-107

— Вот там комната. Санитар на часть этого этажа у нас один, его зовут Рахим, на «ты» можно. — Светловолосый врач, ведущий его дело, довёл до палаты и ещё раз оценивающе глянул на Романова. И Александру показалось, что его волосы вдруг перекрасились в какой-то из гаммы оранжевых оттенков, ведь взгляд просто прожигал. Лишь бы на него не смотрели так… Разочарованно. Как на бракованного. Было жутко вспоминать о взгляде отца. Но Московский абсолютно не был на того похож. Тон хоть и прохладный, но более… Серьезней. Именно заинтересованней не только в своей выгоде или репутации, а и в пациенте. Но Романов знал, естественно, что на него так смотрят только из-за работы. Будет печально, если первый же пациент с практики Миши умрет. И он отвернулся. — Спасибо. А Вы… Я прослушал имя. — Саша, поправляя волосы перед зеркалом в палате так внимательно, будто хотел убедиться в их родном цвете, обратил внимание на старшего собеседника. Вёл подросток себя слегка закрыто, наверное, в силу смены места. Его единственная дорожная спортивная сумка была у врача, а в руке самого мальчика только книга, которую он уже дважды по дороге прочитал, и дрожь. — Михаил Юрьевич. Просит по отчеству обращаться. Пациент прикидывает, нужны ли эти формальности? Московский (на бэйджике наконец прочитал всё ФИО, убрав очки с носа в нормальное положение тычком) ещё вряд ли знает, сколько им времени придется провести вместе. А долго ли осталось? — Спасибо. Сегодня что-нибудь будет ещё? Анализы, обсуждения… — Саша говорил, будто не знал, на какие обследования его сейчас поведут и что будут делать. А знал ли блондин, даже, видимо, не собирающийся заходить следом? Маловероятно. Он ещё карту номер сто семь в руках только мéльком держал. — Для начала будет полдник. Столовая на другом этаже. И ушел, всучив сумки ребёнку. Романов так и стоит, с максимально ошарашенным видом. Так, что за хуйня. На каком другом? Их тут три. И подвал. Но там уж навряд ли. И уже, проходя мимо, подросток понимал, что планировка слегка отличается. Почему врач так себя ведёт? Разве не в его интересах помочь? Положив вещи, юноша вздохнул, садясь. Тяжело.

***

— Камалия! Ты будешь мне писать? — Губы дрожат. Саша ещё никогда так не цеплялся за людей со времён последней встречи с родителями. Он ничего к ним не чувствует, не хочет видеть. Хочет только чтобы от него отстали. Но сейчас, когда уже пора отъезжать, казалось, что всё останавливалось и фокусировалось лишь на одном: он хотел остаться здесь. Впервые за долгое время хотел настолько сильно. Сильнее, чем найти возможность ухватить добавку к приёму пищи, сильнее, чем желание, чтобы ненавистный сезон дождей, который в Питере скорее не сезон, а обыденность, поскорее кончился. Сильнее всего. Это стало самым главным. Обнимая девушку, хотя машина уже ждала, темноволосый шмыгал носом, дыхание срывалось. Сейчас тоже шел дождь. Он не любит пасмурную погоду, но когда они ходили к лаборатории и ему разрешили надеть кеды, тот казался очень классным и даже заставлял улыбаться. Обязывал. Да и сколько было таких приятных воспоминаний в самом неприятном на свете месте? Сколько могло быть? Да нет, дело даже не в клинике и не во врачах. Его питала тревога. И она была пропитана самым ужасным, что только может улавливать детское подсознание. И что уж точно улавливать не должно. Страх смерти. Романов панически боялся исчезнуть, но весь подростковый возраст его преследовало острое ощущение вмешательства, от которого хотелось драться, или, может, курить. Как будто кто-то ворвался в его жизнь, изменив её в самую худшую, на какую только можно, сторону. В сторону невозврата. Точка, с которой ты либо пойдешь вперед и будешь пытаться вылечиться, слепо веря в лучшее, либо останешься на месте, с ужасом наблюдая за ухудшением анализов. В обоих случаях тебя лечат, но в первом ты ещё и выставляешься дураком. Не проще ли тогда умереть по-другому? Не на больничной койке в адских болях или во время операции? А как тогда? — Буду, Сашенька, конечно… Береги себя, пожалуйста. — Она смотрит ему в глаза. Она ни разу не отводила взгляд во время прощания, как бы тяжело это ни было, смотрела в упор. Карие глаза, встречаясь с серыми, наполнялись необъяснимой грустью. Чувством, похожим на материнскую заботу. Но она не имела права брать на себя ответственность заменять ему родителей. Заменила. Она вела его с подросткового возраста, но ей рассказывали ещё те моменты, когда мальчика привезли сюда восьмилеткой с сильнейшими болями. Было ли это страшно? Очень.

***

— Все студенты медицинского института Гатчины, просим любить и жаловать! — Главный врач клиники улыбчиво одаривает лучших воспитанников института (естественно лучших, раз их направили в частное заведение. То просто сотрудничает с процессом обучения и спонсируется за счет меда) и передает слово возглавляющей группу. — Я постараюсь сделать всё, чтобы за время моей ординатуры и последующей работы все мои пациенты были только счастливы и оставались в здравии. Я надеюсь, что медицину нашей прекрасной, необъятной страны ждет великое будущее! -Темные, ровные волосы девушки спадают на плечи. Она ещё не в отношениях, без приемной дочери, у неё нет на руках тяжелобольных пациентов и постоянной бессонницы. Она не видела ночных дежурств по больнице и детских слез. «А мама придет?» Эту фразу та стала слышать так часто, сколько не произносила в детском саду. И в её памяти до сих пор останется момент в коридоре, где мальчик лет тринадцати, поджимая губы и безостановочно поправляя короткие, и, кажется, только недавно отросшие волосы, с такой грустью смотрел в окно. Она никогда это не забудет. Она ему соврала. Она ему соврала, понимаете, соврала. Всем соврала.

***

Запивая крепким чаем, Камалия сидит в кабинете главного онколога, сгребая челку рукой. Она только что попрощалась с самым родным, после семьи, человеком. С тем, за кого когда-то взяла ответственность. С тем, про кого когда-то, ещё не подозревая об этом, врала, зачитывая выученную ночью речь перед преподавателем и врачом клиники. Она не смогла его вылечить. Наверное, в Москве смогут. И она не сможет за этим наблюдать, но так сказала сама жизнь. Вспоминая вечер, когда ей позвонила Марта и сказала, что она уже сдала документы на ребенка, а с мужем они в разводе, хотелось жаловаться на весь мир и его ужасную несправедливость. Отказавшись от родительских прав она ведь обрекла несовершеннолетнего Романова на верный ужас. Ведь тот совершенно не мог адаптироваться без посторонней помощи в мире вне. И даже не вне больницы, а вне всей его жизни. Ведь вся его жизнь заключалась в палате, той самой неудобной раковине, ночном взятии анализов и подъеме в семь утра. Александр вряд ли вылечится до конца мая, ведь осталось всего ничего: два с лишним месяца. И после того, как его выпишут, он должен был бы шагнуть во взрослую жизнь. Один.

***

— Мальчик, что ты здесь делаешь? Поздно. — Пытаясь поправить свой халат, девушка приподнимает бровь. Её волосы собраны в аккуратный хвост на затылке. Не так, что глаза на лоб лезут, как у многих санитаров. Она молодо выглядит, наверное, студентка? Мальчик, который перевел на неё взгляд, наверное, был умным. В его глазах читалось явное понимание того, что в данной ситуации его навряд ли поймут. Подростку было на вид лет двенадцать, но Камалию предупредили, что в их отделении нет таких маленьких. Ребенок нагло отворачивается к окну, разглядывая солнечный закат, спускающийся на плечи Гатчины (символично), и пялится вниз, молчаливо накручивая короткие кудряшки на палец. Они так и стоят: в тишине, пялясь в окно. Нет, иногда Зилант ещё шуршит бумажками и здоровается с проходящими мимо, а больной, видимо, здорово так абстрагируется от мира сего. — Может, по чашке чаю? — Наклонив голову вбок, студентка все-таки столкнулась с глазами странного мальчика, и невольно загляделась в них. Они молча смотрели друг на друга, а затем кучерявый слез с подоконника, протянув ей руку, вытащив ту из рукава. Холодная. Кажется, озноб. — Хорошо. Я люблю кофе. Камалия не смогла долго на него смотреть — отвернулась. Так как взгляд был не особо детским, полным надежды. Конечно, светлой, и было бы только радостно смотреть на него. Но она вспомнила, что это за пациент.

***

Саша смотрит в окно. Та клиника была практически на окраине города, всегда освещенная и хорошо спонсируемая каким-то дипломатом. Или фонд. К ним даже как-то раз школьники приезжали, в отделение онкологии. С новогодним концертом. Было, конечно, интересно. Романов последний раз был на настоящем детском празднике давно. И всё это в новой больнице, конечно, очень красиво, но совершенно пусто. Нету ухоженных деревьев на улице, а те, что есть, и уже пусть не голые, но мало напоминают что-то, за чем ухаживают. Государственная клиника. Синонимы? Бюджетная, дешевая, плохая? Хотя медицина везде разная, поэтому мало ли, что из этого еще выйдет. Если подросток раньше этого не выйдет в окно. Направляясь рассматривать коридоры больницы, естественно, покинув палату и уже сфоткав расписание дня (такое же, как и в той клинике), парень по привычке потянулся выправить волосы из воротника футболки, в которую пришлось переодеться, но те были короче ожидаемого. Точно, ему же слегка подправили прическу… Занятно, ну. Даже не обидно — Саша, несмотря на долгое отращивание, просто махнул рукой. Уборщица (новая, кстати) вот так не считала. И махнуть рукой хотела только в направлении пациентов. Как она им косточки перемяла, пока нашла виновного. Камалии попало. Тут и стало впервые даже не стыдно, а очень стыдно. Настолько, что хотелось привалиться под землю. Но Зилант не была разочарована, она просто промолчала. Просто промолчала. Как мама. В тот самый раз. Наверное, сейчас боль была небольшая. Может, два из десяти. И, к счастью, не в сердце, а чуть ниже и правее. Конечно, Романову не особо тут понравилось, но вроде неплохо. Пахнет нормально, лампы где-то подбитые, на нижнем этаже-подвале ещё и ободранный потолок. Ясно дело, тут либо не частые проверки, либо работал кто-то очень криворукий. Пересекая коридор с плиткой на полу, тапки, кажется, доставляли больше шума, чем сбивчивое дыхание темноволосого. Проходя мимо палат, тому вновь хотелось исчезнуть, как тогда. Но если тогда он мог на утро обратиться к медсестре, рассказать о своих чувствах, встретить её теплую улыбку и почитать что-нибудь, то сейчас… Теперь он тоже был абсолютно один. И это пугало даже больше перспектив лечения.