-107

— Алина, а ты знала, что при сочинении употребляются лейтмотивы, ассоциирующиеся с определёнными персонажами или идеями? Чайковский использовал их для создания определённых настроений и тонов, отражающих эмоции и развитие сюжета. — С умным видом пялясь куда-то себе на колени, юноша теребит рукой брюки. Чайковский вообще писал сложно, сколько прекрасных клавиров не рассматривай — все будто под чем-то (очень высоким и в третьей позиции). Он одет торжественно, как взрослый, или, как минимум, как взрослый маленького роста. Черный костюм: брюки, некстати, по его мнению, подчеркивавшие тонкие ноги, черная рубашка с корсетным жилетом и пиджак, висящий на плечах сверху, так как надевать нормальным способом — большой. Кудри были практически зализаны назад (ему не идёт), но все равно распушились, вызвав в первые секунды встречи у дома Ежовой её звонкий смех. Сначала парню стало неловко, но затем он достал расческу, приведя себя в нормальное состояние.  — Ты это в брошюре к балету прочитал? — Рыженькая хмыкает, глядя вниз, на сцену. Когда ей позвонил друг и пригласил в театр, та очень удивилась. Конечно, Романов симпатичный и милый мальчишка, но младше практически на год (она поздно пошла), да и думать о таком рано. Тем более, маленькое сердце девочки уже было занято другим человеком, но говорить об этом Саше она бы не стала и под дулом пистолета. Хотя это всё максимализм, округление, и ещё одно тупое сравнение с математикой.  — Брошюра — это в магазине. А это — программа. — Говорит совершенно серьезно, будто музыкальную школу и институт душноты окончил с золотой медалью, хотя в обители музыки такого в помине нет. — Да. Честно пожав плечами, это создание откидывается на спинку кресла, чтобы растянуть шею, а затем усесться нормально, положив руки себе на колени. Ещё с таким блаженным видом, что если перевернуть их тыльной стороной ладоней вверх, создаться ощущение, что его сейчас омывать святой водой будет, пока ребенок будет активно молиться за все украденные жвачки, проспанные математики, закатанные глаза и практически высокомерное цокание, на, казалось бы, нормальные вещи. Это за последние сколько молиться? Романов не умел так долго.  Тем более — отпетым хулиганом он не был. Да, пару раз доводилось смотреть, но он же подросток. Сам ничего практически не делал, только прикрывал. И нет, его не «угораздило попасть в плохую компанию» и не надо «а что дальше будет?». Просто наблюдение пока не граничит с его моральными принципами. Нет, это не значит, что он будет молча пялиться на насилие или покушение на убийство. Хотя куда мы лезем, они ж дети. После того, как ребята стаскивали что-то, он незаметно оставлял нужную сумму около кассы. Учился тоже прилежно, но математику не понимал ещё на корню. Учителям приходилось сложно, сколько раз черноволосый слышал одно только: «почему с тобой дома не делают домашнее задание?», «расспроси родителей, а чего это они не объяснят тебе?»... Вот с остальным все было просто отлично. Причем во всех смыслах, так что пояснение требуется вряд ли. Однако то ли это, чего хотел парень? Постоянная погоня за идеалом, в которой ты на самом деле, соревнуешься не с одноклассниками, старшими братьями/сестрами или оппонентами, а, в первую очередь, с самим собой, всегда есть ты. Как не печально, а единственный, кто будет с тобой всю жизнь, до самого конца... Каждый раз, оставаясь в одиночестве, ты не один. Ты в каждом зеркале, вот только ты ли? Гуманитариев за версту видно. Верста — в метрической системе это 1066,8 метра.  Запоминайте, пока я жив. Они молчали весь первый акт и антракт. Про названия танцев рассказала Ежова, но не надо думать, что кучерявый совсем опущенный дегенерат. Между своими репликами «ну, классно танцуют» и «только почему у них мужчины в колготках?», Александр старался не смеяться, слушая про удобство такой формы для балетных танцев. Конечно же, он все знал. Но видеть такое смешное выражение на лице собеседницы улыбалось ему даже больше, чем она. Юноша молча слушал, сидя в буфете и подперев голову ладошками.  — Но тебе нравится? — Его голос протекает сквозь воцарившую тишину, создающуюся из-за пауз, в которых девчушка переводит дыхание, чтобы говорить, ведь всю речь выпаливает сразу, не контролируя поток слов, нитью. — Конечно. — Её чистый голубой взгляд сфокусировался на друге, и та улыбнулась. Она и раньше, конечно, улыбалась, но сейчас по-особенному. Снисходительно? Ему хочется считать, что это не так. Кудрявый замирает, опять пялясь на неё, а затем слушает лепет Алины. Кажется, сейчас весь мир останавливается, и хочется слушать бесконечные характеристики Чайковского и его сложных произведений. Слушать, слушать и слушать...  — Тут так красиво.. Мама отпустила под условие, что мы быстрее пойдем назад. А твои родители не будут волноваться, если ты поздно вернешься? Уже девять... — Потирая подбородок, а у неё сердцевидный овал лица и прямо-таки детские щечки, розовеющие на морозе, рыженькая обеспокоенно глянула на него, наклонив голову вбок. Под шапкой волосы растрепывались, колышимые ветром и руками Ежовой, постоянно поправляющей их. Даже самому захотелось капюшон нормально накинуть, наблюдая за этим уже десять минут ходьбы. — Да нет, не волнуйся, я их предупредил. — Улыбнувшись совершенно не фальшиво, хотя говорил просто абсолютную ложь и чушь собачью, он сбавил шаг, потому что после неудачного вопроса непроизвольно пошёл быстрее, а одноклассница не поспевала за резкой сменой темпа. Темноволосый всегда навязывал себе, что у них с родителями нормальные отношения, ему выделяют время и все хорошо. Это не так, но обществу и учителям гораздо удобнее думать об этом более тепло. Тем более — Романов не тянет на ребенка из проблемной семьи или с травмами детства. Ни капли. Сколько стоит за этим трудов?.. На самом деле, дети более восприимчивы к взрослым, чем наоборот. У них укладывается модель поведения родителей, бабушек, дедушек и прочего разномастия важных людей в жизни, точно как у взрослых - ожидания к ребенку. И если у уже выросшего человека есть заповеди из рода «не должен ругаться, драться, сопротивляться и должен хорошо учиться и есть», то когда их дитятко впервые приплетается домой с синяком под глазом, получает два за ругань, не понимает каких-то предметов, и, вырастая, начинает осознавать собственные границы и свое мнение и, к большому сожалению представителей, отстаивать его, то в голове что-то щелкает, заставляя ругаться. Это и есть нарушение ожиданий и контроль. Когда некогда послушное и маленькое чудо превращается в замкнутое ничего без талантов, целей и веры в будущее. Но это не смертельно, и многие родители, в силу адекватного склада ума, могут понять. Понять могут, принять-не всегда. А у детей всё иначе. Именно поэтому их маленький мирок, где мама держит за руку и целует в лоб, трескается, если она вдруг отстраняется, перестает уделять внимание и постоянно не в настроении. «Мам, что случилось?», «мам, ты меня слушаешь?», «мам, почему ты грустишь?», «мама, а ты меня любишь?» Но если у родителя ворох своих проблем, которые надо как-то решить, а к нему лезет несносный отпрыск, то нервы ещё больше сдают. Это, конечно, говорит о тебе, как о человеке и самостоятельной личности не очень, но все идёт из головы, детства. Человек не может просто так поджигать животных или заниматься травлей. Так вот, у детей этот процесс ещё серьезнее. Как заводной механизм. Например, Вы видели когда-нибудь, как избивают ребенка? Как люди готовы убить друг друга? Как дворовая шпана мучает зверушек, подвешивая их, обдирая хвосты, выжигая раскаленной кочергой полоски на невинном маленьком теле? Выкалывают глаза, или, может, кидают собакам? Бояться надо не людей, а того, что они могут сделать. Сначала тебя просто передергивает, а затем блюешь дальше, чем видишь. И далее. Кошмары, ты обходишь животных стороной. А если ты был к этому причастен хотя бы косвенно? Или к чему похуже? А может, жертвой был ты?  Представьте всё это. И представьте, что Вам шесть, семь, девять. Представьте, что тот котенок, которого подвесили за сломанные задние лапы к дереву, — Вы. А та шпана — родная семья, которые вдруг вместо пассивного наблюдения повели себя нетипично. Потрясения в детском мозгу происходят похожие. Даже если всё не так запущенно, дети — как преподы меда старой закалки, которые, пока другие будут облизывать иностранцев, спрашивают, может ли негр не пиздеть.  Даже если поведение родителя или прочей важной фигуры меняется немножко: например, мама после работы пришла усталая и не хочет говорить об этом, а ты носишься вокруг неё, желая показать рисунок, сделанный в садике на восьмое марта. Она вроде и не виновата, но ты-то тоже?.. «Мама, я скучаю», «мам, я тебя люблю», «поцелуй меня, мам», «обними меня». «Мам, не бей меня пожалуйста.» — Тогда чудненько! Все-таки хорошо рядом жить, да? — Приподняв уголки губ, Алина поскакала по свежевыпавшему снегу, высунув язык. Друг поспевал за ней, улыбаясь. В целом, он был собранным, заботливым и местами серьезным ещё в детском возрасте. Просто на всё соглашался. Поучаствовать в песенном городском конкурсе? Запросто. Взорвать петарду во дворе? Айда.  И это, наверное, плохое качество. 

***

— Холодно. — Романов подает голос, глянув на врача. Ответил позднее нужного, заторможенно размышляя над сказанным и вспоминая что-то гораздо больше отдаленное от настоящего и реального, и гораздо меньше отдаленное от сердца черноволосого. Холодно и больно. Наверное, средненько, может, на пять из десяти. И к счастью — боль эта именно в животе, о другом тот перестает думать в этот момент, молча отвернувшись. Когда Саше позволяют вытереться своим полотенцем, сонолог выглядит отстраненно, не говорит ничего кроме того, что из кабинета нужно выйти.  — Подожди в коридоре, пожалуйста, и позови того, кто с тобой. Анализы диагностики пойдут к лечащему и главному врачу отделения... — Отчеканивая фразу, которая должна была звучать подбадривающе, но звучала только десятки раз за день разным пациентам, мужчина смотрит на до сих пор отсутствующего рядом с ним. А сам виновник торжества на это ничего не отвечает, приподнимаясь с кушетки и плетясь к выходу из закрытого белого кабинета. Плакаты, компьютер.. кинув взгляд на собственную бумажку, почему-то появляется плохое предчувствие. Месяц назад было по-другому.  — Камалия Мухаммадовна, Вас звали. — Всовываясь в коридор, немного на вид скисший Саша присаживается на диванчик в «зоне ожидания». А ведь и правда. Надписи на кабинетах даже на английский дублируются и разных цветов, от каждого идёт своя полоска к центральному входу.

***

Около регистратуры висит табло с направлениями и этими цветами, что, кстати, удобно. Ходить по стенке за красной полоской стремно со стороны смотрится, особенно в темноте, но лучше так, чем если тебя ночью поднимут, чтобы отчеканить весь план больницы и имена почти всех врачей. А ты назовешь. Почему-то он знал, что если выйдет в коридор, то найдет там сопровождающую, хотя, на самом деле, она не приводила его сюда. Зилант вообще здесь и сейчас быть не должно. Но это абстрактное понятие, ведь «здесь» и «сейчас» меняется каждую минуту. Вот она сидит здесь, на софе, постукивая пальцами по какому-то комиксу рукой. Сейчас, в девять утра. А вот встает и идёт к кабинету. То есть уже не в этих здесь и сейчас. А ещё Романов бы заметил, что девушка, встрепенувшись, слегка напряглась, и вообще брюнетка пришла вне своей смены и ждала окончания УЗИ пациента, а входила в кабинет она на нервах, но только если бы в это время он не встал посреди коридора столбом и не оказался с всунутой в руки книжкой. Той самой. И всё молча. Кама не хотела говорить, думала, у неё задержит голос. А Романов просто молчал. Черная бумага пахла типографией особо ярко. «Новая,» — думает Александр и аккуратно отлепляет самоклеящийся стикер с обложки. Лозунг на нём, написанный почерком Камалии, был будто из какого-то тренинга по помощи суицидникам. «Надеюсь, ты его найдешь. С днём рождения, Сашенька. Камалия.» День рождения. Так это, оказывается, сегодня? Вроде нет, сейчас же только март, а значит, его восемнадцатилетие где-то через два месяца. Темноволосый хмурится, но, сняв записку, выведенную аккуратным почерком врача, совершенно на подобный не похожим, разглядывает обложку. «Смысл. Woorie.» Хм.