Больно

***

Я по-тихому схожу с ума.

Моя квартира — мне ГУЛАГ.

В своей крепости, как арестант.

Лучшие друзья — алкоголь и бессонница!

«Лучшие друзья» — Тони Раут

      Больше людей и работы Хаус ненавидит только дела, связанные с детьми. Нет, не совсем так. Ему не нравится работать с беременными омегами, особенно с теми, у кого есть рядом суперподерживающий альфа, готовый едва ли не пылинки сдувать. Смотришь, а парочка всё ластится, поддерживает друг друга и очень ждёт рождения «чадо», будто оно принесёт что-то хорошее.       Вряд ли.       Хаус смотрит на счастливые лица омег и альф, а сам говорит рядом стоящему бедолаге, с каким адом придётся столкнуться новоиспечённым родителям. Почти всегда предсказывает разочарование, измены и в конце концов скандальный развод. Плевать, насколько счастливыми выглядят люди, Хаус уверен — совсем скоро их розовые очки сломаются стёклами вовнутрь и реальность разъест слизистую, принудит осознать, насколько родительство ужасно.       Кэмерон смотрит на Хауса с осуждением и говорит, что тому пора повзрослеть и перестать верить, будто все люди такие же несчастные, как и он сам. Отчасти Кэмерон права, но она не знает, насколько легче верить, что каждый встречный-поперечный рано или поздно подавится горем, а не будет купаться в лучах счастья.       Какая-то часть Хауса (самая нежная и позорная) всегда воет, когда очередной знакомый обзаводится браком или ребёнком, приглашает (исключительно из вежливости) на свадьбу, крещение или ещё какой-нибудь бред. Это правила этики, так поступают хорошие люди, которым важно оставаться хорошими в чужих глазах, в том числе и в глазах сволочи.       Хаус ненавидит каждое из тех приглашений. Он ни на одно не соглашается, врёт о работе и думает, что скорее перегрызёт себе вены, чем увидит счастливые семьи. Те всегда настолько показушно рады друг другу, что внутренности скручиваются в болезненный пульсирующий мерзкий узел.       А Хаус боли привык избегать.       Вот он и снова бежит прочь от очередного источника, напоминающего гноящуюся рану. Сколько не зашивай её, а гной и кровь всё текут и пачкают одежду, жизнь. Это отчасти пахнет излишним драматизмом, но боль от этого не уходит.       Она сворачивается вокруг шеи змеёй, сдавливает сонную артерию и рискует переломить шею.       Если других омег радует беременность, если рядом с ними есть надёжный альфа, то выходит, что в несчастьях виноват не чёртов вторичный пол, а сам Хаус. Он один умудрился отличиться и сделаться самым большим неудачником из омег.       Если подумать, то выходило, что он и изначально не особенно и отличался везучестью: родился в семье консервативного военного, мечтавшего о сыне-альфе, но не о своенравном сынишке-омеге, упрямства которому было не занимать. Грег никогда не был похож на ровесников, тех нежных омег, глядя на которых в голову пробирались восхищение и похотливые мысли.       Глядя на Грега, альфы обычно думали, что он один из них и представляет угрозу, эдакого соперника на пути по завоеванию очередного красавца или красавицы. Однажды в средней школе один из особенно агрессивных альф угрожал разбить нос, если бы ещё раз увидел Грега рядом с какой-то милочкой (кажется, её звали Моника). И из принципа Хаус подошёл к той Монике, взял её за руку, а на следующей перемене сцепился с тем альфой, который лишь в кабинете директора узнал, что «безжалостно избил несчастного омегу». То было правдой отчасти: Хаус нанёс намного больше повреждений.       Он не расстроился, что его не приняли за омегу. По крайней мере, он убеждал себя именно в этом. Он верил, что в его случае природа решила схалтурить или зло пошутить: дала омеге внешность альфы, а какому-то альфе — наоборот. Наверняка по свету бродил какой-нибудь смазливый «представитель сильного пола» и каждому встречному-поперечному доказывал свою принадлежность к нему. Мысль забавная, потому она и тешила Грега всю среднюю школу. Почему? Потому что так было будто бы проще жить.       Однако в старшей школе он вступил в группу по черлидингу, оправдываясь тем, что в футбольную команду его не взяли. На самом деле, он даже не пытался попробоваться. Какая-то его жалкая, трусливая омежья часть хотела оказаться в месте, где бывают преимущественно другие омеги, чтобы больше не было путаницы.       Это не помогло.       Грег для всех оставался похотливым альфой, что подался в группу поддержки, чтобы заглядывать милым омегам под юбки. Ничего бы удивительного там бы не нашлось: всё то же самое имелось и у самого Хауса. Чтобы посмотреть на обнажённого омегу, ему было достаточно просто раздеться перед зеркалом и открыть глаза. Тогда бы он увидел неплохое тело. Но он не спорил с людьми, решая, что те идиоты, которые не стоили времени.       По правде говоря, Хаус и спустя десятилетия не спешит подгоняться под общепринятые стандарты красоты. Раз его не видят омегой, он не будет пытаться доказывать обратное. Тем более, когда помимо него в больнице полно других «фриков».              Взять того же Уилсона, чья внешность идеально подходила под определение «идеальный омега». Но он альфа, тот самый альфа, который случайно «перепутал» тела с Грегом. Тот находил это достаточно смешным, наверное, именно оно и стало причиной, из-за которой Хаус много лет назад внёс за совершенно незнакомого Уилсона внушительную сумму залога.       Ни разу не пожалел об этом.       С Уилсоном хорошо и легко. Он верит в существование крепкой дружбы между альфой и омегой, потому и не смотрит (по крайней мере, пытается) на Хауса как на предполагаемого партнёра, спит с другими парнями и девушками, периодически женится и разводится, остаётся всё таким же глубоко несчастным.       В целом, Уилсон относится к той самой «безопасной» категории альф, которых воспитали джентльменами и заставили возиться с младшими, которые поголовно были омегами. Эдакие интеллигенты, готовые и руку подать, и место уступить, и дверь придержать, и про все важные даты помнить.       Чисто в теории Хаус мог бы прекратить губить свой организм, взять себя в руки и попытаться построить что-то серьёзное с Уилсоном, чей бассейн терпения, кажется, безграничен. Вряд ли бы и Уилсон был бы против: он после третьего развода совсем размяк и сделался охочим до чего-то надёжного.       Исключительно в теории рядом с Уилсоном было бы, действительно, безопасно: он не станет давить с сексом, возможно, не будет изменять и сделается принцем на белом коне. С ним Хаус смог бы стать «главным» в браке и не париться касательно того, что его принудят к уходу с работы или возни с детьми.       Однако что-то внутри сжимается в страхе от мысли о близком контакте с альфой.       Любым альфой.       По классике корнем страха могла бы вполне стать травма прямиком из нежного детства, однако Хаус вечно выбивался из шаблонных сюжетов, потому и фобию приобрёл в свои двадцать с небольшим. Кажется, Хаусу шёл двадцать третий год. Всё казалось намного более простым, чем было на самом деле. И тогда в мозгу не впечаталось кредо «все люди лгут», потому что нельзя быть обманутым тем, кому изначально не доверяешь. А подобного не вынуждал делать никто из студентов, кроме чёртового Филлиппа Ваббера.       Он сперва расположил к себе, убедил в существовании дружбы, сделал всё, чтобы Хаус ему поверил, а потом воспользовался этим. Нет, он не избивал, не приковывал к кровати. Ничего подобного. Ваббер поступил намного проще: приставил к горлу нож и пообещал перерезать артерию, если Хаус не отдастся. В качестве подтверждения порезал плечо, а потом сделал то, что сделал.       Первый (и последний) раз Хауса прошёл в комнате общежития с альфой, предавшим его доверие.       Больше альфам доверять Хаус не готов, в том числе и Уилсону, каким бы тот не был хорошим.       Он не лезет в трусы, не пытается подчинить себе, не стремится намекнуть на отношения, но воспалённый травмой мозг не может перестать генерировать мысли о том, что может сделать Уилсон, если его внезапно настигнет гон.       О своей течке Хаус давно перестал беспокоиться: после Ваббера и «устранения последствий» подсел на подавители, привычка их пить закрепилась из-за отношений с бетой Стейси, а потом и вовсе перестала быть нужной, когда викодин сделался неотъемлемой частью рациона «питания». На этикетке каждой баночке производители «заботливо» писали о побочных эффектах. Среди них была и почти полная потеря запаха и течек.       Это Хаусу подходит.       Ему нравится, что одна пилюля способна лишить его и боли, и мерзкой омежьей сущности, ставшей причиной второй трагедии в жизни. На самом деле, Хаус не знал, что было хуже: изнасилование Ваббером и расхлёбывание последствий без поддержки со стороны или авария, «подарившая» инвалидность.       И то, и то будто одинаково болит.       Но лишь об одном в курсе окружающие.       Все думают, что Хаус ненавидит беременных, потому что завидует: бесплодный омега, загубивший себя, плюётся на тех, у кого есть семья. Звучит как классика. Но из шаблона снова выбивается деталь — у Хауса тоже мог бы быть ребёнок. Сейчас он бы уже учился в колледже и выносил бы мозг своими проблемами. Возможно, он тоже бы поступил в медицинский университет. Возможно, этого «Хауса младшего» ждало бы большое будущее. Возможно, Грегори не был бы настолько одиноким, если бы позволил своему ребёнку родиться. Однако какое из этих «возможно» случилось, Хаусу не суждено узнать. Он ни разу не подумал о том, чтобы оставить плод и воспитать его «достойным гражданином». Без задних мыслей Хаус пошёл в клинику, выбил направление на аборт, послал пытавшуюся «образумить» омегу медсестру куда подальше, принял таблетку и никому ничего не рассказал. Почему? Потому что знал, что поддержки не получит всё равно. Ваббер бы ехидно предложил выйти за него или потребовал бы доказательство отцовства, родители бы настояли на вымаливании «прощения» у Ваббера и рождении ребёнка, даже если бы это означало бросить профессию. Никого больше у Грега, по сути, и не было.       Сейчас у него и так не особенно много близких людей, но даже им он боится рассказать правду о себе. Нет, за аборт никто осуждать не станет, даже Кадди, у которой снова и снова ничего не выходит с тем, чтобы зачать. А Уилсон тем более. Он придерживается довольно прогрессивных взглядов и иногда сам отправляет пациентов-омег на аборт, убеждая тех, что это не убийство.       По-хорошему Хаусу ничего не стоит просто сесть к Уилсону на обед, стянуть у него условный сэндвич и отчеканить: «Вы все не правы. Я ненавижу беременных, не потому что я конченный одинокий ублюддок, а потому что завидую той поддержке, которую они получают ото всех. О чём я говорю? Да о том, что ни одна вшивая собака не поддержала меня, когда меня изнасиловали и я пошёл избавляться от последствий. А сейчас вокруг этих омег все прыгают, все им сочувствуют. Мне никто не сочувствовал. Я переживал это дерьмо в одиночку, а больно до сих пор. А ты, как никто другой, должен знать, насколько я ненавижу боль. А те омеги и их супруги только и делают, что напоминают мне о том, что со мной сделали и как меня предали. Мне больно».       Но Хаус говорит с Уилсоном обо всём, кроме главного. Получит ли от Уилсона поддержку? Определённо получит, Уилсон поступит как истинный джентельмен и позволит выплакаться себе в жилетку, но Хаус просто хочет быть услышанным. Но он не готов. Да, совершенно не готов кому-то открываться.       Он придерживается этой точки зрения до того, как пациенткой становится молодой омега, отчаянно желающий сохранить беременность от насильника. Мальчишка (ему, кажется, едва исполнилось восемнадцать) ёршится и истерично талдычит, что не сможет без этого плода. Тот убивает своего папашу, а тот цепляется не то за псевдо религию, не то за страх перед последствиями, не то за ещё черти что. Это раздражает, и Хаус срывается, чтобы потом услышать слезливое, жалкое, но до дрожи болезненное:       — Я не мог контролировать тогда ситуацию! Я не мог себя защитить, у меня не получилось, у меня не было выбора, почему вы сейчас лишаете меня права решать?! Я хочу, чтобы этот ребёнок родился, я хочу кого-то любить и… чтобы больно не было.       В тот момент в Хаусе что-то щёлкнуло: к груди подбежал тошнотворный ком, а на запястьях будто снова оказались пальцы Ваббера, а его язык снова вылизывал шею. Всё будто возвращалось, царапало, напоминало, что тогда происходило с телом. Смотреть на мальчишку становится невыносимо, потому Хаус перед тем, как откровенно сбежать прочь из палаты сплёвывет:       — Ребёнок от насильника никогда не будет любимым.       Боли скапливается слишком много. Она пульсирующим узлом бьёт по мозгам, отключает здравый смысл, потому Хаус и не понимает, куда идёт, но приходит в себя только на крыше, когда холод проникает глубоко, прямиком в кости. Силы разом покидают тело, и Хаус откровенно падает на «пол», смотрит в пустоту, обнимает себя, вонзает ногти в кожу и вспоминает, вспоминает…       В себя приходит только в момент, когда на плечо опускается тяжёлая горячая ладонь, а в нос бьёт приятный яблочный запах, успевший стать родным. Это Уилсон. Он не мог не прийти, не бросить все силы на поиски. Он тяжело вздыхает, накидывает на Хауса свой халат (как мило) и опускается рядом.       Через мгновение начинает говорить:       — Может, объяснишь, что это было?       — А что было?       — Ты наорал на мальчишку, довёл его до слёз и предсказал ему нелюбимого ребёнка.       — Я просто констатировал факты.       — А мне кажется, что тут кроется нечто большее, чем простая «констатация фактов».       — Ты просто опять много думаешь.       На самом деле, Уилсон прав, а его халат приятно пахнет, баюкает и будто подталкивает раскрыться, обнажить душу, но страх мечется в груди, говорит, что моментом слабости воспользуются. Но… но это же Джеймс Уилсон, который даже в гон ни разу не коснулся и просто начал есть за троих. Он безопасен. У него миллион возможностей было, чтобы взять силой. Но он по-прежнему ничего подобного не сделал, а сейчас едва ли не сопли подтирает.       И, наверное, поэтому Хаус выдавливает из себя жалкое, почти неслышамое:       — Меня изнасиловали в колледже.       Глаза Уилсона широко раскрываются, он испуганно хлопает ими, чуть отползает в сторону и этим обрывает последние доски плотины, что сдерживали потоп. И Хауса прорывает. Он рассказывает всё, «раздевается» и щеголяет перед альфой «голым», выглядит перед ним самым никчёмным человеком.       Ещё более жалким он становится, когда признаётся в том, что сам долго и истерично отрицал:       — Самое паршивое, что я тогда потёк. Сука, он меня насиловал, а я тёк под ним. Я…       — Это нормально.       — Мне было больно, я не хотел этого.       — Организм омег часто так реагирует: путает страх с возбуждением и посылает соответствующие сигналы в мозг. Тебе было больно, просто организм пытался защититься. Сейчас есть исследования, подтверждающие это.       Конечно, Хаус знает об этом. Однажды он всю ночь провёл за попытками понять, почему его тело «отдалось» Вабберу. Естественно, нашёл многочисленные исследования, прочёл едва ли не каждое и захотел наглотаться таблеток.       Сейчас ничего не меняется:       — Мне от этого не легче.       — Потому что у тебя воплотился второй твой страх. Ты боишься нескольких вещей: боли и потери контроля. Больно тебе определённо было, значит, ты потерял и контроль. Ты ведь себя за это винишь, так ведь? Что не смог вырваться и был вынужден подчиняться. Это же тебя грызёт уже столько лет.       И в ответ Хаус пожимает плечами. Он старался не думать о том, как всё происходило и достаточно ли он сделал, чтобы освободиться и не позволить изнасилованию случиться. Каждый раз всплывали полярные выводы. В какие-то моменты и вовсе казалось, будто сопротивление было слишком вялым.       И сейчас Хаус не знает ответа. Ему страшно озвучить, что он был слишком вялым, что ему нужно было быть «посмелее», что того кошмара могло и не быть…       А Уилсон сам делает выводы:       — Значит — я прав. Ты винишь себя в том, что позволил этому случиться. Но я помню тебя при нашей встрече. Вряд ли в колледже ты отличался силой. Тебя и школьник смог бы завалить. И ты всё ещё омега, ты бы не смог дать ему отпора.       — Ты не знаешь всей картины.       — Но я знаю, какая ты истеричка, Хаус. И ты не тот человек, который сдался бы легко. Ты бы скорее глаза вырвал, чем позволил себя унизить. Значит, что этот гандон был намного сильнее и страшнее. Ты просто не справился. Многие омеги не справляются. Можно сколько угодно пить подавители и дерзить людям, но без постоянных тренировок ты никогда не сравнишься по силе с альфами.       — И от этого мне, по-твоему, должно стать легче?       — По идее, да, но ты не вписываешься в эти идеи. Ты ведь не всё мне рассказал? У тебя… Ты ненавидишь работать с беременными. Смею предположить, что у тебя тоже мог быть ребёнок от того урода, но ты прервал беременность.       Хаус не отвечает. Омега внутри него начала биться в истерике, скрежетать по костям и твердить, что та операция не просто избавила от «неприятных последствий», а ребёнок, тот, кто мог бы сейчас прижаться и успокоить. Но это глупо. Хаус не смог бы справиться, не смог бы стать достойным родителем и загубил бы сразу несколько жизней: свою и нерождённого мальчишки (или девчонки).       Уилсон не подсаживается ближе, пытается заглянуть в глаза, а Хаус опускает голову и неосознанно касается ладонью плоского живота. Однако осознание приходит быстро, и рука почти моментально «отлипает» от кожи.       Хаус всё же поворачивает голову в сторону единственного человека, которому может, но до липких ладоней и быстро колотящегося сердца боится доверять:       — Я никому об этом не сказал и потом не говорил. Просто взял и сделал, потому что иначе бы… Я бы не смог полюбить этого ребёнка, мне пришлось бы бросать из-за него учёбу. Я бы не простил этого ни себе, ни ему. Аборт в моём случае был самым удачным и верным решением. Я мыслил здраво, а не поддавался эмоциям. Ничего хорошего рождение сына или дочери не дало бы.       — А ты точно думал, когда шёл на это?       — Ты издеваешься?       — Нет, ты просто говоришь так быстро, будто боишься думать о беременности. Ты ведь даже не рассматривал возможность оставить ребёнка и умудриться совместить родительство с карьерой. Так ведь? Ты просто сделал, не думая.       — Я поступил правильно.       — Не спорю, но ты ведь не думал. Ты себя за это винишь. Ты пошёл на поводу у эмоций и не рассмотрел альтернативных вариантов, только потом стал о них думать.       — Уилсон…       — И не сказал никому, потому что боялся признаться, что потерял контроль над жизнью настолько. Ребёнок бы и вовсе изменил всё, заставил бы тебя понять, насколько мало вещей может подчиняться тебе. Не отрицай того, что тебя бы это довело.       — И чего ты от меня хочешь?       — Чтобы ты перестал вести себя так, будто я стану тебя осуждать. Мы просто разговариваем, Хаус. Ты бы не стал рассказывать мне о произошедшем, если бы не хотел услышать моё мнение. Так что слушай и не скули.       И это не обижает. Хаус позволяет себе подвинуться к Уилсону поближе, но не взглянуть в его лицо:       — Мне… мне просто было очень больно. Я не знал, что делать и просто обрубал мосты. Я ведь… я перевёлся в другой университет, только потому что не хотел видеть этого сукиного сына. Если бы родители узнали — они бы не поддержали.       — Даже твоя мама?       — Она… я не мог ей сказать, она бы этого не вынесла, она бы… я ей соврал только касательно произошедшего. Выдумал историю про списывание, и она поверила. Мне до сих пор больно. Не могу смотреть на пациентов с брюхом. Их всегда кто-то поддерживает и всегда им сопли вытирают. Это так мерзко.       — Потому что ты в их положении был один?       Какое-то время Хаус молчит, а потом с горечью, тяжёлым грузом на сердце выдаёт честное:       — Да.       Он укладывает голову на плечо Уилсона и без слов убеждается, что один больше не будет.

***