Игра Судьбами

Воздух в поместье Хьюга сгустился, стал тяжёлым и спёртым, будто сама атмосфера впитала в себя тлен угасания. Солнце, казалось, навсегда скрылось за непроглядной пеленой отчаяния. Лекари клана разводили руками в немом бессилии. Сменяя друг друга, у ложа матери появлялись лучшие медики Конохи, но её состояние неумолимо ухудшалось, день ото дня истощая последние капли жизни. Сведения о её болезни хранились под строжайшим секретом — болтливость могла стоить врачу карьеры, а то и жизни. Для отвода глаз было объявлено, что визиты связаны с наблюдением за новорождёнными близнецами. Врачи понимали — у каждого были семьи, которые нужно кормить. Политика деревни была гнилой изнутри, а её сильные мира сего, ослеплённые жаждой власти, только и ждали повода нанести удар по влиятельному клану. Одним из таких стервятников был Данзо Шимура, лелеявший больную мечту стать Хокаге. Он уже пытался однажды убить своего соратника, Хирузена. Но тот, в своём непростительном милосердии, простил предателя, позволив ядовитой змее свить гнездо у себя под боком и дав зелёный свет самым отвратительным деяниям — похищениям детей из приютов и уничтожению целых кланов. 'И всё это — ради "великого блага" Конохи', — с иронией промелькнуло у меня в голове. Я скользнула взглядом по мирно посапывавшим близнецам на моих руках. «Не удивлюсь, если позарится на моих прелестных куколок». История с Кумо могла запросто повториться. Я больше не стану полагаться на призрачную безопасность деревни — раз её удалось нарушить однажды, это случится вновь. Что касается попытки Райкаге похитить меня... этот счёт ещё не закрыт. 'Хе-хе, я пока слишком молода для открытой войны, а Райкаге ещё недостаточно стар, чтобы умирать. Но если он посмеет повторить попытку... я не погнушаюсь стереть Кумо с лица земли, как это сделали когда-то с Kири'. За окном была глубокая ночь, в лазарете царила тишина. С нежной улыбкой я коснулась пальцами щёк спящих младенцев. — Ах, Хината, ты ещё не спишь, родная? — мать проснулась от моего прикосновения, её голос был слабым и хриплым. —Нет, — коротко ответила я, не отрывая взгляда от Ханаби и Арьи. —Тебе нужно отдохнуть; ты просидела здесь часами. Это вредно, — в её потухшем взгляде читалась искренняя забота. —Не беспокойся обо мне. Я привыкла бодрствовать по ночам. —Ох, я вечно забываю, что ты сова, — она попыталась рассмеяться, но смех превратился в приступ глухого кашля. —М-м… — промычала я в ответ. Повисла неловкая тишина, которую она вскоре не выдержала. — Ты всегда так радовалась малышам. Каково это — держать их на руках? — спросила она, пытаясь отвлечься. —Это... всепоглощающее чувство, — нашла я нужные слова. — Они такие хрупкие и беззащитные. Кажется, будто держишь на ладонях само счастье. — Тогда... они полностью твои, — прошептала она. Я встретила её взгляд,и на моих гузах заиграла хитрая ухмылка: — Разумеется, они мои. Я никому не отдам своё счастье. Она слабо улыбнулась, будто удовлетворившись моим ответом. — Знаешь... у меня осталось не так много времени. Я надеюсь... ты не дашь им почувствовать моё отсутствие. Я бережно уложила детей в колыбель, присела на край кровати и, взяв её холодные ладони в свои, пристально посмотрела в её глаза. —Ты никуда не уйдёшь. Пока я не разрешу, смерти здесь не место, — в моём голосе звучала стальная решимость. — Ха-ха, твоё упрямство снова проявляется, Хината, — она попыталась шутить, но в её глазах стояла печаль. —Я никогда не бываю так серьёзна, как сейчас. Тишина снова окутала нас, на этот раз более тяжёлая и звенящая. Наконец, она сдалась и выдохнула: —Но врачи говорят... что от моей болезни нет лекарства. — Знаешь, мама, я не желаю примиряться с твоей смертью. Мир без тебя будет одиноким и пустым, а я ненавижу одиночество. Я хочу сделать так много всего и видеть, как ты гордишься мной. Мои слова стали тем последним ключом, что сломал её хрупкую защиту. Маска стоицизма рухнула, обнажив бездну горя и вины — вины за то, что она не сможет вырастить своих детей. Тихие слёзы покатились по её исхудавшим щекам. Её пальцы сжали мои руку с неожиданной силой. — Я тоже не хочу с тобой расставаться... но судьба оказалась сильнее. Я бессильна что-либо изменить, — она смотрела на меня так, будто впитывала мой образ в последний раз. 'Судьба? Что ж, я та, кто в праве переписать её сценарий'. — Не смотри на меня так, мама, а то я сейчас расплачусь, — голос дрогнул. —Нет, я не хочу тебя огорчать, родная, — выдохнула она, смахивая слёзы. —Ты веришь мне? — спросила я, уже зная ответ. —Конечно, дорогая. Зачем ты спрашиваешь? —Если я не хочу, чтобы ты умерла, мне придётся вылечить тебя самой. Врачи бессильны не потому, что болезнь неизлечима, а потому, что их мастерства недостаточно. Она смотрела на меня с безмерной нежностью и тоской, а затем тихо вздохнула. —Девчонка, ты с самого рождения была деспотичной маленькой принцессой. Если я откажусь, ты просто не позволишь мне умереть спокойно, да? —Именно так, мамочка. Ты прекрасно меня знаешь, — я одарила её самой солнечной улыбкой. Возможно, она согласилась так легко, потому что для неё не осталось надежды. А может, просто хотела провести последние мгновения, глядя на лицо дочери. 'Я не отдам тебя смерти, мама. Ни за что'. Прежде чем начать, я отдала Рену строжайший приказ никого не впускать. — Ты готова, мама? — я повязала ей на глаза шёлковую повязку. —Ты же знаешь, я могу видеть тебя через Бьякуган, — она нервно рассмеялась. —Но ты не станешь, ведь так? — уточнила я. —Ладно, ладно, делай что нужно, — смиренно прошептала она. 'Поехали'. Мощный выброс чакры активировал Бьякуган, и мир погрузился в монохромную чёткость. Единственным цветным пятном стала сложнейшая паутина её системы чакровых каналов с 361 точкой тенкецу и 8 главными узлами. Мой взгляд-скальпель принялся за работу. Сначала — кровеносные сосуды: истончённые, хрупкие, готовые разорваться от малейшего перепада давления. Затем — сердце: его стенки утратили эластичность, изнуряя орган непосильной работой. И наконец, лёгкие, поражённые опухолью и инфекцией, едва выполнявшие свою функцию. 'Вот оно. Любая мелочь может стать для неё последней. Но не станет'. С Бьякуганом диагностика была делом техники. Одного взгляда хватило, чтобы найти корень зла. 'Начнём с гортани и лёгких'. Я подняла пальцы, и на их кончиках вспыхнули тончайшие скальпели из сгущённой чакры. Бесчисленные нити, тоньше паутинок, устремились из моих точек тенкецу в её лёгкие, заполняя каждый миллиметр повреждённой ткани. Мне предстояло вручную, с ювелирной точностью, иссечь инфицированные участки, а затем покрыть их живительной паутиной, прикрепив к точкам тенкецу для регенерации. С чёткой трёхмерной картой болезни в сознании и полной концентрацией я погрузилась в работу, позабыв о времени. Следующими стали кровеносные сосуды, оплетающие сердце. Тончайшие пряди чакры обвили их, создавая новую, прочную сеть. Это была самая сложная часть — тысячи хрупких, почти невидимых капилляров требовали нечеловеческой точности. И наконец, финальный аккорд — само сердце. Положив ладонь на её грудь, я запустила в него тончайшие нити, сплетающие вокруг изношенной мышцы новую, сияющую оболочку. Затем я начала медленно, концентрированно вливать в них свою чакру. Сияющие голубые нити постепенно стали алыми, создав второе сердце внутри первого. Заключительным штрихом я соединила конструкцию с её точками тенкецу, чтобы творение стало вечной частью её организма. Такова была финальная стадия моего медицинского ниндзюцу. Отныне даже лезвие, направленное в её грудь, должно было разбиться о сияющую броню. Я взглянула на мать, погружённую в целительный сон. «Теперь тебя можно по праву назвать женщиной с самым сильным сердцем». Я бросила взгляд в окно. На улице всё ещё была ночь. 'Прошла одна ночь? Или две?' 'Впервые в жизни я почувствовала себя настолько опустошённой'. Девять месяцев назад моим пределом было создание несокрушимой иглы из чистой чакры. Теперь же я смогла создать целую защитную систему для живого органа. Сонно зевнув, я прилегла рядом с ней, ощущая, как силы покидают меня. 'На полное восстановление чакры уйдёт несколько дней'. Я лишь слабо надеялась, что никто не потревожит мой покой — сон уже смыкал мои веки. «Скоро ты будешь в полном порядке, мамочка», — промелькнула последняя мысль, прежде чем я прижалась к ней и погрузилась в долгожданную тьму.