-107

Саша пялится в панельный потолок, ощущая урчание желудка скорее в ушах, чем в самом животе. Ещё и подташнивает, но это уже прелести проблем в объединённом союзе под названием: «а что у тебя болит сегодня?». Благо, от панкреатита практически ничего не осталось, зато остальной ворох проблем ходил по пятам за парнем, и, к сожалению, наступал на ноги, заставляя путаться в штанинах и лететь вниз. Пока что на пол, а потом — посмотрим. Сглатывая, Романов переводит взгляд обратно, направо, откуда так упорно отворачивался. Рядом с ним сидит ещё трое человек, их всех повели на это чудо утра прямо из постелей. Девушка с бледной кожей и красным окрашиванием, сидящая с бинтом высунутого катетера на запястье (такие ставят после операций, а вот если заклеен сгиб локтя — то значит стояла обычная капельница), парень, выстукивающий ногой ритм «where's my mind?», причем не попадая по длительностям, и ещё пара человек. Их можно и урезать, так как темноволосый особо не вглядывался ни в кого больше. А слева, если бы он, конечно, удосужился повернуть голову (и если бы хотел это сделать), сидят обычные пациенты. Это часть медицинского центра, которая к тому же является государственной поликлиникой и отделением терапии. Осмотры, рентген, МРТ, УЗИ и прочие прелести жизни, если тебе не повезло. А по их представлениям ребятам из хирургии крупно не повезло — на любой вкус, цвет и дефект, как говорится. Так не говорится, конечно. Но откуда черпались эти знания народного достоинства языка? Явно не с табличек с результатами анализов. Поэтому пациент все-таки от отчаяния начинает рассматривать стеллаж с правилами мытья рук, на котором изображены Смешарики. Нюша, показывающая, что есть много сладкого-вредно. Совунья, говорящая, как полезно кушать свежие фрукты и следить за своим здоровьем и гигиеной. Крош, демонстрирующий выпавший зуб, а рядом — Ежик, боящийся за то, что у него тоже будут выпадать зубы из-за вредного питания и идущий мыть руки. Карыч, играющий на протертом от пыли пианино, а следующим фреймом — Копатыч, работающий в огороде в перчатках… Немцев, творческих людей и ученых дискриминируют? А, нет, вон внизу Пин с Лосяшем, пьющие чай с мытыми фруктами. И Бараш, что-то сочиняющий в чистой, как медный натертый таз, комнате. На самом деле, Александр не знает, зачем он с такой внимательностью разглядывал завешенную стену и с усилием вспоминал имена всех сказочных героев, ровно как и не знает, как выглядит натертый медный таз. Да и вообще медный таз звучит, как стремная вещь. Как будто ей вот-вот по голове огреют. Да даже не огреют, вот так вот, в лицо. А подкрадутся сзади, потрогают за плечо, и ать! В темную, по затылку. Вот это и есть — «огреют». Ну, хоть тепло будет. А то на первом этаже прохладнее. Не так, как на минус первом (нулевого не было, какой-то акт буллинга над и так изгойной цифрой), но это чувствуется, когда сидишь в тапочках, легких клетчатых штанах, доходящих тебе до щиколоток, и тонкой кофте. Даже с носками на ногах юноша кончиками пальцев чувствовал сквозняк и желание пренебречь правилами этикета и своего внутреннего рычажка адекватности, и подтянуть к себе ноги, обхватив руками носки обувки с гордыми надписями красным по белому: «р/ж». Это не чей-то подарок (то есть Камы), а вещь из дома, что делает её окруженной особой атмосферой. Нет, он не тащил две подкрадули сорок третьего размера в тринадцать лет на своем горбу, планируя вымахать и носить их в нескором времени. Одна из передачек семьи. — Романов Александр. — Раздается равнодушный голос из усыпальницы ада с такими же адскими приборами, включающего в себя обычно двух тетенек с прокуренным голосом и повышенной эмпатией или пожилого мужичка, просто прокуренного. Но, кто бы там ни был, а всем глубоко плевать, кто ты, что ты, как ты. Ладно. Сашу знают все здесь. Но сколько таких Саш по городу? Стране? Миру? Вы знали, что от рака ежегодно умирает более миллиона человек, не достигших пятидесятилетнего возраста? Рак молодеет. И так утверждают врачи, причем не поехавший мозг Романова (хотя что только умирающие нейроны не выдумают) и не медсестра тёть Нюся из отделения детской педиатрии. Ну, наш пациент не помнил, конечно, чьи это слова, но читал он что-то умное. Да и поднятие населяемости земли повлекло за собой увеличение в статистиках ближних наших — болезней. Заходя в кабинет, юноша поджимает бледные губы в тонкую линию, не видя знакомого врача. Кто-то новенький, не первой свежести, как любят шутить некоторые особо выделившиеся интерны, и, естественно, Сашенька. С кем поведешься, от того и подхватишь всякого. Укладываясь на кушетку, кучерявый сгибает ноги в коленях, касаясь волосами к ней и снова усиленно разглядывая верх комнаты, будто там находятся ответы на все его вопросы. Однако пряди челки все равно нагло лезут в глаза, а расправить их уже никак. Руки по швам, солдатиком. Звезды, видимо, не сошлись, и Меркурий ударился в андерграунд, потому что Сашу только мутить начинает. Ком подкатывает к горлу, оставаясь там горькой слюной. И никак её не сплюнуть — сколько ни блюй в туалете, вцепившись белеющими пуще прежнего пальцами в обод. Пойдет желчь, желудочный сок, и, возможно, какой-то прием пищи. Но не это. Ком двигается вверх, будто пронзая трахею лезвием от ножа. Или чего похуже, типа очередного скудного вердикта врача. Как будто ты снова сидишь в палате на грани слез, и ждешь, пока зайдут дежурный врач с огромной ненавистью к жизни, работе и существованию в глазах, и тоже на грани слез, но внутренних, а не от разрывающей желудок боли. Хотя, как посмотреть. А затем, пощупав, монотонным голосом, пересаживаясь на другую кровать и проделывая те же манипуляции, вынесет вердикт о том, что Вам не становится лучше. Тихо, безучастно, переключившись сразу на других. А у тебя трясутся руки от эгоистичного осознания, застревающего в горле похуже воображаемой ножа. Или от липкого страха, сжимающего ноздри, затыкающего уши, застилая глаза пеленой. Слёз или ещё чего — Романов не определился ещё. «А если меня скоро не будет на свете, им всем будет так же плевать? Мне не становится лучше.» Мне не становится лучше… — Не холодно? Не больно? — На самом деле абсолютно равнодушно глядя на вдруг ушедшего в прострацию больного, придерживающего черную майку и растянутую белую кофту на уровне ребер, сонолог поправляет очки в темной оправе, размазав по рукам, и, собственно, брюшной области «собеседника» (а собеседник из Александра специфический, по крайней мере, сейчас) бесцветный медиагель…

***

— А ты догони! Мальчишка заливается звонким смехом, получая снежком в лицо тут же. Ранняя зима, скоро новый Год, в школе все готовятся к елкам и ставят репетиции. Но он не маленький мальчик, чтобы верить в Деда Мороза, Снегурочку и их третьего, почему-то постоянно меняющегося, товарища. А вот петь нравится. У него певчий средний голос и широкая улыбка, во время которой он становится ещё и звонким. Учительница часто ругается на то, что воспитанник сорвет связки, если будет в перерывах между репетициями и на переменах горланить заезженную пластинку: «кабы не было зимы», «елочку» и любимую его песню: «а снег идёт» Майи Кристалинской. В один из таких погожих деньков, а солнце в Петербурге палило не то что нещадно, но снег лепить позволяло, ученик пятого «д» снова взялся за старое, щеголяя по минус двум градусам в задернутой наспех фуфайке, шапке-ушанке набекрень и торчащими черными кудрями. Спешил выбежать наравне с друзьями на свежий воздух, на свободу после английского, математики и физкультуры с ИЗО. Даже обувку, кажется, напялил не так, как надо. Они собирались идти кататься, но главный в компании взялся за распев мелодий, развлекая всю площадку, обеспечивая им уйму заинтересованных взглядов и внимания, но с места не двигаясь, пока не решил запрыгнуть на канализационный люк и сопроводить исполнение театральной постановкой. Однако запнувшись о ткань собственных брюк, шатен выкрикнул свое коронное и последнее, из припева, очень долго протянув последние гласные, предложение: — Спасибо, снег, тебе! — И шлепнулся. Тут же переворачиваясь, без труда, на спину и смеясь. Пока летел, зацепился за одного из несчастных спутников, и все оказались внизу. Конечно, злились, ворчали, мальчишку даже пихнули вглубь сугроба, пытаясь закопать (что перепало просто в массовую заварушку). Правда, быстро успокоились, стоило кому-то вскочить и закричать: «кто упадет с горки, пока будет ехать стоя, тот кидает снежком в англичанина» и рвануть, выкрикнув ещё что-то про щелбаны и первенство. На такое бы никто не повелся, тем более — взрослые ребята. Ого-го, всем почти двенадцать лет. Но эти же «все» взлетели, поднимая снежную пыль и закашливаясь, а затем, пытаясь в теплой одежде: кто в пуховиках, кто в куртках, кто в утепленных пальто, побежали наперегонки. Кучерявый мальчик бегал неплохо, но верхняя одежда очень мешала, однако последним он никогда не был. Сбив с ног какую-то несчастную одноклассницу и помогая подняться, тот слегка испуганно и сконфуженно обмер, тут же подав продрогшую мокрую руку. На ресницах снег, который скоро должен растаять. А пальцы прям в тон лицу — легкая прохлада заставляла щеки розоветь, губы синеть, руки мерзнуть, а родителей, наблюдающих этот триколор из красного, синего и белого (с грязью), — молчать и ашалевать, Божась, чтоб их ребенок сжалился и больше не катался на своей несносной заднице с инсценированной горки на соседнем дворе. Но рыжая девчонка, не испугавшись снега не первой свежести, взялась за поданную кисть и поднялась, отряхивая теплое светлое пальтишко с коричневым воротником и, ближе к оранжевому оттенку, волосы. Уловив на себе смеющийся взгляд друзей, все-таки понимает, что он последний, и, понурив голову, идёт, как на публичную смертную казнь — раздачу щелчков по лбу. Какая глупая смерть, зато напоминающая о детстве и таких вот несущественных, беззаботных деньках. Однако с подругой до этого тепло здоровается, узнает о самочувствии и что-то шепчет на ухо. А зачем все дружеские пальцы тут же забываются, стоит скатиться с горки в одну кучу, чуть не переломав кому-то ноги (или переломав, судя по крикам и суматохе), и, поднявшись, понестись наверх, заставляя компанией тесниться разновозрастных ребят. И так днями, до вечера. Обычная шпана, где только один ребенок и выделяется, имея идеальные оценки и хорошее поведение. А ещё гуляющий больше всех, все остальное время сидящий за книжками. На родительские собрания от него никто не является, домой к нему никто не ходит. Зато мальчику разрешают оставаться на ночевки у друзей или гостить у них после школы. А родители вообще замечают постоянные отлучки сына? Вероятно-нет. Так длилось бы бесконечно, но все когда-то кончается.

***

— Ничего не будет вечным — ни дворовые ребята, ни детство, ни любимый хор… Поток размышлений темноволосого прерывает один из его друзей, ковыряясь в ухе мизинцем и оценивающе вытаскивая оттуда палец, думая о чем-то высшем. — Хор не любимый, не говори ерунды. Мне петь не нравится. Тамара Михайловна говорит, что поставит мне два, если я ещё раз дерну девочку. Или возьму не ту ноту. Пф, ноту. Ещё чего. — Фыркнув, перебивший самую, наверно, умную речь, которую те способны переварить, закатывает глаза. — Я к тому, что зима кончается, а мы так и не сходили на каток. У нас же недавно залили в одном из дворов. — Воодушевленно отпивая из чашки зеленый чай, ребенок увлечено тараторит, улыбаясь. О, чудные времена, когда чай в пекарнях не давали в виде пакетика и горячего стакана с кипятком. Все с ним соглашаются. Не насчет стаканов, конечно, но тут ни у кого и возражений нет. Хотя хуже они ещё не увидели. Также тут сидят трое девочек из класса, к которым ребята подошли, пригласив в кулинарию недалеко от школы. Новый Год уже прошел, и если кто-то вспоминал подготовку к нему, как страшный сон с единственным нормальным исходом — пробуждение в полночь под ёлкой, полной подарков, то паре человек очень даже понравилось. — Звучит недурно, значит завтра? — А где будет, я ж недавно приехал, не знаю. — Ой, а кто ещё из наших будет? Почему-то мальчишку засыпают вопросами, хотя знают из их мужской половины компании (шесть человек) всё об этом районе по крайней мере четверо. Поспешно отвечая на всё, кудрявый стягивает шапку окончательно, грея ручки о радиатор батареи. — А кататься это не трудно? — Рыжеволосая хлопает широкими глазами, глядя скорее на объявление о «Лебедином озере» в местной опере справа от главного за их двумя розовыми пластиковыми столами, ставшим круглым рыцарским с прекрасными леди. — Слово Саши Романова. За Питер. — И все чокаются какао или чаем.

***

Краски вечера сгущаются. Скользя на хоккейных детских коньках отца, Саша гордо ставит руки в бока, периодически выкручивая какие-то простенькие элементы, типа поворотов или езды задом наперед. На самом деле, ноги у него разъезжаются в стороны, и огромных усилий стоит загибать ступни внутрь, причиняя им несусветную боль. Но смотрится невооруженным знаниями взглядом всегда мутнее, чем обычным, насколько бы идеальным зрение ни было. — Алина, давай, не бойся. — Протянув руки конопатой девчонке в шапке с помпоном, той самой, рыжей, кучерявый улыбается. Он в расстегнутой верхней куртке, крутой весь. Правда, под низом несколько слоев свитеров, а под джинсами — двое подштанников, и, наверное, уже вылетевшие к чертям коленные чашечки (упал раза три точно на них). Но это детали, визуально смотрится классно, а про остальное забудьте. Рыженькая, Алина Éжова, делает неловкий (из-за холода и неустойчивости на фигурных коньках, которые, кстати, давно желанный ей подарок от Романова на Новый год), но уверенный шаг вперед, вдруг летит на одноклассника, опрокидывая на лёд. Забавно, но поскользнувшись. А тот думает разрядить обстановку или начать смеяться, но уже не первый раз за последнее время ощущает острую боль в животе. Однако, поморщившись якобы от приступа смеха, поднимается, медленно и аккуратно поставив на ноги спутницу. Сверху валит снег, падая на неприкрытую темную голову с кудрями. Саша провожает подругу до дома, а у квартиры они встречают её маму. Та шла с пакетами, что мальчик помог занести в дом, улыбнувшись. Учитывая то, что на левом плече две сумки с коньками и пара уже влажных шерстяных носков. — Сашенька, может, останешься у нас на чай? В одном подъезде живем ведь. — Женщина слабо улыбнулась, пропуская ребят. Вспомнив, что он не ел с утра, так как сначала школа, а потом гулянки, мальчик, для приличия (или реально) раздумывая над ответом, кивает. — Если можно. Проходя в коридор, разувается, бережно повесив сумку с коньками девочки на крючок в прихожей. А сам, раздевшись, пройдя дальше… Ему было завидно. Видя искреннюю улыбку старшей Ежовой по адресу к своей дочери… Как будто перекрывали кислород и тот отчаянно отказывался поступать в легкие, барабаня по самым одиноким и неприятным воспоминаниям. «А твоя так никогда не делала, да, Саша?», «Вот бы мама вела себя так же, и ты бы всё самое дорогое отдал. Да, Саша?», «Твои родители снова не придут на собрание, да, Саша?», «Какая чудная открытка! Маме точно понравится. Ты же подаришь её ей, а не подружке, да, Саша?» Саша борется с желанием заткнуть уши и крикнуть. Нет. Нет, Саша. — Спасибо за ужин, было очень вкусно. — Напяливая шапку, Романов с тоской смотрит на отогревшиеся конечности и выходит на лестничную клетку. Как вдруг ощущает еле влажное прикосновение к своей щеке. Алина. Она поцеловала его, не как мама в детстве на день рождения подруги или когда приходили гости. Не так, что потом хотелось размазать все по щеке, лишь бы оттереться. — А тебе спасибо за вечер. Это лучший поход на каток в моей жизни. Целую, — причем буквально. — Пока.