-107

— Саш, понимаешь… Твой рак был недолеченным. — Онколог, Вячеслав Семенович, мягкой души человек, но не слабохарактерный, слегка с сочувствием взглянул на пациента, сидящего перед ним. Он зачитывал ему умные термины из анализов вместо с нормой, и Саша бы всё отдал, чтобы не знать, что они значат и что значат различия с нужными показателями. В кабинете душно, а парень поджимает губы в тонкую линию, сжимая собственное колено в единственных джинсах на высокой посадке, облегающих ноги сверху и расширяющихся книзу. И натягивая рубашку ещё ниже, будто стараясь спрятаться или согреться. Хотя тепло было, хуже некуда. Романову кажется, что время остановилось, пока врач заканчивал пытку медицинскими давно заученными названиями. Вот сейчас он скажет самое страшное. Точнее самую страшную— дату. Если у тебя третья или четвертая стадия рака — никто не будет обещать даже пятилетнюю выживаемость. Только будущие грешники, ведь они соврут. Как и все статистические показатели, пятилетняя выживаемость страдает общим недостатком — это «средний показатель» по населению. А ведь человека интересует не то, как обстоит с лечением рака во всем мире, а что произойдет конкретно с ним. Всем точно также кристаллически плевать на голод где-нибудь в Сьерре-Леоне, пока у них полная тарелка. Даже мало, не думаете? Может, завтра купить ещё курицы? Всем точно так же кристаллически плевать на какого-то подростка, который, возможно, скоро умрет от рака печени и о нём никто не вспомнит. Ну, может Камалия и ещё пара добродушных врачей всплакнут, но потом заживут нормальной жизнью. А родители? «А они помнят про меня вообще?» Сомнительно. — Мы можем дать ещё надежду, но придется постараться. — Романова передергивает, и он впервые обращает вопросительный взгляд напрямую в глаза врача, но тот встает с кресла и оставляет кабинет пустым, а вот своего подопечного — отнюдь нет. Ведь его уже накрывает мыслями с головой, засасывая в яму раздумий. Выходя следом из комнаты, находит Камалию и направляется к ней. Вот кто уж точно не будет ничего утаивать! Хотя она последнее время постоянно молчит. Это очень… пугает? Когда тебе недоговаривают, создается ощущение недоверия. «Но Камалия? Мне?», «Она мне не доверяет?», «Я же верю ей больше, чем кому-либо?» Они не идут в общую палату. Сворачивают в ординаторскую, где уже стоят сумки Романова. Что? Что тут делают его вещи, он ведь в помине ничего не собирал, откуда тогда? Ответ пришел в уже точно проснувшийся, но отказывающийся воспринимать все это разум подростка нескоро. Может, когда он заметил напряжение, витающее скорее в воздухе, чем видимое в глазах медсестры. Или когда та начала пытаться формулировать мысли, но получалось несвязно. Темноволосый, сжимая ткань ночной рубашки, которую он и не переодевал, разомкнул почти дрожащие губы, решив, что лучше начать разговор первее санитарки, иначе та рискует разрыдаться (?..) раньше, чем скажет что-то членораздельное. — О чем ты хотела поговорить? К чему был тот подарок? Я очень ценю, мне всё понравилось, но моё день рождение ведь не скоро? И почему меня перевели?.. — Не договаривая и половины последнего слова, Романов вдруг чувствует теплые руки на плечах и замирает, ворох вопросов прерывается. Он знает, что все плохо, но ему не конкретизировали. Настолько плохо, что чувствует не только руки, но и дрожь в них. Камалия впервые за все время их знакомства плачет. Подросток находит в себе силы перебить её сбивчивые всхлипы и спросить практически не своим голосом, странно, но тоже дрожащим. — Камалия?.. Ты же просто перепутала даты или переутомилась? Его перебивают. — Сашенька. Ты очень светлый пациент и стал лучиком света в моей учебе и практике. Ты нетипичный, сильный, понимаешь? Просто несчастный, мне так жаль, золото. Я верила в то, что тебе станет лучше и ты избавишься от зависимости, хоть и не могла ничем помочь. И… — Зилант заминается, прерывая и так почти несвязную речь, будто она была картавым дошкольником. — Извини. Я больше не могу отслеживать твое лечение. Пиздец. Темноволосого бьет током. Наверное, напряжение в вымышленной розетке было сильнейшим, ведь удар пришелся не сладкий. Но это не всё. Наверное, он полез туда мокрыми руками. — Тебе придется переехать, Саш. В Москву. Парень вспоминает, как девушка говорила ему, что если станет лучше — его переведут в интернат и она будет просто навещать по выходным, как врач. Тогда тот не особо принял во внимание, что ей придется каждую Божью неделю ездить в другой город… Ещё есть шанс встретить родителей. Значит, им придется расстаться, как пациенту с врачом? А как друзья? Камалия же… Буквально заменила ему семью. Возможно, он бы хотел, чтобы медсестра хотя бы считала его за близкого друга, а не за невезучего по жизни больного. Романов неуверенно приобнимает её, сцепляя руки на спине сначала несильно, а затем сминая синий пушистый халат и невольно отодвигая лицо. — В интернат? Та молчит, прикусив губу. И он всё понимает без слов, в глазах застывает ужас от так и не произнесенных и, наверное, очень слезливых реплик медицинской сестры. Он хочет уткнуться ей в плечо, но попадает в правую руку носом, тупо и безжизненно разглядывая коридор, будто надеется на что-то. На самом деле не на «что-то», а на то, что она шутит. Только вот Зилант никогда не шутила на такие темы. У него ухудшение в болезни. Рак снова начал своё развитие, и прогнозы настолько не солнечные, что его перенаправили в клинику Москвы. Государственную, не как тут. Это парня не совсем задело. Только одна из последующих фраз Зилант. — Сашенька, понимаешь, тебя переведут из частной в обычную, так как твои родители… — Она поправляет волосы, уткнувшись носом ему в плечо, хоть тот и был повыше. Говорит сдавленно, и не ясно, от боли в щемящем сердце или оттого, что сквозь одежду подопечного. — Мои родители что? Они сменили лечение? Камалия, да, они же просто сменили лечение? Голос у Саши резкий, но он не плачет, а шепчет, цепляясь за кожу под одеждой девушки настолько, что, кажется, грозится расцарапать ей спину. В комнате снова гробовая тишина, как в усыпальнице или небольшой церквушке, в которую ты ходил с бабушкой, или, может, с мамой. Вы поставили свечки, купили просфорки и запили святой водой. Ты долго разглядывал иконы, лики святых и чувствовал, хоть это и не огромный храм с массивными колоннами и постоянными службами, что приобщаешься к чему-то. Великому. Он ходил с Камой. — Они от тебя отказались, солнышко.

***

Девушка лет двадцати пяти, улыбнувшись, заправила кучерявую прядь волос сына за ухо, тепло подняв на руки четырехлетку. Она была хрупкой, черноволосой, и с темными глазами… Мягкие руки с немного полноватыми пальцами и небольшими ладошками ласково покрутили мальчика вокруг себя и опустили на пол. — Ну, беги одевайся, солнышко. — Марта улыбнулась, подмигнув ребенку, который тотчас же помчался одеваться, но криво напялил сапожки и надел шапку задом наперед. Она больше поправляла ему всё. Попрощавшись с воспитательницей, дитё побежали вслед за мамой, улыбаясь. Они шли по солнечной улице, затем купив мороженое. — Съедим дома, а то простынешь. — Пунькнув его по носу, та улыбнулась во все ровные белые тридцать два, поправив атласную светлую блузу. В руке у Романова младшего, а это, да-да, именно он, два эскимо. А впереди-вся жизнь. И обязательно всё будет хорошо, и, когда они закончат ходить по врачам, папа тоже будет его любить, носить на руках и покупать кучу сладостей! Он их с мамочкой очень любит. Особенно, когда та поет колыбельную. Но её глаза, наверное, даже более уставшие, чем темные. Боль она глушит только чем-то спиртным, и обычно не очень симпатизирующем даже ей самой. Пить — вредно для психики. А жить — полезно для психики? Целуя того в лоб после школы, уже более подросшего и с гордостью ходящего на шахматы и в музыкальную школу-на класс фортепиано, мальчишку, Ставронская возвращается на кухню, тяжело вздыхая. Саше противопоказаны все виды спорта, его организм просто не выдержит. Это им сказал терапевт. — Петенька, ты будешь ужинать? — Скользнув рукой на плечо к мужу, она улыбнулась. Вымученно, будто после тяжелого дня. Но не фальшиво, нет, нет… — Отстань уже. Я поел. Почему он снова не спал? Ты не могла провести время со мной, а не с этим… — Поморщившись, он скидывает её руку, отвернувшись. Сына тот не любил. Он не подходил под идеалы, был недостаточно… физически развит? И сейчас, рискуя либо назвать калекой и обузой, либо чего похуже, фыркнул на «Петенька, он уже уснул. Ну, покушай, пожалуйста.» Её он тоже не любил.