Казус Белли

      Как только за бортом мелькну́ла перечёркнутая вывеска дорожного знака «Комсомольск-на-Амуре» Ира с обречённой тяжестью в груди обнаружила, что ей совершенно не стало легче. Однообразные дальневосточные пейзажи более не радовали глаз, теперь они казались ей блеклыми и преследующими, напоминающими об у́жасах прошлой ночи.       Висевшее в салоне внедорожника напряжение и вовсе не имело шанса на разрядку – Решетникова неестественно обездвижено сидела спереди, вцепившись пальцами в сумочку, слишком серьёзный Лиховцев мучительно-устало вздыхал, не позволяя себе расслабляться. Юра с жеманной беззаботностью откинул голову в подголо́вник и прикрыл глаза, но исподтишка посматривал на Иру, забившуюся в угол противоположной двери. Его рука нарушала границу её пространства, словно невзначай касалась женской ладони, которую Ира тут же выхватывала, демонстрируя напускную неприступность.       Согрев холодное стекло двери тёплой щекой, девушка до тошноты следила за бегущей линией дорожной разметки, позволяя тонким дорожкам слёз пробиваться от ярких вспышек мелькающих воспоминаний. Мрачные мысли о случившемся не давали спокойно вздохнуть. Мимолётный порыв махнуть рукой и дать себе заглушить болезненный душевный стон оборачивался новой волной гнетущих раздумий о будущем, которое теперь представлялось ей исключительно в контрастном монохроме. Человек способен привыкнуть ко всему, именно так думала Красовская, когда не могла прийти в себя после покушения. Вернись она домой, попыталась бы пережить это сквозь слёзы и страшные сны. Но когда на неё как из ушата вылили откровение про отца, девушка сгинула в водовороте кипящих перипети́й судьбы, которые считала ничем иным как проклятием. Подумать только, новоявленный отец, не успевший даже попытаться хоть как-то оправдать своё безвестное отсутствие и спросить разрешение на присутствие в её жизни, начал с ходу диктовать свои дикие условия и требовать покорности. Неискушённая в бандитских делах девушка ощутила себя бесповоротно втянутой в их чёрные схемы. Чтобы адекватно уразуметь свершившееся, ей нужно было время. Много времени.       Задремавшая Ира легонько дёрнулась, не ощущая под собой убаюкивающую вибрацию. Машина стояла на песочной обочине дороги, мигая аварийной сигнализацией. Девушка вышла на улицу и потянулась, разминая затёкшие ноги и спину. Лиховцев присел у переднего колеса с водительской стороны, предварительно раскачав его грубым протектором ботинка.       – Долго ещё до Хабаровска? – сухо спросила она у мужчины.       Паша поднял сдержанный холодный взгляд:       – Часа два, не меньше.       Ира скользнула глазами через высокую крышу внедорожника. Реше́тникова прижалась к левому крылу машины и широко раскрыла сумочку, в которой с шумом что-то искала, перебирая содержимое.       – Юр, сигареткой не угостишь? – с хрипотцой средних нот спросила женщина, обратившись к курящему неподалёку Крабу.       Мужчина со скрываемым неудовольствием приблизился и протянул ей раскрытую пачку, из которой Решетникова с завидной ловкостью тонких пальцев вытянула сигарету. Она тут же принялась проворачивать колёсико зажигалки, которая никак не вырабатывала искру.       – Ну, давай же, рожай быстрее, а! Чёрт! Чёрт тебя дери! – недовольно цокнула, предпринимая очередную бесполезную попытку зажечь сигарету, и судорожно затрясла зажигалку, сжатую в кулаке, до пузырения газа в прозрачном резервуаре.       Краб без излишней галантности с сухой взаимопомощью единожды щёлкнул своей металлической зажигалкой перед её губами, зажавшими сигарету, и отвернулся, выпрямив спину.       Решетникова с упоением затянулась и обольстительно облизала губы, вскинула ногу, худощавое колено которой было не прикрыто тканью короткого платья с леопардовым принто́м; широко улыбнулась, призывно растянув низкий блаженный стон. Она выгнула спину, упёрлась ладонью в капот и выпустила остатки дыма вверх над собой.       Иру с омерзением передёрнуло от душного флирта матери, которая, казалось, вовсе не переживала о чудовищном инциденте с дочерью, когда прилюдно накинулась на неё с благим матом. Девушка гневно фыркнула и отвернулась, скрестив руки на груди. Её терзали бушующая ревность и обида за то, что она была вынуждена нести на себе бремя того беспросветного несчастья, которое свалилось ей на голову снежным комом. С новой силой нагрянувшее осознание того, что она всеми была предана и по́прана, навеяло жгущий глаза слёзный по́лог.       – Как же хорошо, а! – от яркого солнца мать Иры сморщила свои накрашенные глаза и с упоением втянула воздух носом, стряхнув длинным красным ногтем пепел с сигареты. – Я ведь полгода бросала, держалась, а тут вот взяла и закурила, – вскинула голову и втянула нарумяненные щёки в очередной жадной затяжке.       Юра с нескрываемой тенью раздражения посмотрел на неё, удивляясь отвлечённости тематики разговора, словно Решетникову вовсе не тяготило фактическое положение дел.       – Что, презираешь меня, да? Думаешь, как я так могла поступить?       Юра сосредоточился на поникшей фигуре Иры, не находя себе места от её душевных метаний, и тяжело вздохнул, уперев руки в пояс.       – Это не моё дело, – холодно произнёс Олейников и перевёл глаза на собеседницу, сведя брови к переносице. – Это касается только вас с Ирой, и только вы вместе сможете разобраться с этим.       – Да, а в чём тут разбираться? У нас никогда не получалось ладить, – женщина поднесла сигарету к губам и нервно усмехнулась, её светлые глаза беспокойно забегали по собеседнику. – Про отца она теперь знает, а психи её пройдут, плавали, знаем! – с болезненным смирением отмахнулась женщина, поведя плечом.             Краб закинул запястье на ре́йлинг крыши внедорожника и кивнул женщине приподнятыми бровями, стянувшими продольные разрезы морщин лба.       – Просто нужно дать ей время прийти в себя, на неё свалилось слишком много всего и сразу. И именно поэтому Ире нужны Вы, её мать, – откинул докуренную сигарету на асфальт проезжей части. – Та маленькая Ира внутри неё до сих пор ждёт маму.       – А кто даст время мне? – с возмущением фыркнула Решетникова, выпустив уголком губ очередной клуб дыма. Одной рукой она прикрыла живот, а вторую, с зажатой между пальцами сигаретой, вскинула в аргументе. – Кто пожалеет меня? У меня тоже жизнь не сахар была! Только у неё в отличие от меня ещё есть реальный шанс изменить свою жизнь и она будет полной дурой, если не воспользуется им!       Красовская обернулась на нервический смешок матери, но пересеклась глазами с встревоженным взглядом Краба, виноватым и покорным. Она тут же выдохнула до предела и надменно отвела голову в сторону. Сделав шаг, Ира стремительно перепрыгнула через кюветную канаву и снова зачем-то обернулась на мать и Юру, желая, чтобы на неё обратили внимание.       Олейников сразу же оторвал руку от крыши и спешно обошёл машину:       – Ир, там крутой спуск, аккуратнее, – приблизился к отве́сному краю кювета и намеревался последовать за ней. – Ты в туфлях, давай я помогу.       – Уж как-нибудь обойдусь! – зло фыркнула Ира в ответ, еле-еле устояв на ногах в неудобной обуви.       Острые шпильки туфель утопали в влажной земле, высокая густая трава подлеска скрывала рытвины и валяющиеся ветки. Краб вздохнул и занёс ладонь на шею, с досадой покачав головой. Ему не оставалось ничего, кроме как со смирением наблюдать за Ирой, исчезающей из его поля зрения.       – Ты плохо знаешь её, если думаешь, что в этой истории она белая и пушистая девочка-припевочка, – выдохнув сквозь зубы, цокнула Решетникова, бесчувственно махнув вслед дочери рукой с сигаретой.       Женщина моргнула, сокрыв под размалёванными веками проступающие слёзы отчаяния, и тихонько хлюпнула покрасневшим носом.       – А кто в этой истории Вы? – Юра обернулся к ней и глубокомысленно хмыкнул. – Уж точно "уста с мудрость раскрывать и не есть хлеба праздности" не про Вас. Время разбрасывать камни уже прошло. Не время ли их собирать?       Решетникова вытянула губы и оценивающе вскинула брови, задумавшись над неоднозначными словами Краба. Она выдохнула приоткрытым ртом и с очевидным одобрением кивнула.       – Теперь я понимаю, что она в тебе нашла, – беззлобно цокнула и метко откинула бычок. – И всё же сейчас ей нужен ты, Юра, поверь мне.       Краб сощурил глаза от ветра и задержал пристальный взгляд на Решетниковой. Изящным движением носка джинсовой босоножки на высокой танкетке она втоптала потухший фильтр сигареты в песок и рвано вздохнула от напряжения.       – Береги её, она всё равно никого другого не подпустит к себе!       Не дождавшись ответа мужчины, Решетникова распахнула дверь внедорожника и устроилась в пассажирском кресле, отчего Лиховцев, вернувшийся за руль, недовольно и громко прочистил горло, поправив рукой зеркало заднего вида.       Олейников молчаливо согласился на просьбу матери Иры и в усталом томительном отчаянии вскинул голову к небу, уперев руки в пояс, чем приподнял края своей кожаной куртки.       Когда Ира убедилась, что её не видно с дороги, тут же в изнеможении прижалась спиной к молодой берёзе и не сдержала на губах болезненный всхлип. Спрятала лицо в ладонях и глухо простонала, позволяя себе высвободить неистовый шквал удушающих эмоций. В шуме ветра, до сухого скрипа качающего высокие кроны и косматые стволы деревьев, Красовская потеряла счёт времени. Она так бы и стояла в молчаливом душевном декада́нсе, однако до неё донёсся взволнованный голос Краба. Красовская вздохнула и неторопливо вышла из-за пышных лап густой ели.       – Не ори, я не глухая! – с неутолимой злобой процедила Ира, направившись к машине.       – Ир! Ты вообще как? – Олейников сравнялся с ней, но из уважения к её физической неприкосновенности, единственной оставшейся и пока что не отнятой у неё возможности свободно распоряжаться собой, не позволил себе одёрнуть за руку.       Девушка обездолено обняла себя за предплечья и высокомерно посмотрела на мужчину:       – Лучше всех!       Краб терпеливо вздохнул и на секунду прикрыл глаза, остановившись.       – Как бы там ни было, нам всё равно нужно обо всём поговорить, – Юра следовал за девушкой, которая ускорила шаг, штормящий её от неустойчивой обуви. – Мне это нужно так же, как и тебе.       Ира злорадно хмыкнула и резко обернулась, сделав пару шагов спиной вперёд.       – Раньше нужно было разговоры разговаривать, Юр, а не… – под хруст ветки, скрытой в траве, девушка оступилась при люфте задника ту́фли на высоком остром каблуке, утонувшего в топкой почве, и громко вскрикнула, всё же удержавшись от падения благодаря Юре, который придержал её за талию, не дав упасть.       Красовская шикнула от резкой распирающей боли в голеностопном суставе. Безжизненные глаза безвольно заблестели в слёзной дымке от очередного накатившего ва́лом осознания всего произошедшего, апогеем которого стала травмированная нога, словно весь мир был против её ментального и физического благополучия - злой рок преследовал её буквально на каждом шагу.       – Больно, Ир? Подвернула? – Краб присел перед ней на корточки и коснулся тёплой ладонью ноющей лодыжки.       Ира в гневе вздорно топнула ногой и громко фыркнула от боли.       – Щекотно! – ядовито выплюнула, шмыгнув носом, и резко развернулась, намереваясь продолжить путь к машине.       Подвёрнутая лодыжка садни́ла от каждого виляющего движения, выводящего из равновесия, которое с трудом удавалось удерживать по вине высокой шпи́льки. Красовская через боль переставляла повреждённую ногу, не ступая на неё в полную силу. Юра вздохнул и приблизился к девушке, предвосхищая её крик, но, долго не раздумывая, подхватил на руки, не давая Ире возможности оттолкнуть себя.       – Поставь меня! Быстро! Я и сама дойду, – надломлено пропищала Ира, сдерживая слёзную резь, растрогавшись его заботой. – Не маленькая! – горделиво вздёрнула подбородок и отвернулась, но обвила мужскую шею рукой.       – Я же вижу, что тебе больно, – многозначительно прошептал Краб низким голосом, не скрывая в глазах ласкового блеска. – Позволь помочь тебе, Ир.       Красовская ощутила на щеке его тёплое дыхание и тихо всхлипнула, хлопнув ресницами, чтобы сдержать влагу в глазах. Она могла сколько угодно проявлять внешнюю поведенческую агрессию, форси́ровать мысли о презрении и обиде, но отрицать, что её тело до последней клеточки на инстинктивном уровне тянулось к Юре, было просто бессмысленно.       – Как твоё плечо? – скупо спросила она, указав глазами. – Больно?       Краб легонько вскинул руки, крепко держащие Иру, и опустил к ней зачарованный взгляд.       – До свадьбы заживёт, – лишь бросил в ответ, на долю секунды исказив губы в беззаботном смешке́, вселившем в девушку светлую надежду на то, что беззвёздная ночь души будет изгнана исцеляющим светом утренней звезды.       Оставшийся путь до внедорожника они провели в молчании. Их взгляды снова встретились, когда Краб остановился у машины. Тень выпытывающего извинения коснулась его лица – разгладились морщины, привычно холодные пепельные глаза не источали расчётливого изощре́ния, пропало напряжение в линии губ. Ира с печальной надеждой всматривалась в его черты, находя в немом посыле не иссякшую нежность и небезразличие. Даже уверенно встав на ноги, девушка не смогла оторваться от его серых глаз, пронзительно кричащих о привязанности и влечении. Юра открыл перед Ирой дверь, а последняя поспешила сесть в салон, однако до последнего продолжала смотреть на него, ощущая, как весь песок обид и невзгод просачивается сквозь пальцы, когда он рядом.

***

      – На Приморской вот тут остановите мне, пожалуйста, – впервые за всю дорогу подала голос Реше́тникова, указывая на автобусную остановку.       По этому адресу жила её давняя подруга, которая, вероятно, будет рада непрошенной гостье куда сильнее, чем родной старший брат, до сих пор не вернувшийся в город. Женщина знала, что ей лучше оставить дочь в покое и перекантоваться в гостях, чтобы выждать конец острого периода эмоционального кризиса, её, а заодно и своего.       Когда машина остановилась в узком дворе хрущёвки, Ира с прощальной пустотой в глазах вдруг посмотрела на Юру, который выпрямил спину в готовности последовать за девушкой.       В темноте коридора квартиры было невыносимо тихо, точно в склепе. Красовская небрежно откинула туфли и устало прижалась к стене, прикрыв глаза.       – Ир, – ласково позвал её Краб и приблизился, невесомо коснувшись хрупкого предплечья. – Скажи хоть что-нибудь. Не молчи.       Она лениво повела плечом, чтобы сбросить мужскую руку и обратила к нему заплаканные глаза, измученно протянув:       – Почему ты не сказал мне правду?       Олейников поджал губы и пону́рил взгляд, дёрнув выступающими желваками. В тяжёлом виноватом вздохе он всё с тем же уважением к её физической независимости прижался к противоположной стене длинного узкого коридора ровно напротив девушки.       – Я хотел уберечь тебя от этого. Я ведь почти сразу понял, что Джем твой отец. Сначала заметил ваше сходство, когда мы поехали в Комсомольск за Сашкой. Ты тогда разговаривала слишком дерзко, а его это всего лишь развеселило. Подумал, быть такого не может, но, когда ты рассказала о кавказцах и о разрезанном свидетельстве о рождении, всё встало на свои места. Он Евгений, ты Евгеньевна. Фото матери у гостиницы «Дзёмги» в Комсомольске в семидесятом, Джем же тоже с того района. Ну и твой рассказ, что мать родила тебя в тайге, а потом сразу же посадили её мужика – первая взрослая хо́дка Джема была в том же семидесятом, – неторопливо произнёс Юра, хмурясь. Он сморщил лоб до появления морщин, на виске выступила вздувшаяся пульсирующая венка. – Залётные были просто разведкой от воро́в из России, которые хотели отжать у Джема Дальний Восток. Одним из рычагов давления они выбрали самое слабое звено, его дочь, не понятно, как они вообще про тебя узнали. Чтобы не терять время я решил, что будет правильнее увезти тебя из города и отсидеться на базе, пока ду́хов зачистят наши люди. Кислому нельзя было прогнуться, он должен был отстоять Хабару, поэтому кавказцам и так и так был бы конец. Но всё пошло не по плану.       Ира с опустошением и безнадёжной тоской внимательно слушала его бархатный голос, заставляющий верить в каждое произнесённое слово. Она поджала губы и устремила потускневшие глаза к мужчине, который со смирением ожидал её реакции.       – У тебя были свои планы на меня? Ты собирался использовать меня в своих целях? – с неестественным равнодушием спросила Ира, будучи выжженной губительным токсином жестокой реальности, свалившейся на неё слишком гу́сто и пря́но.       Краб молчаливо покачал головой в искреннем отрицании, которое было бесстрастно принято девушкой.       – И как долго ты собирался молчать об этом?       Юра сжал пальцами ребро правой ладони, которую от напряжения собрал в кулак, и гулко накрыл его левой ладонью, пристыженно втянув щёки до острой линии скул. Поджал губы и испустил тягостный вздох.       – Я… до последнего бы, Ир. Я бы тянул время до последнего, чтобы ты прожила лишний спокойный день, а я вместе с тобой, – хрипло произнёс он, сглотнув и подняв глаза в пылком откровении.       – Похоже, это конец, Юр, для всего? – с дрожью и сожалением в поникшем голосе спросила Красовская, её исказившееся болью лицо скривилось в безнадёжном унынии. – Для нас?       Он оторвал спину от стены и стремительно сократил расстояние между ними.       – Ир, прости меня за это, – тёплые мужские ладони нежно коснулись лица девушки. – С нами могло произойти непоправимое, но не произошло, а это значит, нам дан шанс, возможность, называй это как хочешь. Жизнь сводит нас раз за разом, связывает всеми происходящими событиями, и я как никогда уверен, что хочу быть с тобой что бы ни произошло, – девичьи щёки заблестели от слёзной влаги, Ира тихонько всхлипнула и задрожала.       Она молчаливо подалась вперёд и без раздумий и мучительных терзаний прижалась к груди Краба, желая найти успокоение в его объятиях. Мужчина накрыл хрупкие вздымающиеся от горьких всхлипов плечи руками, уперевшись подбородком в мягкую взъерошенную макушку, источающую совершенно чужой тяжёлый аромат, совсем не похожий на её привычный и чистый – карамельный, который он навсегда затесал в своей памяти. Красовская более не плакала. Отчего-то рядом с Юрой, которого она горячо любила, но боялась себе в этом признаться, было спокойно и уютно. Была полная уверенность, что она найдёт в себе силы пройти путь через беспроглядный туман, сгущающийся под её ногами, если он будет крепко держать её за руку. Олейников нежно поцеловал девушку в висо́к и провёл рукой по внутренней стороне длинных волос, коснувшись шеи. Тёплое мужское дыхание достигло мочки уха, скулы. Ира издала томный вздох и прикрыла глаза, до сих пор не найдя повода на сопротивление.       – Я останусь? – умоляющий шёпот взрастил в девушке нижайший животный инстинкт, разлившийся горячей волной по животу.       Юра склонился ближе и прикоснулся влажными губами к покрывшейся мурашками женской шее, не став дожидаться её ответа; тело безмолвно отвечало само за себя. Девушка закусила губу и подавила протяжный стон губами, но выпрямила руки вдоль тела и до боли вжала пальцы в ладони, чтобы не теряться в чувственном мираже. Под гнётом пепелища её разрушенного мира, где ничего более не будет прежним, Красовская отпрянула от трепетного исступления и встряхнула головой, отведя лицо в сторону.       – Нет, ты не останешься, – резко прервала его, зная, как далеко они могут зайти. Ира горделиво упёрла руку ему в грудь и твёрдо покачала головой, чтобы устоять от соблазна. – Я хочу побыть одна. Мне нужно время, чтобы всё обдумать. Уходи, пожалуйста.

***

Неделю спустя

      День за днём Ира безуспешно пряталась от навалившихся на неё бед в банальности ежедневной рутинной кругове́рти. И давалось ей это куда тяжелее, чем она представляла себе изначально.       Просыпаясь, она первым делом возвращалась к произошедшему. К обеду день становился солнечным и полным надежды. А к вечеру точащие фундамент ве́ры волны паники девя́тым ва́лом накрывали её с головой, обезоруживая пронизывающим хо́лодом и трагичной неминуемостью.       Сначала она долго и упорно проигрывала в голове хроноло́гию сцен, устанавливала логические связи и зачем-то до о́дури представляла себе минувший их с Юрой страшный исход. Следом сходила с ума от мыслей о самом Крабе, которого не могла просто так вычеркнуть из своей жизни, но из приличия убеждала себя обижаться на него, через силу подавляя слепой сердечный порыв.       Тем самым вопросом, думать о котором ей хотелось меньше всего, была дилемма с Джемом – Красовская не желала и малейшего намёка на его присутствие в своей жизни, не говоря о немыслимом требовании переезда и покорного до́чериного послушания. Ира заранее знала, что ей не удастся найти компромисс, она не сможет вечно балансировать между Хабаровском и Комсомольском – рано или поздно наступит время сделать выбор. Нужно было что-то предпринимать.       Самым сложным в этой ситуации было то, что она держала всё в себе, ей не с кем было обсудить свои терзания, вылива́ть которые на родных девушка не имела никакого морального права. Они достаточно пережили, чтобы заслужить счастье и покой. Их жизнь наконец-то шла своим размеренным чередом – цветочный бизнес приносил стабильный доход, в квартире стало тихо без привычных ругани и ссор, Сашка только-только вышел из-под домашнего ареста и не отсвечивал, вовремя возвращаясь с гулянок. Мать девушки наконец-то объявилась перед родственниками, была встречена вполне гостеприимно и даже перекинулась парой сухих фраз с дочерью, цинично игнорируя горькую правду новой реальности.       Прошло четыре дня, как Ира не видела Олейникова – она безумно скучала и стремилась к нему всем своим несчастным естеством, но каждый раз останавливала себя праведным голосом холодного рассудка. Юра с пониманием отнёсся к просьбе девушки, поэтому не искал с ней встреч и не донимал звонками, однако незаметно присматривал, чтобы быть уверенным в её безопасности.       Солнечный будний день в середине недели тянулся как целая вечность. От аномальной жары спасал только холод новых рефрижераторов, которые относительно недавно приобрёл в лавку дядя Лёша. Как назло покупатели не появлялись в ларьке, обходя его стороной, словно вместе с новыми вехами судьбы девушки солидарно позабыли о своих радостных событиях и подарках без повода. Ира ненадолго уняла бурю гнетущих мыслей и с интересом забылась в провокационной статье "Овуляция, зачатие и контрацепция: правда и мифы" на глянцевых страницах журнала "Здоровье", коротая неиссякаемое время.       После случившегося она каждый раз вздрагивала от задорного звона дверного колокольчика, отныне ставшего для неё чревовещателем зловещих пророчеств.       Перед прилавком возникла внушительная фигура Джема, который зашёл в ларёк в сопровождении своих приближённых, уже знакомых девушке – Слона и Куска. Близкие авторитета рассредоточились по помещению, рассматривая интерьер и обстановку, о чём-то негромко переговариваясь и осклабля́ясь. Слон с подначивающей улыбкой посмотрел на оцепеневшую Иру и оценивающе хмыкнул, безмолвно обратившись к Куску. Тот согласно моргнул ему и, поджав губы, всучил руки в карманы брюк, с ленцо́й вперевалочку подойдя к окну.       Красовская отбросила свёрнутый журнал под прилавок и в новой волне обволакивающего страха подорвалась со сту́ла, раскрыв рот в неприятном удивлении. Девушка оградила себя скрещёнными на груди руками и в непримиримом укоре сощурила глаза.       – Так, вот, значит, где ты работаешь! Ну, убогонько так, мелковато, – хмыкнул Джем через наигранную улыбку и надменно осмотрелся.       Ира с оскорбительной досадой фыркнула и закатила глаза:       – Зато всё своим честным трудом и без сидения в тюрьме!       Джем раскатисто засмеялся, обернувшись на своих людей, которые дружно загоготали ему в унисон.       – Так, сидят на пара́ше, Ирусь, а в тюрьме срок мотают, точнее на зоне. Угу, – вкрадчиво произнёс Слон, вскинув брови, сгустившие глубокие морщины на лбу и лысой голове, усеянной шрамами.       Кусок обернулся и посмотрел на девушку, с одобрением кивнув товарищу, будто в чём-то с ним согласился. Джем смачно хрюкнул в смешке́, пристально наблюдая за реакцией новоявленной дочери.       – Что? Ничего не попутал? Какая я тебе... – девушка скривила лицо в гневном возмущении, но была остановлена авторитетом.       – Да погоди ты, чего завелась-то! – настойчиво перебил её Джем и вскинул руку в примирительном жесте.       – Ну ежовая мару́ха, ни дать, ни взять! Вся в мать в Таньку, гены не обманешь! – сквозь смех прохрипел Слон, преисполненный необъяснимым оптимизмом.       – Что? – в громком мятежном возгласе негодования покрасневшая девушка вскинула брови к переносице, исподлобья наблюдая за усмехающимися над ней мужчинами.       Джем быстро стёр улыбку с лица и хрипло вдохнул, оскалившись, по ма́ху его руки приближенные тоже замолчали.       – Да шутят люди, не бери в голову. Ты лучше скажи мне, как ты тут поживаешь? – мужчина подошёл ближе к прилавку и слегка подался корпусом к Ире. – Надумала чего хорошего? Не забыла наш разговор?       Красовская задиристо закатила глаза и агрессивно ощерилась, скривив губы в ядовитой ухмылке.       – Что, думаешь, ты нашёлся, и я теперь буду плясать под твою дудку? Кинусь в объятия и закричу «папочка»? У меня здесь своя жизнь и я не собираюсь до конца ломать её нежданным родством с тобой! Мне и так хватило! – со злобой процедила девушка, в целях безопасности отойдя к стене. – Я тебя не искала, да и ты не пытался, поэтому повторю ещё раз – убирайся из моей жизни, я не желаю тебя знать!       Тень раздражения втесалась в крупные черты лица Джема – он сжал губы в тонкую линию и сощурил глаза, угрожающе кивнув ей.       – Ты кем возомнила себя, а? Давно земля из-под ног не уходила? – узкие тёмные глаза опасно блеснули бешенством и устремились из-под крупных надбровных дуг на побелевшую от страха Иру. – По краю, Ирка, ходишь, смотри! Кто знает, кого за собой потянешь, – заверительно моргнул, собрав тёмные круги под звериным взором.       Остолбеневшая Ира через силу сглотнула, давясь комом в горле, и обездолено потёрла предплечья, чтобы изгнать мурашечную стынь.       – Ты не посмеешь навредить моим близким! – горделиво вздёрнув нос, рвано прошипела она. – Тогда всем будет ясно, что ты за человек, если сделаешь хоть что-то плохое людям, которые всю жизнь растили твоего ребёнка!       Джем прикрыл глаза и облизал губы, протяжно хрюкнув:       – А кто сказал, что речь идёт о них, а? – ниже склонился к высокому прилавку и ткнул толстым пальцем в столешницу. – Есть же кто-то другой, к кому ты очень неравнодушна, м? Не будем называть громких имён. То-то и оно! – изгру́дно протянул зловещий смешок.       Ира скривилась от бушующей ненависти и в отрицании затрясла головой.       – Ты… ты не сделаешь этого! – выплюнула через дрожащие губы и в сердцах хлестну́ла ладонью по прилавку до болезненной отдачи.       Его тёмные глаза говорили об обратном. Слон с Куском переглянулись, первый оценивающе присвистнул.       Джем выпрямил плечи и прочистил горло громким раскатистым першением, вскинув левое запястье с золотыми часами.       – Мой тебе совет – думай своей головой, держи язык за зубами и начни наконец-то заводить полезные знакомства. И то и другое тебе понадобится, когда переедешь в Комсомольск, – поучительно наседающим тоном, не терпящим возражений, произнёс авторитет, указав своим людям на дверь. Когда те вышли, он обернулся к девушке, коснувшись дверной ручки толстой пятернёй. – И такое тебе отцовское наставление, не в назидание, но ради твоего же блага – к Мише присмотрись, парень башкой своей рисковал ради тебя, пока кто-то другой, не будем тыкать пальцем, просто решил попере́ть тебя на природе!       Ира в клокочущем оскорбительным запале с звериной яростью сдула прядь волос со лба и ощутила прилив кипящей крови к щекам. Она упёрла руки в талию и раздула ноздри, зардела и вскинула брови, уже раскрыв дрожащие губы в рваном дыхании.       – Ненавижу тебя! Пропади ты пропадом! Катитесь вы все к чёрту! – гневно закричала в след Джему и с силой пнула старенький стул, который треснул у основания спинки.       Девушка пронзительно завизжала от безысходности и спрятала горящее от злости и слёз лицо в ладонях, вздымая и без того щемящую неистраченной болью грудную клетку в судорожных всхлипах. Под симфонию ужаса дверного колокольчика Красовская скатилась по стене и отчаянно застонала в новом припадке беспросветной обречённости.