечатление ещё в конце десятого класса, когда заявился на последний звонок, сверкая лазурной шевелюрой ярче, чем натёртые туфли директора, толкающего на линейке торжественную речь, Чонин предпочитает игнорировать. Уже давно все всё приняли, смирились и привыкли, молчаливо наблюдая за тем, как время от времени тот лишь обновляет цвет вот уже на протяжении целого года. Да и рыба, как говорится, в стоячей воде не водится. — Окей, — в моменте соглашается Феликс, определённо не задумываясь о возможных последствиях своего вероятного (стопроцентного) проигрыша. К лучшему оно или, с точностью да наоборот, он узнаёт уже в лице тех самых последствий. Но Феликс будет не Феликсом, если не сунет свою жопу в пекучее варево бесшабашного куража, откуда потом стремглав вылетит, руками прикрывая вышеупомянутую, в тысячный раз обожженную. Но ни о чём никогда не сожалеет. — Даже так? — восторгается Ян, слабо кивая головой в знак уважения. — Скажи-ка мне, дружище, ты мазохист? Любишь проигрывать? — А кто сказал, что проиграю? — Я сказал, — закатывает глаза Чонин. — Сольёшься как всегда. — Хэй, нет! До безумия скучающее выражение лица друга, мол, кому ты пиздишь, заставляет волну глухого раздражения внутри щедро окатить все органы и ударить в мозг. — Я придумаю тебе худшее желание из всех, Нини, поверь, — угрожающе-ласковым тоном мурлычет Феликс. — В лепёшку расшибусь, но выполню. И наблюдать за твоим публичным позором тоже буду с садистским удовольствием. — Ага, — зевнув, Чонин показательно принимается разглядывать свои ногти с чёрным принтом, отколупывая местами отслоившийся лак. — Ликс, ради Бога, я слышу это почти каждую неделю, даже формулировка не меняется, — давит в себе смешок, зараза. — Пойди там, я не знаю, подготовься что-ли, соберись с мыслями, подумай, настройся. А я пока желание придумаю. Но!.. — поднимает вверх указательный палец. — Я буду знать, что ты старался. — Стебёшься, — мрачнеет Феликс. — Нет, что ты, — ахает Ян. — Великодушно даю тебе советы. Бесплатные, между прочим. — Засунь их себе, знаешь куда? — ворчит Феликс, взъерошивая волосы. — Без сопливых разберусь. Чонин оскорблённо взъерепенивается, уже готовый плюнуть красноречивым ответом, как тут на парту приземляется чужой увесистый рюкзак, а следом на соседний стул грузно плюхается Хан Джисон. — Что за шум, а драки нет? — заинтересованно подпирает подбородок руками Хан и слегка подаётся вперёд. Лёгким сотрясанием головы Чонин избавляется от спавшей на глаза прядки блондинистых волос и, прикрыв глаза, откидывается на спинку стула. — Да так, — начинает он. — Поспорили. — Опять? — Не опять, а снова, — огрызается Ликс. Джисон тихо фыркает, а на дне беличьих глаз начинает плескаться веселье. — И о чём на этот раз? — спрашивает он, начиная перебирать в голове возможные варианты. Казалось, что спорили те за всю свою многолетнюю дружбу уже обо всём и на всё. — Ой, да какая разница. Всё равно ведь не сделает, да, Ликси? Чонин откровенно нарывается. Нет, правда нарывается. Больше всего в своей жизни Феликс ненавидит, когда над ним так откровенно стебутся и не считают обязательным воспринимать всерьёз. И Чонин это знает. Знает — и всё равно каждый раз профессионально играет на чужих нервах, как на том расстроенном пианино. Бесит. — Йена, я тебя ненавижу. Ян благодушно кивает и отпивает немного остывший латте из стоящего рядом стаканчика. — Хэй, я всё ещё здесь вообще-то, — сжираемый любопытством, Джисон в ожидании переводит умоляющий взгляд с одного парня на другого. — Ну же! — Мелкий в очередной раз решил взять меня на слабо. Думает, я не смогу поцеловать первого парня, который войдёт в класс. — И? — изгибает бровь друг. — Это всё? — С языком, — закатывает глаза Фел. — Кстати, — хватается Чонин. — Ты откуда к нам подошёл? Тот инстинктивно шарахается и, вжав голову в плечи, пищит: — Я тут ещё до вас был. — А, — грустнеет Ян. — Тогда ладно. — А вы по крупному решили, да? — отобрав у Яна фиолетовый стаканчик, Джисон делает глоток, после чего возвращает его в чужую руку. — Ликс, ты меня, конечно, извини, но... — Джисон. — Да? — Будь другом, — ответом на непонимающий взгляд служит краткое: — Заткнись. Хан опускает взгляд куда-то под парту и, не глядя, под возмущённое "Да какого чёрта?!" снова забирает у Чонина кофе. — Я в тебя верю, чувак, — шумно глотает и неуверенно тянет вверх сжатый кулак. — Да прибудет с тобой... — Джисон!

🪐🪐🪐

— Слушайте, а чё в претендентах на подарочный обмен слюнями только парни? — скучающе уточняет Хан, бездумно черкая ручкой по пустой странице тетради. За последние десять минут в класс ввалилось около пятнадцати девочек, две учительницы и даже один завуч с уборщицей. Та несчастная пятёрка парней, ютящаяся меж представительниц прекрасного пола, к их несоизмеримому счастью, вошла до того, как Ян вытянул руку с ехидным: «Спорим?» Феликс, всё это время увлечённо пересчитывающий клеточки на грифельной доске, чтобы хоть немного отвлечься, отрывается от своего занятия и, с грустью отмечая, что придётся начать заново, переводит взгляд на Джисона. — Чувак, ты серьёзно? — А что? — А то! Не могу я с девушками целоваться. Тошно. — А ты пробовал? — Пробовал, — надуто булькает тот. — Ясно, — коротко вздыхает Хан и снова возвращается к рисованию. — Кстати, а на что спорили-то? — Как всегда, на желание, — отмахивается Чонин, энергично перегибаясь через парту в попытке высмотреть того, кто ещё не вошёл, но стоит недалеко от входа. — Ясно, — уныло повторяет Джисон. — А желание-то хоть придумали уже? — Лично я придумал, а Феликс — не знаю. Одарив Чонина удручённым видом своей кислой мины, Феликс раздражённо фыркает и, не придумав ничего лучше, чем заняться подбиранием ассоциаций к проплывающим по небу кучевым облакам — как в детстве показывала мама, — усаживается на стуле боком, переключая внимание на... О, вон крокодил полетел! За следующие пять минут в новоявленных небесных обитателях Феликс смог разглядеть несколько черепах, пару собак, лошадь и даже одну капибару. Уже начал было думать о том, на кого больше похоже облако, что вот-вот должно было скрыться за верхними этажами высотки — куницу или всё-таки соболя, — как вдруг за спиной улавливает едва слышное: — Ебать меня в сраку... Сердце почему-то ухает куда-то в пятки. Он медленно начинает оборачиваться и, первое что предстаёт перед его настороженным взглядом — охуевшие лица друзей. Вот прям обоих сразу. Вот прям в крайней степени неподдельного шока. Ну это по-интеллигентному. Грядёт пиздец?.. — Чё это с вами? Будто призрака увидели. Нервно икнув, Джисон издаёт короткий смешок, в то время как Чонин, набравшись то ли смелости, то ли отчаянного безрассудства, медленно поднимает слегка подрагивающую руку и указывает куда-то в сторону парт в первом ряду. В общем, рядом с входом в класс которые. Феликс тяжко сглатывает, шумно втягивает воздух и на пару секунд прикрывает глаза. Выдыхает. Ещё не видит, но уже примерно понимает, почему этих придурков так скосило. Мысленно складывает руки в безмолвной мольбе и, не торопясь, словно желая оттянуть неизбежное, поворачивает голову ровно туда, куда указывает палец ненаглядного друга-дебила. Замерев, тут же давится собственной слюной. Абсолютно точно грядёт тотальный и беспросветный пиздец. Вмиг забыв о том, как надо моргать, дышать и вообще в принципе выполнять какие-либо двигательные функции, Феликс чувствует себя сушёной рыбой. Вылупленный, охреневший от жизни такой скотской взгляд — явное тому доказательство. Мгновение назад стоявший в дверях, а теперь плавно лавирующий между рядами, в их сторону направлялся Хван Хёнджин. Хван — чёртово-совершенство — Хёнджин. Ледяной айсберг, высокородный принц, волшебный ангел, укутанный обличием грешного дьявола: лицо — словно мраморная статуэтка, высеченная лучшим из мастеров. Лисьи глаза холодно скользят по пространству, практически не цепляясь за людей, которые для него наверняка не более, чем третьесортная массовка. По пухлым, вишнёвым губам привычно проходится влажный кончик языка. Хван делает это на автомате, не пытаясь обратить на себя чье-то внимание (оно уже к нему приковано, чё прибедняться), а Феликс цепляется за этот жест, как утопающий за соломинку. Хочет вырулить в своё обычное состояние, но заруливает в ещё более глубокую трясину. Тёмные волосы собраны в аккуратную мальвинку, а выпущенные вперёд, слегка вьющиеся пряди изящно обрамляют лицо. Ну и по канону — самый популярный парень в школе, любимый сын сказочно богатых родителей, единственный наследник крупной компании, определённо не представляющий, как можно в чём-то себе, любимому, отказать; ухоженный, как та цветущая роза; разодетый во всевозможные бренды, при взгляде на логотип которых Феликс терял под ногами опору. Однако стоит отметить, что одевался Хёнджин исключительно со вкусом, искусно подбирая и сочетая то, что, казалось, было несочетаемо. Собственная машина, которую родители подарили ему на шестнадцатилетие, верно ожидала хозяина на протяжении всего учебного дня, неизменно припаркованная в дальнем углу частной стоянки. Если бы Хвана можно было описать тремя словами, большинство учеников выбрало бы что-то вроде: холодный, надменный, абсолютно нелюдимый. Феликс чувствует, как по спине стекает капелька холодного пота, а дыхание сбивается со своего привычного ритма. Сердце тарахтит, как заведённое, и, если бы в помещении было хоть на пару децибел тише, Ли уверен — его было бы слышно. И в глотку вот этого человека ему сейчас надо запихать свой язык?! Разом вспоминаются все ходившие по школе слухи, и подтверждение некоторых из них Феликс наблюдал лично. Например, что Хёнджина айсбергом прозвали не за просто так — холодный, отстранённый, он никого к себе близко не подпускал. Мог общаться (с преподавателями), с кем-то — даже дружить (единственный на всю школу человек), но никогда его не видели в компании девушки, что несла бы в себе романтический подтекст (к слову, единственное, что с каноном ну никак не сочеталось). А парня — и подавно. Хёнджин подобное считал для себя оскорбительным. Несколько отчаянных смельчаков помогли это понять всей школе буквально за месяц. Как-то раз на одной из школьных вечеринок хлебанул паренёк храброй сорокаградусной водички и к Хёнджину целоваться полез со словами: «Да чё ты ломаешься?» Кажется, видели несчастного потом в медпункте — со сломанным носом и разбитой губой. Ну, это из видимых повреждений. Несколько последующих претендентов на «долго и счастливо» с Хёнджином, взвизгивая, отлетали от него до того, как успевали прикоснуться к его губам или при попытке хотя бы обнять. Сам Феликс с Хёнджином не разговаривал ни разу — для него, как и для большинства он был словно ожившей, но всё такой же недоступной фарфоровой скульптурой — можешь смотреть, но не трогать. Ревниво наблюдать без возможности приблизиться. Тихо вздыхать, зная, что он никогда не станет твоим. В этом был весь Хван Хёнджин. Феликс догадывался, что мысли его и Чонина сейчас были идентичными. Блядство. Губы Яна медленно растягиваются в паскудной улыбочке, в глазах сияет бешеный азарт. Феликс про себя отмечает, что этот чёрт выглядит омерзительно довольным. Вот же гад. Наверняка уже продумал, как и сколько будет издеваться над несчастным Феликсом, который сейчас — однозначно, стопроцентно, гарантированно — проиграет, сольётся, забьётся в свою обставленную всяким хламом комнатушку, зарекаясь, что больше никогда не будет спорить. Если бы не одно «но»: Феликсу до безумия нравился Хёнджин. Да, глупо. Да, безрассудно. Да, в какой-то степени самонадеянно. Но так уж случилось, и изменить Феликс это не в силах, как бы сильно он ни старался (а он не старался). И раз уж выпал шанс — да, идиотский, но шанс — как можно его упустить? Даже если через ноль целых одну десятую секунды он получит по ебалу — будет самым счастливым человеком на этой планете. Кто не рискует — тот не пьёт шампанское. А Феликс шампанское любит. Очень. Именно поэтому сейчас мысленно сжимает свои яйца в большой и крепкий кулак, и демонстративно игнорируя уже начавшего хрюкать Яна, поднимается со стула, огибая парту. Ноги ватные, практически не поддаются, но Ли продолжает уверенно продвигаться вперёд, с каждым новым шагом приближаясь к заветной цели. Цель, к слову, остановилась где-то у второй парты с начала, что-то старательно высматривая в телефоне. Сердце бешено колотится где-то на уровне кадыка, шея вспотела, поджилки трясутся, кажется, что ещё чуть-чуть — и он позорно грохнется в обморок. Но нет. Сегодня матушка Фортуна была к нему благосклонна и Феликс успешно подбирается к парню, бегло скользящему взглядом по экрану. Хёнджин его не замечает. Где-то за спиной он слышит тихое, практически истеричное шипение Джисона, о том, что он сумасшедший дебил и монотонный шепот Чонина, отчаянно взывающий к тому, чтобы он немедленно остановился. Кажется, там было что-то даже про то, что спор он согласится признать недействительным. Ух ты. Всё же правда — у любого спора должны быть границы. Хёнджин же в эти самые границы не вписывается ни под каким предлогом. Разделительная линия. Электрический забор. Красный флаг. Громадный знак «STOP». Стоит ли говорить, что мимо всего вышеупомянутого Феликс пронесся со скоростью межпланетного звездолёта? И сделал он это ровно в тот момент, когда, мысленно перекрестившись (и, будучи неверующим, прочитав короткую молитву), остановился аккурат напротив Хёнджина, который, уловив боковым зрением подле себя какое-то движение, вскинул голову, упираясь вопросительным взглядом в чужие оленьи глаза. Три бесконечно долгих, тягучих секунды показались Феликсу вечностью. Застыв, он всё никак не мог оторваться от молчаливого созерцания, скользя изучающим взглядом, словно по ледяному изваянию: с благоговейным восхищением, сладостным трепетом, всё ещё боясь прикоснуться к воплощённому совершенству. Всё ещё не может поверить, что вот он — стоит перед ним, настоящий, не ограждённый какой-нибудь защитной лентой. Это вообще законно? До безумия милая родинка под левым глазом, которую Феликс до зуда на губах сейчас хотел поцеловать. Хотя бы просто прикоснуться. Но кто он такой, чтобы ему это было позволено? Ли замечает, что Хёнджин всё это время не сводит с него глаз и моргает как-то заторможено, словно находясь где-то не здесь. Затем открывает рот, явно желая что-то сказать, однако не успевает выдавить и малейшего звука, как Феликс, выдохнув, резко обхватывает ладонью его шею и рывком тянет на себя, впечатываясь в губы своими. Была не была. Вмажет — значит так тому и быть. Заслужил. Секунда. Вторая. Феликс уже просчитывает путь до медпункта. Третья. Четвёртая. Седьмая. Ничего не происходит. Буквально, совсем ничего: нос удивительно цел, с губы, кажется, всё ещё не хлещет кровь, и сам он до сих пор находится в вертикальном положении, а не мордой в пол. Они стоят, прижавшись друг к другу губами, оба ошалевшие и не знающие, что делать дальше. Кажется, даже не дышат. И если Хёнджина ещё можно понять, то Феликс, вроде как, шёл сюда с конкретным намерением. Девятая. Десятая. Ли чувствует десятки охуевших взглядов на своей скромной персоне, включая собственных друзей, и понимает, что дальше стоять, вот так, столбом — не вариант. Раз Хёнджин всё ещё его не разукрасил, значит, либо чего-то ждёт, либо мысленно перебирает варианты, как эпичней будет это сделать. В любом случае, пока собственное тело ему подчиняется, надо что-то предпринять. Может, сбежать? Фактически пятьдесят процентов спора он выполнил — поцеловал. Поцеловал же, да? Это ведь считается поцелуем?.. Ну вот и всё. Всё. Вот сейчас. Сейчас... ещё одну секундочку. Феликс так сильно жмурит глаза, что во всепоглощающей черноте видит мелькающие красные круги. Сердце колотится, как оголтелое, словно физически пытаясь оттолкнуть парня от воплощения самого сладкого из всех возможных грехов. Но он, почему-то, не поддаётся. Продолжает упрямо стоять, млея от пьянящего ощущения мягких губ, так правильно прижимающихся к его собственным, и меньше всего сейчас хочет куда-то бежать. Бесшумно выпустив воздух, Феликс, сам того не ведая, начинает неспешно сминать каждую из них поочерёдно, слегка проходясь языком, восторженно отмечая, что на вкус те слаще мёда. Мягкие, упругие, будто сахарные. Невероятно вкусные — так бы целыми днями и целовал. Сжимает ладонями чужую шею, большими пальцами мягко оглаживая линию скул. Слегка наклоняет голову вбок и чуть не пищит, когда жилистые руки сжимают в тисках его собственную талию. Ну всё, сейчас Хёнджин отшвырнёт его куда подальше, окинет взглядом, полным брезгливого отвращения и показательно утрёт ладонью губы. Вот-вот... Феликс уже фантомно чувствует спиной холодную стену и стойко готовится принять свой новый статус наивного и безнадёжного лоха, который будет с ним до конца учебного года. Однако... Шок всего за несколько мгновений достигает своего максимального уровня, когда Хёнджин не просто его не отталкивает, а, напротив, — он начинает ему отвечать. Аккуратно так, неуверенно, но двигает губами навстречу. Феликс едва успевает удержаться от того, чтобы больно брюнета не укусить, удерживая в глотке визг. Только сейчас парень замечает, что глаза Хвана всё это время были открытыми. Невольно вздрагивает, натыкаясь на испытывающий, явно о чем-то кричащий взгляд, и машинально всасывает чужую нижнюю губу, слабо цепляя ту зубами. Слегка оттягивает, зарывается пальцами в тёмные волосы, нещадно портя идеальную укладку. Хёнджин, кажется... не против?.. Тьфу. Когда кажется — креститься надо. Хоть Феликс и, опять же, неверующий. С трудом отлепив свои губы от слегка припухших губ Хёнджина, он переводит дыхание, превозмогая себя, чтобы снова не вцепиться в чужой рот. Понимает, что... Блять, он совершенно не против сунуть свой язык Хвану в глотку. Тяжело дыша, Хёнджин, в свою очередь, смотрит пронзительно, но, почему-то, ничего не говорит. Облизнув покрасневшие губы, он поправляет съехавшую с плеча сумку и, сделав шаг назад, немного неловко зачесывает пальцами волосы. Феликс, словно заворожённый, ведомый персональным магнетизмом, ступает следом, прижимая парня к парте — и плевать хочет на то, что двадцать с лишним человек во все глаза на них обоих пялятся. Хёнджин, похоже, вообще никого, кроме Феликса, сейчас не замечает. Пробегается глазами по веснушчатому лицу и, опуская взгляд к полу, мило краснеет щеками. Очаровательно. Шумно выдохнув, Феликс отчётливо понимает, что отпустить эту откровенно смущённую конфетку он просто не в силах. По крайней мере, сейчас. Поэтому, для надёжности закрепив свои яйца ещё одним крепким кулаком (ну так, на всякий случай), он наклоняется к чужому, слегка покрасневшему уху, и опаляет его хриплым дыханием. — После урока, клянусь, всё объясню и ты можешь мне вмазать, даже несколько раз. Но сейчас я сделаю ещё кое-что и, умоляю, просто подыграй, — низко басит Ли, укладывая руки Хёнджину на плечи и прижимая ближе к себе. Ненадолго отстраняется, дабы убедиться, что тот его услышал и, напарываясь на немигающий, безотрывно блуждающий по его лицу взгляд, неуверенно делает вывод, что тот его всё же услышал. Во всяком случае, парень очень хочет в это верить. Хёнджин вообще сейчас выглядит каким-то странным... потерянным и полностью обескураженным. Не без удивления Феликс отмечает, что на него это совсем не похоже. Ли не успевает как следует обдумать эту мысль — до звонка осталось всего-ничего, а ротовая полость оторопелой конфетки всё ещё не исследована. Непорядок. Феликсу уже кристально поебать и на Чонина, и на спор, в который друг его в очередной раз умело втянул, и на какое-то там грозящее ему желание (ну и хуй с ним) — он просто по-человечески хочет вылизать чужой рот, ещё раз насладиться сладкими губами и вообще забрать Хёнджина себе и больше никогда не отпускать. Ладно, с последним он поторопился, но чисто гипотетически... он бы пиздец как сильно этого хотел. Ну а пока в шаговой (сантиметровой) доступности у него есть нечто, куда более занимательное — он с превеликим удовольствием уделит ему максимум своего жгучего интереса. Хищно облизывается и, вбирая в грудь побольше воздуха, жадно впивается в призывно манящие, поблёскивающие от ещё не высохшей слюны сочные губы. Чёрт, как же приятно... Без промедления врывается в рот Хёнджина своим языком, тесно сплетается с другим таким же, проходясь по всей длине и слегка его покручивая. Размашисто лижет верхнее нёбо — и тут же чувствует, как мелко задрожал в его руках брюнет, издав тихий, но протяжный стон. Феликс опутывает руками его талию, тесно прижимая к своему телу. Гладит ладонью по спине, медленно поднимается к шее и, нежно перебирая пальцами тёмные волосы, продолжает горячо целовать. Райское наслаждение разливается по венам сладкой патокой. Хёнджин, неожиданно податливый, отвечает на поцелуй с той же дикой неудержимостью, с какой его сейчас целует Феликс. Прикрыв глаза, жмётся ближе, за милую душу принимая в себя чужой шаловливый язык. Ответно толкается, овивает руками шею и позволяет творить со своими губами всё, что Ли только вздумается — кусать, лизать, оттягивать, посасывать. Позволяет наслаждаться, совершенно никак не ограничивая. Феликс упоённо перебирает губами сладкие губы Хёнджина, втягивая верхнюю и нижнюю поочередно. Обводит языком ряд зубов, щекочет нёбо, массажируя пальцами загривок, а Хван тем временем тихо урчит ему в рот и стискивает бока своими невозможными пальцами. Кусается. Феликс лишь на секунду приоткрывает глаза, чтобы в следующий миг прикрыть их, едва сдерживая рвущийся скулёж. Мысли растворились, оставляя лишь тактильные ощущения. Сладкие и чувственные. Абсолютно неземные. Этот поцелуй уносит Феликса далеко за границы Вселенной и собственного восприятия реальности. Единственное, что он сейчас чувствует — это сильные руки на талии, опасно близко балансирующие к тому, чтобы не спуститься на бёдра, тёплые и мягкие губы на своих собственных, и абсолютное блаженство. Хёнджин целует умело. И жадно. Феликса так не целовал никто и никогда, несмотря на то, что инициатор тут вообще как бы он. Отлепиться друг от друга им приходится со звонком. Загнанное дыхание — одно на двоих. Ватные ноги прибивают к полу непослушные тела; подёрнутые поволокой взгляды бешено схлёстываются. Но цокот явно преподавательских каблуков в коридоре заставляет Феликса в последний момент отпрыгнуть от Хвана, как от живого огня. Как раз вовремя. Мало, мало, чертовски мало... Феликс хочет быть сожжённым до тла. — Прошу прощения, ребята, — торопливо извиняется только вошедшая мисс Блэк. — вышла небольшая накладка с уроками: мистер Коллинз внезапно ушёл на больничный, поэтому его класс на ближайшую неделю присоединяется к нам. Следом за ней в кабинет вваливаются ещё с десяток человек из параллели. Практически все, к слову, парни. А, так вот почему Хёнджин здесь. Феликс переводит на него растерянный взгляд. Невольно облизывая покрасневшие губы, про себя упоённо отмечает, что выглядит брюнет донельзя растрёпано: сбитое дыхание, окончательно взлохмаченные на затылке волосы, залитые румянцем щеки, окутанные плотным туманом зрачки и до неприличного распухшие губы. Чёрт, вот бы затащить его сейчас куда-нибудь и... Так, стоп. Осознание того, что именно он довёл Хёнджина до состояния, от вида которого у самого Феликса в глазах начинают плясать похотливые бесы, заставляет рассудок поплыть, как то эскимо на жарком полуденном солнце. Резко обострившееся чувство собственничества разливается внутри, обжигая, давя и давая понять, что избавиться от него будет теперь уже непросто. Вспыхивает ревностный порыв утащить Хёнджина туда, где его разбитый, непотребный вид будет демонстрироваться только Феликсу и только для Феликса. Однако порыв, к счастью или нет, он успевает обуздать — ведь всё ещё не имеет на него абсолютно никакого права. Может, Хёнджин вообще сейчас стоит и тихо его ненавидит. От этой мысли Феликса натурально передёргивает. Оказаться в списке нежелательных персон у конфетки для Ли — равносильно смерти. А умирать ему ещё слишком рано. Хотя проблем он Хёнджину сегодня знатно прибавил. Мисс Блэк, тем временем проходит к своему столу, кладёт на него стопку каких-то разноцветных папок и, только сейчас замечая двух застопорившихся посреди класса парней, удивленно восклицает: — Ой, мальчики, а чего это вы такие красные? — хлопает ресницами она. — Потрёпанные какие-то... Вы что, подрались? Феликс мысленно усмехается, почти что хохочет. Столкновение языков — дракой считается? Что ж, тогда говорить ей о том, как именно они тут "подрались", — идея заведомо провальная. Прикинув в голове различные варианты, Ли останавливается на, как ему видится, самом удачном из них: — Нет, мисс, — парень неловко чешет нос. — Мы опаздывали на урок, поэтому пришлось немного пробежаться. Да, Хёнджин?.. Тот, в свою очередь, бездумно кивает, кажется, даже не вслушиваясь. Следует заметить, что обращаться к Хёнджину Ликсу всё ещё до жути непривычно. — Ох, мальчики-мальчики, — снисходительно улыбаясь, преподаватель качает головой. — Идите холодной водой умойтесь, охладитесь, — подвиснувшие парни догоняют не сразу и очухиваются только тогда, когда мисс Блэк, легко подталкивая в спину, уже выпроваживает их в коридор, при том тихонько приговаривая: — Давайте-давайте, окно открыто, не хватало ещё чтоб заболели. Давайте, мигом. Окончательно парни приходят в себя уже тогда, когда дверь за спинами с негромким хлопком закрывается, оставляя их наедине в опустевшем школьном коридоре. Сгорая со стыда, Феликс неловко топчется на месте, перебирая собственные пальцы и не решаясь поднять взгляд на подозрительно притихшего Хёнджина. Ну, успокоения ради, не сказать, что до сего момента он был чрезмерно болтлив. Феликс нервно облизывает губы, мечется взглядом по напольному покрытию и не имеет ни малейшего понятия, с чего начинать диалог. Может, с извинений? Хотя... если посмотреть на это с другой стороны, то не сказать, что Хёнджин был так уж против. Кстати, причину того, что он как раз-таки был вот вообще не против, Феликсу ещё только предстоит выяснить. Ащ, Чонин, сукин ты сын! Феликс точно его когда-нибудь придушит. Вот как теперь объясняться? Запрокинув голову, он прикрывает глаза и вымученно стонет. Исподтишка Хёнджин скашивает на него настороженный взгляд и смыкает покрасневшие губы в тонкую полоску. Молчит. Опять. Шумно выдохнув через рот, Феликс устало трёт ладонями лицо. Застывает в таком положении на несколько коротких мгновений и лихорадочно соображает, что будет сейчас говорить. А может... — Ты слишком громко думаешь, — тихое раздаётся сбоку, заставляя Феликса, невольно вздрогнув, едва не подскочить на месте. — Что? Но Хёнджин не отвечает. В очередной раз поправив съехавший с плеча ремешок от портфеля, он молча разворачивается и удаляется в сторону уборной. Пару раз Ли тупо моргает, осмысливая. Так очевидно? Мысленно добавив в список персональных качеств Хёнджина долбаную проницательность, парень приправляет её красочным «Блять!» и сокрушенно фейспалмит. Так Феликс еще никогда не проёбывался. Ёбаный блядский пиздец. Чонин, какой же ты козёл! Круто развернувшись на пятках, он мрачно выдыхает, гулко сглатывает и, с безнадёгой достоинством принимая свою печальную судьбу, делает несколько размеренных шагов в сторону двери с серебристой табличкой. Приблизившись, Феликс неуверенно тянет за ручку и с опаской заглядывает в образовавшуюся щель. Брюнет стоит, оперевшись руками о раковину, измождённо уронив голову куда-то между плеч. С кончиков его подмокших прядей скатываются несколько прозрачных капель воды, разбиваясь о твёрдое керамическое покрытие. Сухожилия напряжены, на тыльной поверхности кисти проступают синеватые вены — края умывальника Хёнджин сжимает едва ли не до треска. Зол или разочарован? Учитывая, что с Феликсом они практически незнакомы, — знать о личностных качествах парня Хван никак не мог. А вот разочароваться в людской самонадеянности и запамятовании такой простой детали, как «личное пространство», в целом — вполне себе. Вот же блядь. Если бы Феликс когда-нибудь и решился на полноценное знакомство с Хёнджином, способ, которым он сделал это сегодня, стал бы последним, который Ли принял бы во внимание. Насколько тяжким грехом является, скажем.. наведение порчи? Это так, для друга. Более неловкого и одновременно постыдного момента в жизни Феликса ещё не случалось — этот безоговорочно побил все скопившиеся за восемнадцать лет рекорды. Ну, как говорится, всё когда-то бывает в первый раз. Чего уж там... — Хёнджин?.. — тихо зовёт парень, аккуратно проникая в относительно небольших размеров светлое помещение. — Я всё объясню... — Можешь начинать, — глухо доносится откуда-то из недр чёрного свитшота. Феликс вбирает в грудь воздуха, пытаясь собрать несвязные мысли, расползающиеся по черепной коробке, как те подпитанные нервным напряжением церебральные тараканы (безуспешно, к слову). Подходит ближе, осторожно ступая по кафельной плитке, и откровенно надеется, что мощный кулак не прилетит ему в рожу через мгновенье после того, как он произнесёт слово «спор». Может, не всё так плохо и могильную плитку заказывать раньше времени не придётся?.. Феликс трясёт головой, пользуясь моментом, пока Хёнджин его не видит, и, облизнув сухие губы, несмело начинает: — Я… Чёрт, нет, не так, — он прикусывает указательный палец, лихорадочно соображая. — Мы с другом… ну, ты его не знаешь. Хотя ты и меня-то, в принципе, не знаешь, но… Ащ, не важно! — сглатывает. Начало, откровенно говоря, хуёвое. Дальше — больше. — Мы, в общем, дружим с ним... Гениально, Феликс. Браво. Аплодисменты стоя. Что же ещё можно делать с другом, если не дружить? Нет, конечно, аспекты крепкой мужской дружбы бывают необычайно разнообразными... но Феликс скорее ушат драконьего дерьма проглотит, чем переспит с Ян-козлиной-Чонином. — Короче! Есть у нас с ним, своего рода, хобби. Это, как бы сказать-то... Да говори уж как есть. — В общем, поспорили мы. Гробовая тишина. Для полноты красочной картины не хватало только акустических сверчков на фоне. — Что вы сделали? — Поспорили?.. Хули ответ смахивает на ответный вопрос? Ладно, неважно. Прежде чем Хёнджин успевает снова открыть рот, Феликс, истерично размахивая руками, начинает взволнованно лепетать: — Но мы не конкретно на тебя спорили! Мне просто нужно было поцеловать первого парня, который войдёт в класс и... неважно, кем бы он оказался. Ну и в итоге вошёл ты и... и вот... — Понимаешь, у меня не было выбора. Там дело в том, что... — едва ли не брызжа от перевозбуждения слюной, продолжает распинаться Ликс, в моменте думая лишь о том, чтобы не отхватить честно заработанных люлей и, кажется, вовсе не замечая существенно изменившееся выражение чужого побелевшего лица. Хёнджин молча выслушивает пылкую тираду, снова плещет в лицо холодной водой и утирает ладонью мокрый подбородок — чтобы не капало. Излагательный монолог превращается в поток быстротечной реки, где-то на дальних задворках сознания помелькивая тусклыми вспышками. — Вот, как-то так, — завершающая реплика и Феликс облегченно выдыхает. Почти смеётся. — Ты прости, пожалуйста. Я бы никогда, но... сам понимаешь, — смущённо улыбаясь, он виновато пожимает плечами. — Никогда, значит... — где-то на грани слышимости шепчет Хёнджин. До того тихо, что Феликс осторожно переспрашивает: — Что? — Нет, ничего, — парень натягивает на лицо, как видится Ли, до боли фальшивую улыбку, которая совсем ему не идёт, и, сунув руки в карманы чёрных классических брюк, принимает более-менее расслабленную позу. — Не переживай, всё в порядке. Феликс почему-то не верит. Только сейчас, беспокойно вглядевшись, Ли замечает: с парнем что-то не так. С каждым последующим мгновением его пристального внимания он всё больше убеждается — не ошибся. Не привиделось, не почудилось, не померещилось, не разыгралась галлюцинация. С Хёнджином действительно что-то было не так. Лицо, ещё несколько минут назад пылающее свежим румянцем, болезненно посерело. По какой-то неизвестной Феликсу причине систематично безразличные глаза парня заплыли неестественным блеском, природу которого разгадать он никак не мог. Оттенок сочного персика, распылённый по губам природным тинтом, — единственное, что в Хёнджине осталось прежним. Да. Ровно до того момента, пока он не поджал губы до их неестественного побеления. — Хёнджин, с тобой всё хорошо? Ты плохо себя чувствуешь? Бледный какой-то... Хочешь, принесу воды? — тут же забыв о чёртовой неуверенности, Феликс делает один шаг вперед и обеспокоенно тянет ладонь к чужому лбу. Однако прикоснуться не успевает — его руку неожиданно бережно перехватывают и уводят в сторону. — Я в порядке, не стоит. Хёнджин выпускает чужую ладонь из вялой хватки и, сделав пару неуверенных шагов назад, облокачивается спиной о стену. Внимательный, пронизывающий до самых костей, неотвратимо доводящий до тремора взгляд медленно, но верно пришпиливает Ликса к полу, заставляя сдуться, как тот легкий гелиевый шарик. — Сильно злишься?.. — тихо уточняет Феликс, опасливо заглядывая в чужие глаза. — Ну да, глупый вопрос, согласен. Прости, пожалуйста, Хёнджин... Абсолютная вина циркулирует по венам вместо крови, концентрируясь огненным сгустком где-то на уровне солнечного сплетения. Хёнджин чувствует себя использованным — Феликс это понимает. А кто бы не? Последней мразотой Ли не чувствовал себя ещё никогда. Не чувствовал? Ну, вот теперь почувствовал. — Хёнджин... — слабый шёпот — жалкая попытка себя хоть как-то оправдать. Но Хван не даёт — мягко прерывает: — Феликс, я не злюсь. Прекрати извиняться. Тот Хёнджин, который стоит с ним сейчас — мягкий, тихий, отчего-то не такой уверенный, как раньше, слегка растерянный, явно не совсем представляющий, как правильно поступить, но оттого не менее улыбчивый (Феликс голову даёт на отсечение — раньше никогда подобного не наблюдал) — совершенно не вписывается в то сложенное за годы константное представление о себе, что Ли окончательно теряется. Не понимает, как тот устойчивый параметр, который Хёнджин вдалбливал окружающим на протяжении нескольких лет — осыпая всех напропалую ледяным безразличием, подчеркнутой холодностью, откровенной незаинтересованностью в чём бы то ни было, вплоть до закономерного проявления своего неоспоримого превосходства, — сейчас опасно балансирует на грани, неуклюже шатается, грозясь вот-вот рассыпаться на кучу мелких, больше ничего из себя не представляющих осколков. Да кому он врёт? Это уже произошло, и что с этим делать, Феликс не имеет ни малейшего понятия. Только беспокойно топчется на месте, чувствует себя до жути виноватым. Вот ей-богу — сам себе бы хорошенько въебал. А Хёнджин — нет, стоит, ласково, немного грустно улыбается и, судя по всему, даже не думает распускать свои, определенно умелые, кулаки. Внезапно, где-то в далёких прослойках сознания, стрелой промелькивает мысль: Хван без заминки назвал его имя. Не томя, Феликс тут же решает её озвучить: — Погоди, ты... ты знаешь, как меня зовут?.. Нервно сцепив свои изящные пальцы, Хёнджин смущённо прикусывает нижнюю губу и уводит взгляд. — Ну я... Чан как-то упоминал. Он же вроде общается с кем-то из твоих друзей. То, что Феликс слышит об этом впервые, так ясно читается на его обалдевшем лице, что даже тот факт, что Хёнджин выглядит, как ходячее бисквитное искушение, наброситься на которое хочется до дрожжи в коленках, временно теряет свою актуальность. Какого ху... Глубокий успокоительный вдох. Пауза. — С кем? — А н-ну, не знаю?.. Я только твоё имя запоминал. Погрузившись в собственные мысли, Феликс не придаёт фразе особого значения. Нахмурившись, не замечает, как расширяются чужие глаза, как замирает грудная клетка, не пропуская в лёгкие кислород, как ровные зубы принимаются терзать и без того измученную губу. Через некоторое время, мысленно сделав пометку в обязательном порядке надрать одному из друзей зад (зуб даёт — вычислит предателя), Феликс вновь переключается на тихо стоящего и послушно ждущего рядом Хёнджина, который, в свою очередь, всё это время сверлил его голубую макушку неотрывным и каким-то непонятным взглядом, разгадать который Ли так и не смог (не успел). Пойманный с поличным, Хёнджин вдруг начинает суетиться: зачесывает густую шевелюру насыщенного оттенка тёмного миндаля своими невозможными, до неприличия длинными пальцами, рыщет глазами по полу, выпрямляется, как та натянутая струна, лихорадочно ища способ скрыть отчего-то горящее лицо. Несколько раз подряд кланяется — несмотря на то, что в США так вообще-то не принято, да и он, между прочим, старше — потихоньку пятится к приоткрытой двери, скомкано бормоча: — Я не обижаюсь, Феликс. Честно, не обижаюсь. Это ведь не такое уж большое событие, правда? — и тут же сам себе отвечает: — Правда. Ну и всё — нечего переживать. Кто в нашем возрасте не спорил на поцелуй, правда? — не даёт Феликсу и слова вставить, снова перебивает сам себя: — Правда. Ну и всё. Забудь об этом. Феликс не может не заметить, как тот едва не путается в словах, в последний момент успевая ухватиться за хвост сумбурно скачущих мыслей. Беспорядочный рой в чужой голове Ли ощущает почти физически. Хёнджин никогда раньше себя так не вёл: никому не позволял видеть себя таким… таким обычным — зардевшимся, потерянным, неспособным отразить любую атаку — будь то рукопашная схватка или словесная перепалка. А Феликс ведь даже не нападает. Что, чёрт возьми, происходит? Это точно тот самый Хёнджин, который ещё вчера без зазрения совести выкинул в мусорный бак любезно принесённый десятиклассницей обед из столовой? Или тот, кто пару дней назад в актовом зале, прямо во время кукольного спектакля, ошпарил щупленького пацанёнка ледяной репликой о том, что выглядит он как ободранный чалдон — всё потому, что тот, бедняга, совершил главную ошибку в своей жизни: захотел подружиться? Феликс тогда прозрел, еще полдня терпеливо успокаивая и обстоятельно доказывая несчастному, что у каждого свой собственный стиль, что Хёнджин не хотел его задеть (хотя в душе не ебал, так ли это было на самом деле, но отчаянно хотел в это верить), и что вообще — выглядит он заебись, сам бы такое носил. Ну, как говорится, если правда калечит, то пиздёж, в свою очередь, мастерски лечит. Феликс даже задумался о том, чтобы в мед поступить — у него несомненно талант, сам офигел. Да и пиздёж-то этот был — во благо! Сопли бедняги по всему туалету летали — вынужденная мера, ни дать, ни взять. Сейчас же это воплощение холоднокровного (ослепительно блядь прекрасного, чтоб его сука) дьявола стояло и робело, как та невинная пятнадцатилетняя школьница, не зная, куда себя такого охуительного подать. Всегда было ниже его аристократичного достоинства показывать себя застигнутым врасплох — так почему же сейчас он делает это перед Феликсом? И делает, кажется, неосознанно. Бесповоротно рушит устоявшийся образ мраморного, уверенного в себе идола (вполне себе контактного, оказывается!), открывая себя настоящего. Настоящего?.. Феликс безумно хочет в этом разобраться, потому что то, что происходит сейчас, пугает его не на шутку. Он не особенный, чтобы Хёнджин вот так — сходу — вываливал ему под ноги все свои карты, которые раньше всегда держал к себе лицом, показывая окружающим лишь однотипные «рубашки» своей до совершенства выстроенной личности. Какой бы дерьмовой не была ситуация. Никому было к нему не подступиться. А Феликс? Да кто он вообще такой? По ощущениям, так и вовсе бестелесный призрак. Такой же, как и все, среди множества одноликих прилипал, от которых у Хёнджина не было отбоя. И почему он его всё ещё не долбанул? Феликс ведь далеко не первый, кто так наивно поверил в себя. Но все его предшественники, которым явно повезло меньше, отходили после мгновенья показного героизма с холодным компрессом на своей расквашенной физиономии. И, к слову, невезучими чаще всего оказывались именно представители мужского пола. Девушки же получали «от ворот поворот» исключительно в словесной, но оттого не менее безапелляционной форме. Так почему же?.. Уплыв на хлюпенькой байдарочке в безбрежную даль навязчивых мыслей, Феликс не сразу замечает, как Хёнджин, тихонько выскользнув за дверь, оставляет его в одиночестве. Тут же спохватывается и, грязно выругавшись, вылетает из туалета следом. — Хёнджин, подожди! — нагоняет и решительно вцепляется в чужую руку. — Подожди, пожалуйста. Послушно остановившись, Хван некоторое время наблюдает, как Феликс молчаливо переминает пальцами мягкую ткань его рукава, а затем, усмехнувшись, осторожно — вместо того чтобы оттолкнуть — накрывает его руку своей. — Что-то ещё? — Да. То есть нет! То есть... — измученно выдыхает, уже готовый с чувством разрыдаться. — Я просто хотел кое-что спросить у тебя. Хёнджин вопросительно приподнимает брови и склоняет голову вбок. — Спрашивай. — Почему ты... — сглатывает. — почему ты снисходителен ко мне? — Снисходителен? — Ты позволил. — Позволил что? Нет, он точно издевается! Феликс прикрывает глаза, сглатывает, и на выдохе резко выпаливает: — Ты позволил себя поцеловать. Какое-то время Хёнджин молчит. Напряжённо что-то обдумывает, и Феликс душу дьяволу готов продать, дабы узнать, что именно. Хук слева или лучше всё-таки справа? — Я просто не ожидал, вот и всё. — Но ты мог... — Феликс, послушай, — лёгким движением он откидывает с глаз лезущую прядь. — Давай просто забудем, ладно? Нам же не по десять лет. Ты затупил, я затупил, мы оба затупили, так что давай просто не париться? И всё бы ничего, только... Только забывать Феликс ничего не хочет. Это был самый приятный, самый страстный, самый жадный, самый экстазный поцелуй в его жизни — тот, который он не забудет даже под дулом крупнокалиберного пистолета. До трясущихся коленок и печного жара в груди. До повышенного головокружения и полной потери ощущения реальности. Феликс не забудет. Даже если сейчас они, всё разрешив, разойдутся каждый в свою сторону — Феликс будет помнить. Будет просыпаться ночью — в липком поту, с растёкшимся по всему телу неконтролируемым жаром, фантомно ощущая на своих губах мягкие губы Хёнджина. Будет сходить с ума от желания повторить это еще раз, и ещё раз, и ещё... Целовать до бесконечности. Щёки вспыхивают — Феликс спешит опустить голову, бесцельно блуждая взглядом по полу. Не знает, что сейчас сказать. Точнее, он знает — по хорошему стоит безоговорочно согласиться, ведь Хёнджин вообще-то делает ему большое одолжение — но что-то внутри, такое липкое и упёртое, не даёт скребущим глотку словам выбраться наружу. Хёнджин молчание парня воспринимает по-своему. — Согласись ведь, что это лучшее решение, — он аккуратно высвобождает свою руку из цепкой хватки и немного отходит назад. — Феликс, иди умойся, тебе полегчает. И, я прошу, прекрати себя накручивать. Обворожительно улыбнувшись, он уводит глаза и поспешно скрывается за ближайшим поворотом. Феликс ещё некоторое время безотрывно пялится брюнету вслед и, удручённо вздохнув, возвращается в уборную. Ему действительно нужно прийти в себя и немного подумать.

🪐🪐🪐

От гуляющих по классу гаденьких шепотков Феликсу становится дурно. За те десять минут, что он сидит за своей излюбленной последней партой, чего только о себе уже не услышал. Приятного и не очень. Откровенно признаться, второго всё-таки было значительно больше. Они сливаются в монотонный гул, который с каждой минутой стремительно нарастает, практически заглушая голос преподавателя. Если бы взгляды умели испепелять — вместо парня здесь была бы одна большая, прожжённая до пепла дырка. Бесят. Обсудить, что ли, больше нечего? Хотя, если уж совсем откровенно, сегодняшний эпизод как раз-таки вышел из разряда «обсуждаем следующие пятнадцать лет». Блять. Феликс с досадой поджимает губы, виновато косит взгляд на Хёнджина, но считать хоть какие-то эмоции с его вновь непроницаемого лица уже не выходит. Хван безучастно разглядывает надписи на доске, не удостаивая вниманием ни его, ни кого-либо ещё в кабинете. Внезапный стук указки по столу, отразившийся гулкой долбёжкой где-то внутри черепной коробки, заставляет дёрнуться всем телом. — Так, я не поняла! — прикрикивает мисс Блэк. — А ну-ка замолчали все. Немедленно! Под гневным взглядом преподавателя, явно не предвещающим ничего хорошего, голоса в классе постепенно стихают. — Молодые люди, что вы себе позволяете? — обращается мисс Блэк ко всем присутствующим, возвращая указку на место. — Что такого интересного вы обсуждаете, что я уже в который раз вынуждена затыкать вам рты? В который раз?.. О, нет. Их ведь не было почти двадцать минут. Феликсу страшно даже вообразить, что творилось в кабинете всё это время. Ох и натворил он, конечно, делов. Нет, Чонин, всё-таки редкостный козёл. Феликс запомнит и отомстит. Обязательно отомстит. Тем временем какой-то огузок со второй парты зачем-то решает воспринять риторический вопрос преподавателя буквально: — Мисс, да тут у нас такое!.. — и, прежде чем рука соседа по парте успевает впечататься ему в рот, — взволнованно выпаливает: — Хван с Ли прямо посреди класса засосались! В кабинете моментально наступает гробовая тишина. Лицо каждого из присутствующих достойно картины какого-нибудь Репина. Никто, кажется, даже не дышит. (Ух, а способ-то рабочий!) Что ж, если говорить кратко — будь у Феликса сейчас в руках пулемёт, — от инвалида индивида, одарённого изумительной, потрясающей, феноменальной тупостью, осталась бы лишь горстка унылого, серого пепла. — Ну, поцеловались и поцеловались, — между тем флегматично подмечает учитель. — И это всё? Тот самый, ранее упомянутый, огузок отчего-то моментально скуксивается, практически полностью съезжая куда-то под парту. — А, н-ну, так-то, в принципе, да, но... но там оно всё как-то... м-м... — опустив глаза, он что-то неразборчиво бубнит себе под нос, в конце концов затихая. — В таком случае, если это единственная причина всеобщего восторга, то я предлагаю вам обсудить её после занятия, — вздыхает преподаватель, снисходительно качая головой. — А вообще, раз уж на то пошло, — делать это не совсем тактично. Грузная тишина обрушивается на двадцать восемь рассредоточенных по классу и виновато опущенных голов. — Но, мисс, это ведь Хёнджин, — подаёт кто-то из учеников голос. — Он же... — А он что, не такой же человек, как и вы? — она кидает мимолётный взгляд на Хвана, глаза которого так удачно скрыты чёлкой. — Как думаете, он сейчас в восторге от вашего поведения? Выждав многозначительную паузу, мисс Блэк наконец приподнимает уголки губ. — Что ж, если с этим разобрались, тогда предлагаю вернуться к уроку, — говорит она, ловит благодарный взгляд Феликса и едва заметно кивает в ответ. — Сейчас мы с вами анализируем тренировочный тест, который вы писали на прошлом занятии, и оставшееся время повторяем тригонометрические функции, которые, для многих, судя по результатам, — больная тема. Глубоко вздохнув, женщина качает головой и берёт в руки несколько белых листов с распечатанными на них заданиями. Следующий час для Феликса проходит как в тумане — он на автомате решает задачи, системы, определённые и неопределённые интегралы, отвечает на вопросы, рисует графики и пишет на доске какие-то непонятные формулы, в то время как голова забита совершенно другим — целиком заполонившим разум и просочившимся во все щели воспалённого мозга. Например, одним холодным, недоступным и дьявольски прекрасным парнем, который абсолютно точно прячет в своём шкафу целую груду скелетов, и который так прочно засел в голове, что выскрести его из мыслей не получится даже при очень сильном желании. Да и Феликс очень сильно не уверен, что действительно захочет это делать. Время от времени он бросает тревожные взгляды на сидящего неподалёку Хёнджина, однако, вместо хоть какой-нибудь реакции от него, получает лишь ответные — не менее обеспокоенные — взгляды от парня, устроившегося с ним рядом. Бан Кристофер Чан — единственный человек, которого к себе подпустил Хёнджин. Уж каким таким магическим способом он влился в его небольшое и строго ограниченное комьюнити — для всех остаётся загадкой и по сей день на равне с улыбкой Мона Лизы. И даже там всё более-менее понятно. Кто-то утверждал, что знакомы они с детства, потому так и близки. Кто-то — что Чан по натуре своей Хёнджину подходит — такой же ледяной и отстранённый, неприступный. Оттого и спелись. Но эта теория рассыпалась на глазах моментально, когда Чан в очередной раз озарял всё вокруг своей дружелюбной улыбкой и глазами-щёлочками, готовый прийти на помощь даже случайно проползающей мимо гусенице. В общем, под негласно наклёпанную характеристику, в отличие от Хёнджина, он ну никак не попадал. Как там говорят? Противоположности притягиваются? Факт. Кто-то вообще предполагал, что они сводные братья, но в эти бредни очередного сумасшедшего Феликс предпочитал не верить. О том, что сам уже перелопатил весь интернет в поисках любой открытой и закрытой информации о Хёнджине — он предпочитал молчать. Тихо. Смиренно. В тряпочку. Тем временем Бан Чан, в отличие от Феликса, взгляда своего ничуть не смущался. Раз за разом он уверенно проходился глазами по всем видимым участкам его тела, будто оценивая. Как-то неопределённо поджимал губы, не давая Ликсу понять, доволен ли увиденным или, напротив, разочарован. Понять, злит его подобного рода внимание или всё-таки больше пугает, Феликс так и не смог. Чонина (того самого козла), всё это время бесконечно дёргающего его за рукав, парень так же намеренно игнорировал. Пусть знает. Минута. Три. Пять. Десять. Время тянулось, как та беременная улитка (она, кстати, была быстрее). Да сколько можно? Спасительный звонок, внезапно отдавшийся в ушах пронзительной трелью, выдворил Феликса из полузабытья моментально. Лихо взметнувшись, он одним махом закидывает тетрадь с пеналом в рюкзак и едва не спотыкаясь о ряд таких же стоящих рюкзаков, под десятками внимательных взглядов вылетает из класса. Джисон схватить друга за капюшон толстовки тоже, к сожалению, не успевает (там оставался всего сантиметр...), поэтому, тяжко вздохнув, он окидывает хмурым взглядом флегматичного Хёнджина, неторопливо собирающего принадлежности в сумку и раздосадованно прищёлкивает языком. Трусливо сбегая от нежелательных расспросов, Феликс, едва не выплюнув лёгкие, заворачивает за угол школы, где уже через пару минут начнут собираться курильщики. Скатывается по стене, усаживая свою задницу на холодный асфальт, и откидывает голову на стену. Закрывает глаза. Нужно передохнуть, иначе раньше времени взорвётся далеко не Хёнджин. За весь урок парень на Ликса, к слову, так больше ни разу и не взглянул. Переступив порог кабинета, будто и вовсе забыл о его существовании, вернувшись в привычное амплуа хладнокровного хартбрейкера. Было ли Феликсу неприятно? Было. Было ли обидно? В какой-то степени — определённо. Был ли он разочарован? Разве что в самом себе. Что сказать — сам виноват. А потому реакция Хёнджина на всё то произошедшее сегодня по его вине дерьмо Феликсу была абсолютно понятна. И он в который раз был готов отъебашить себя лежащей неподалёку срубленной веткой. Феликс во всём обвиняет Чонина, но с течением времени всё чаще задумывается о том, что сам виноват ничуть не меньше. Спор-то был по обоюдной инициативе. И голова у него на плечах не только для того чтобы красить её в дикие цвета. Ли почти стонет от безысходности, хотя, казалось бы — всё ведь вполне себе неплохо: он объяснился, уже сотню раз извинился (причем как мысленно, так и вслух), и Хёнджин вроде как и не обижается вовсе. Отнёсся по-человечески, где-то перевёл в незамысловатую шутку, где-то успокоил (причём, по идее, должно было быть наоборот), не раз повторив, что всё в порядке. Улыбался. Только вот Феликс где-то глубоко-глубоко внутри чувствует: что-то, чёрт возьми, всё-таки было не так. Объяснить он это не может — ни себе, ни тем более кому-то ещё. Просто знает. Просто ощущает на каком-то ментальном, неуловимом уровне. Мамочки, ну вот и что теперь делать?

🪐🪐🪐

Выловить Феликса, когда тот уже почти успел захлопнуть дверцу туалетной кабинки, друзьям всё-таки удаётся. Схватив за шкирятник, Джисон заволакивает его в угловую, куда следом моментально втискивается и Чонин. — Эй! — громко возмущается Ликс, в ответ тут же получая два суровых взгляда. — Ну чего? — И долго собираешься от нас бегать? — Хан складывает руки на груди. — Да кто бегает-то... — мямлит Ликс, опуская глаза. — В туалет просто сильно хотел, вот и всё. — Ты эту лапшу, знаешь, кому вешать будешь? — вторит Джисону Чонин. — Да ты-то хоть заткнись, — буркает Ли. — Между прочим, из-за тебя всё. — Не понял, — вскидывает брови Ян. — А я тут при чём? — Ага, а поспорить чья идея была? Моя, что ли? — Ну и что с того? — цокает языком парень, закатывая глаза. — Кто тут из нас яро доказывал, что не слабак, не трепло и что вообще сам чёрт ему не брат? Тоже я, что ли? — А нефиг было меня провоцировать! — щетинится Ликс, злобно смотря другу в глаза. Того и гляди — кинется. — Воу-воу, обороты сбавьте, — вклинивается Джисон, в примирительном жесте поднимая ладони. — Ещё давайте подеритесь тут. Феликс угрюмо супится, сунув руки в карманы толстовки. Облокачивается спиной на тонкую перегородку и демонстративно отворачивается. — Хэй, ты чё такой агрессивный? — закинув локоть тому на плечо, Хан слегка подаётся вперед в попытке заглянуть в чужие глаза. — Радоваться надо. — Это чему, например? — глухо бормочет Ликс. — Ну как это? Рожа твоя нетронутая, не отмудоханная. Считай, куш сорвал в лице своего целого лица, — громко ржёт друг. — Очень смешно, — надув губы, булькает Ликс. — Вы хоть иногда умеете побыть серьёзными? Тут же приняв донельзя деловой вид, Джисон солидно прокашливается и с не менее серьёзным ебальником скандирует: — Да, сэр. Несомненно, сэр. Предлагаю обсудить крайне важный, я бы даже сказал, экзистенциальный вопрос: кто к кому в итоге прилип, как банный лист ко... рту?.. — Прошу прощения — кто с кем вступил в акт оральной синхронизации, — где-то рядом тихо прыскает в кулак Чонин. — Лично я, как независимый наблюдатель, заметил: ни вы, Ли Феликс, ни Хван Хёнджин были совершенно не против скоординированного сцепления мышечных ротовых органов. Пару раз тупо хлопнув глазами, Феликс плотно смыкает губы в попытке не заржать на весь туалет и на всякий случай прикрывает рот ладонью. — Не быть тебе философом, Джисон, ой, не быть, — качает головой парень. — Вот именно поэтому кончай выёбываться и давай рассказывай. Тяжело вздохнув, Феликс наконец сдаётся. Подробный рассказ со всеми красочными деталями и любопытными нюансами занимает у него около десяти минут. Каждое новое предложение, вылетающее из уст Ли, заставляло лица друзей вытягиваться с всё сильнее, выразительнее, а глаза экспоненциально расширяться. В общем, если говорить простым языком: в системе их головной операционки произошел системный сбой. — То есть это... это как это... — всё никак не мог вкурить Хан. — Он просто ушёл?.. Ушёл и всё?.. — Ну да. — А перед этим сказал, что всё в порядке и, прости Господи, улыбался? Не скалился, а именно улыбался?! — хлопал глазами Чонин. — Попросил себя не накручивать? — Успокаивал?! — Даже не треснул хотя бы разок? Ну, чисто для вида, там, я не знаю... — Я же только что сказал, — скептически выгнул бровь Феликс. — Да и он так смущался, что... — Сму... сму... Чего делал?.. — тихо переспросил Джисон. — Смущался. Сдавленные смешки, которые парни сначала всячески пытались проглатывать, уже через несколько мгновений переросли в дикий, истеричный, неконтролируемый гогот. Феликс, впрочем, их реакцию прекрасно понимал, поэтому лишь стоял и терпеливо ждал, когда друзей чуток попустит. Не попускало. Красные, мокрые, потные, держась за животы, они продолжали громко хохотать, пугая всех тех несчастных, кто осмеливался войти в туалет. Едва начинало немного отпускать, парни поднимали расфокусированный взгляд на безэмоциональное лицо Феликса, терпелка которого методично себя исчерпывала, и снова пускались во все тяжкие. — Да хватит уже! — в конце-концов гаркнул тот. — Знаю я, знаю! — Чувак... — Чонин откашливается и, коротко гоготнув, окончательно приходит в себя. — Ты это.. нить разговора нашего, случайно, не потерял? Мы тебя про Хвана спрашивали, а не... — А я про него и ответил, — прерывает на полуслове Феликс. — Уверен? — Да. — Точно? — уточняет Джисон. Ну так, на всякий случай. — Я тебя сейчас в унитазе утоплю. — Хах, ладно-ладно, — поднимает руки тот, всё еще слегка посмеиваясь. — Я вот только одного тогда не понимаю, — на два устремлённых на него вопросительных взгляда, парень отвечает лаконично: — А какого, собственно, хуя? — Вот, кстати, да, — поднимает вверх указательный палец Чонин и растягивает губы в заговорщицкой улыбке. — А может у Хёнджина есть тайный брат-близнец? Как думаете? Минутное молчание. — Йена, пойди подыши, — прочищает горло Джисон. — Туалетные пары на тебя плохо влияют. — Ой, да иди ты в сраку, — прописывает тому пендель Ян. — Да хватит вам! — прикрикивает Феликс, чувствуя, как тело мало-помалу наливается глухим раздражением. — Вы оба вот вообще нихуя сейчас не помогаете! Злобно толкнув дверцу небольшой кабинки, парень протискивается наружу. Взъерошивает волосы и, прикрыв глаза, сокрушенно вздыхает. — Он вообще, считайте, никак не отреагировал, — Ли откидывает голову назад, эмоционально всплескивая руками. — Во-об-ще! — трёт пальцами веки и страдальчески стонет. — Хуйня какая-то. Выйдя следом, Джисон задумчиво прикусывает губу, отсутствующим взглядом прожигая в спине Ликса дырку. Думает. Мысль, неожиданно вспыхнувшая в его голове, заставляет Хана медленно вобрать в грудь воздуха и расширить глаза. — Чувак... — выдыхает он, — я, кажется, понял, как эта хуйня называется. Обернувшись, Феликс вопросительно вскидывает бровь. — А у неё что, есть название? — Есть. — И какое же? Недолго думая, Джисон с уверенностью изрекает: — Влюблённость.