Сын Горго будет коронован в цветах

      Ветер подхватывает отросшие пряди волос. Фаенон дотягивается до них тёплыми подушечками, играет, как котёнок с ленточкой. Его пальцы немного влажные и пахнут сочной травой, солнечной пылью и полевыми цветами. На его коленях — сонные ромашки, пушистые маргаритки со слегка примятыми лепестками и склонившиеся в поклоне колокольчики. А ещё клевер, ирисы и многие-многие другие цветы — названия большей их части в памяти Мидея отпечататься не смогли. Фаенон в них разбирался больше.              Оказывается, он — великий Спаситель и статный воин — удивительно хорошо разбирался в растениях. Мог назвать практически любой цветок, который Мидей сунет ему в лицо, а ещё приукрасить название какой-нибудь глупой историей.       — А ты знал, что в мире за небом ромашкам вырывают лепестки, когда гадают на любовь? — ехидно тянет Фаенон, не переставая перебирать его волосы.       — В мире за небом тоже есть ромашки? — спрашивает Мидей, не пытаясь уточнять, каким образом Фаенон эту информацию выведал.       — Естественно, — в радужках Фаенона посапывают солнечные зайчики. Сегодня особенно тепло: небо безоблачно, а Фаенон излишне любвеобилен. Он уже успел зацеловать Мидея столько раз, что губы до сих пор щекотало. — Кирена рассказывала, что однажды часть солнца распалась на миллион частичек, и те, упав на поверхность множества миров, проросли в подсолнухи и ромашки.       На Фаеноне сегодня лёгкая рубаха и свободные штаны. Татуировка солнца вплавлена ему в кожу золотом — сверкающим и ярким. Он сидит на траве, пачкая себя зеленью и вечной весной, и лениво собирает цветы вокруг Мидея. Для чего конкретно — не совсем ясно.       Мидей в свою очередь просто пришёл сюда отдохнуть, доверившись Фаенону, который сказал, что это место — практически лучшее на всём Амфореусе.       — Почему? — спросил тогда Мидей. Фаенон не понял его и нахмурился. — Почему практически?       — Я всегда оставляю первое место пустым.       — Для чего?       Фаенон легко улыбнулся и пожал плечами.       — Для Элизии Эйдес. Луга моей родины ни с чем не сравнятся. Я покажу тебе их когда-нибудь.       Тогда Мидей умолчал, что, скорее всего, это «когда-нибудь» вряд ли наступит.       Элизия Эйдес — маленькая деревушка, исчезнувшая с лица их земли. Место, о котором помнит только Фаенон и которого сейчас на Амфореусе не существует. Его искали множество лет, но не нашлось даже записей.       И всё же, несмотря на это, Мидей никогда не напоминает об этом Фаенону, когда тот осмеливается открыть эту болезненную тему.       — Эй, Мидеймос, — ему в лицо тычется колокольчик. Нежно-сиреневые лепестки игриво встречаются с щекой, оставляя после себя впитавшееся тепло и дразня оставшимися после дождя капельками росы. — Обо мне думаешь?       Мидей фыркает и качает головой. Тревожит колокольчик, но вместо него заливисто смеётся Фаенон, видя, как перекашивает лицо напротив. Он сидит совсем рядом, делится с Мидеем теплом и сверкающим морем в глазах. В его волосах — тонкие травинки, царапающие кожу, и цветочная пыльца. Ромашки у его босых ног танцуют, плавно двигаясь из стороны в сторону, подгоняемые партнёром-ветром.       Фаенон вплетает колокольчик ему в волосы. Придерживает пальцами, стебелёк за ухо заправляет, улыбается. Его рубашка на плече немного сползает из-за выреза. Мидей аккуратно поправляет её и замечает, как из пришитых Аглаей карманов торчит много-много мелких цветов. Кое-где уже появились небольшое дырки от такого количества растений.       Идиот.       — У тебя цветы скоро изнутри начнут расти, — язвительно замечает он, задевая пальцами опухший карман. — Не пришёл бы ты без сапог, даже они были бы набиты ими.       Фаенон берётся за другой цветок и обвивает тоненький стебелёк прядью его волос. Мидей чувствует, как оттянутая у корней коса отдаёт мурашками по черепу.       Фаенон близко-близко: одна его нога вытянута по левую сторону, другая согнута в колене. Бедро прижимается к ноге Мидея засыхающей влагой от росы, а руки порхают над испорченной причёской — кормят душу Мидея полевыми цветами и тишиной.       Фаенон странный. Всегда таким был.       В детстве он обожал тащить Мидея на этот луг. Он заталкивал его в объятия пушистых цветов, заставлял слушать рассказы о каждом неприметном растении, каждой травинке. Его штаны были закатаны до коленей, но несмотря на это, всё равно пачкались, когда он мыл зелёные от травы ноги в речке.       В глазах Фаенона — хрустальные воды рек, безоблачное небо и все моря Амфореуса. Окунёшься — тебя обнимет до хруста костей. До мурашек и тёплых вспышек под кожей.       Карманы Фаенона забиты цветами под завязку. Ещё чуть-чуть — и ткань треснет, разошедшись швами. Аглае опять зашивать придётся. Пара стебельков уже выглядывает из-за нитей, слегка колыхаясь на ветру.       — В следующий раз надену их, — показывает Фаенон язык, не отвлекаясь от дела. — Так и правда больше цветов удастся собрать. И не навредить им.       Мидей вздыхает, но ничего против не говорит. Не успевает.       — Кирене обычно лучше удавалось делать такое, — почти виновато звучит Фаенон, вплетая ещё несколько цветов. А Мидей замечает, как меняется его настроение, когда он вновь переходит на прошедшее время.       Фаенон прошлое любит частями — ароматными цветами Элизии Эйдес, шелковистыми волосами Кирены и уютом родных полей. Мидей это знает — поэтому подробнее того, что Фаенон ему рассказывает, он не спрашивает. И прошедшее время использует редко.       Мидей — его настоящее, и он хочет показать Фаенону, насколько он ценен здесь, в этом моменте. Он хватает его за запястье и оставляет на выделяющейся вене смазанный поцелуй. Герань в пальцах Фаенона обхватывает его нос, замерев и хихикнув.       — Мне нравится. Продолжай, — коротко говорит Мидей. И отпускает руку.       Фаенон голову к плечу склоняет. Обнимает его смешинками.       — Ты даже не видел, что получается.       — Я знаю, что всё хорошо выглядит.       Голубые глаза успокаиваются.       Какое-то время они сидят в тишине, слушая звуки засыпающей природы. Мидей ловит волосами остатки неподвижных солнечных лучей, впитывает уходящий день, наслаждаясь прикосновениями к голове, шепотками цветов в волосах и улыбающимся Фаеноном, заменявшим ему солнце.       Возможно, на Амфореусе не было ночи, потому что Фаенон светил слишком ярко. Может, оставшаяся часть солнца сейчас греется у него под сердцем, ослепляя их обречённый мир.       Может, по этой причине Фаенона так к цветам и тянет.       — А ты правда станешь царём, Мидеймос? — спрашивает Фаенон, практически заканчивая.       Ноги Мидея покусывают травинки. Они колются, немного раздражают кожу, оставляя небольшие покраснения.       — «Сын Горго будет коронован в крови». Так они говорят, — ровно отвечает он. — Не знаю, что это значит, но меня это не слишком прельщает.       Фаенон на мгновение кидает в него заинтересованный взгляд. На его щёку прилип лепесток, который быстро уносит ветер.       — А сын Горго не может сам выбрать, в чём ему быть коронованным? — изгибаются уголки рта. Так осторожно, что Мидею кажется, будто сейчас на их месте ромашки прорастут. — Например, в окружении ромашек? Клеверов? Они всяко лучше крови.       — У тебя солнечный удар случился?       Тот только смеётся и нос морщит.       — Чего ты так сразу, Мидеймос, — Фаенон выхватывает из кармана маргаритку для последнего штриха. Он поправляет чёлку Мидея, убирает волосы так, чтобы вплетённый в них венок смотрелся хорошо и, обхватив тёплыми ладонями его лицо, отклоняется назад, чтобы оценить своё творение. — Мой венок вполне и за корону сойдёт. Хочешь, во время твоей коронации я возложу её тебе на голову?       Вот же идиот. Только почему-то Мидей улыбается тоже.       — Ты оскорбляешь обычаи Кремноса, — он сильно тычет ему в лоб, и Фаенон падает на спину. Прыскает, взрываясь смехом и теряя из карманов несколько цветов, которые собирал для Гиацины. — Идём домой.       По обратной дороге Мидей смотрит на своё отражение в реке, пока Фаенон шлёпает вдоль течения, насвистывая непонятную песню, вылавливая красивые камни или мокрые растения со дна и складывая их в освободившиеся карманы.       Венок и правда похож на корону, и несмотря на слова Фаенона, он выглядит великолепно.       В волосах Мидея — ещё один луг с особенным расположением цветов, который мир ещё не видел.       Фаенон оставил в нём частички себя в виде ромашек с бесконечным количеством лепестков, маргариток с пушистыми язычками-лепестками, клеверов и многих-многих других цветов, названий которых Мидей уже не вспомнит.       Он задумывается над тем, что и правда хотел, чтобы его корона выглядела именно так.       Фаенон царапает стопы, пока они возвращаются в Охему, но не думает жаловаться. Когда они оказываются в городе, он достаёт из плачущих карманов цветы и, шагая рядом, начинает осыпать ими Мидея. Солнечные зайчики лапками шевелят его улыбающиеся губы, когда он наклоняется к нему с шёпотом:       — Сын Горго будет коронован в цветах, — люди привыкли к поведению Фаенона, но на них все равно странно смотрят. Мидей только глупо моргает, переводя взгляд на него. Тот ему подмигивает и, вытащив из кармана ещё несколько лепестков ромашек, дарит их небу. — Я гадал на них, Мидеймос. Они сказали, что жители Кремноса и Охемы будут любить тебя.       Мидей не говорит ничего вслух — только фыркает с улыбкой, называя Фаенона глупым и кидая ему попавшие в лицо лепестки обратно.       Но потом он — к своему удивлению — замечает, что в душе и правда надеется, что слова Фаенона — и невинных ромашек, упавших с солнца — окажутся пророческими.