-107

Вернемся к проблеме голода в отдаленных от нашего узкого понятия (точнее, не совсем узкого — более 17 миллионов квадратных километров это Вам не фига в масле) о ближних границах. Задумывался ли Саша вообще когда-то о почти вымирающем государстве в западной Африке? Или о количестве больных раком на квадратный метр во Фритауне, что является столицей сего чудного края? Нет. Он пусть и умный, но вряд ли даже мог предполагать, что такие масштабные проблемы пойдут по касательной с его историей. А они пойдут. Ведь масштаб — понятие растяжимое, и, собственно, трактующее отношение длины отрезка на карте к длине соответствующего отрезка в действительности на местности. И записываемое в виде дроби. Но ведь Романов не в шестом классе. Так как взаимосвязана глобальная проблема голода с побережья Атлантического океана и его диагнозы? Для парня, причем и маленького, и настоящего — почти взрослого самостоятельного человека, всегда свои проблемы будут на первом плане. Как и у всех людей. Мы все, в своем роде, эгоисты. И эти проблемы настолько ужасны для детского разума, что бросало в дрожь. Насколько вообще трудно воспринимать тот факт, что ты ходишь на грани смерти? Что тебя может уже, к примеру, завтра не быть на свете? Или сегодня? «Но вспомнит ли кто-то обо мне, когда я погибну?», «Кто оплатит мне похороны?», «Любимую мягкую игрушку тоже положат в гроб?», «А меня будут навещать?» Я боюсь. Мне страшно.

***

Романов достает мягкую игрушку: белую плюшевую кошечку, которая мяукает, если нажать ей на живот. У нее голубые глаза, розовый бантик на шее, три гвоздика в одном ухе и четыре в другом. Несимметрично, но когда они с Камалией устроили бедному животному (к счастью, плюшевому) салон красоты, то одна сережка закатилась в неизвестном направлении и сказала прощаться с ней. Ну, они и попрощались. А недавно совсем попрощались Это была первая вещь, которую он достал, когда вернулся в палату и сел разбирать сумку. Вообще, если вспоминать, то ему говорили, что он будет один в палате, но кровати тут две. Тумба одна, но Романову тоже одни преимущества от того, что не надо ни с кем делить. Минусы, конкретно насчет общения (не с подозрительным невежливым врачом же), конечно, имелись. А точнее: заключались они в его будущем отсутствии, но минусы в математике. Одному тоже неплохо, протянет. Может быть? Визуально комната выглядела… Бюджетно. А бюджет у нас не лучший. Не резиновый, точнее. Оно и видно: в палате все было пластиковое, кроме металлических каркасов кровати, и, наверно, пола со стенами. Насчет потолка у подростка возникали уж очень сильные сомнения… Взяв на руки мягкого котика, парень молча поджал губы, подавляя слёзы. В тот вечер ему было так тепло. Несмотря на холод, стоящий за окном. В правом ухе игрушки красовалось два розовых гвоздика и два белых. А в левом: два голубых и красный. Все были парами, а последний-один. Разве одна сережка, потеряясь, не лишается своей ценности? Ведь одна она бесполезна.

***

— Камалия Мухаммадовна, ей точно не больно? — Озадаченно моргая в попытке, видимо, изобразить мастера пирсинга, юноша пронзал красным украшением ушко пушистой игрушки на своих руках. Он сам предложил проколоть ей уши, когда увидел у одной из пациенток отделения в столовой несколько разноцветных проколов в мочках. Достать гвоздики по просьбе любимого подопечного было не проблемой для студентки. Она была рада, что тот с утра на завтраке кивнул головой на девушку со скромным «может, котику тоже так сделаем?». Конечно, не солнечным было то, что мальчишка тут же вздрогнул от боли в голове. Да и по покрасневшим глазам было ясно, что тот снова плакал всю ночь. Но это было явной подвижкой в его настроении и соматике. В то утро Зилант и приняла решение сидеть с ним на ночь, пусть и пришлось пренебречь собственным сном и свободным временем — учиться и делать задания по предметам приходилось теперь по ночам, после того, как уходила от её «солнышка». — Ему. Солнце же среднего рода, а в дательном падеже произносится, как в мужском. Хотя если бы наш котик был девочкой, то дело принимало другой оборот окончаний. Не бойся, не больно. — Улыбнувшись, она принялась искать второй гвоздик, но вдруг поняла, что восьмой серёжки нету. Досадно. Объяснив всю ситуацию ребенку, ожидала, что тот расстроится. Не бойся. Не больно. Но за последнее время Романов так устал плакать и ждать, что его заберут, что лишь улыбнулся, в сотый, казалось бы, раз, любуясь вещицей. Да и «ситуация», собственно, какая была? Всё настолько хорошо, что даже боли в животе отходят на задний план, а передние декорации называются «счастье» и «привязанность». Но теплая. Хотя не зависит ли Саша от студентки и не привязался ли к ней только из-за проявления малейшей заботы, которую в последний годы не получал ни от кого за рамками работы медиком — трудный вопрос. Но лучше так, чем как мама. — Ничего, Камалия Мухаммадовна. А сегодня мне что-то хорошее приснится? — Наклоняя голову вбок, кучерявый ощутил изящную руку в своих волосах и добродушный смешок со стороны девушки. — Конечно. А Солнце будет охранять твой сон. Что хочешь сегодня на ночь почитать или посмотреть? — А что Вы проходите по литературе в университете? — Нежась под чужое касание, мальчик протянул руки к собеседнице, обняв её за шею и усевшись поудобнее. Сегодняшний вечер и ночь пройдут очень хорошо. А с утра он проснётся с желанием жить без родителей. Это осознание приходит далеко не ко всем даже во взрослой жизни или после предательства близкого человека и совсем внезапно. Когда тебя сепарируют от кого-то очень-очень важного, и неважно здесь только кто это: дедушка, старший брат, родители или парень, то стадия отрицания идёт дольше всего. «Они не могли меня бросить», «ну, от меня же не отказались, значит меня скоро заберут», «почему меня не навещают?», «родители меня не любят?», «я их подвел? Я не заслужил любви?» Любовь надо заслуживать?

***

— Что же с нами будет, Солнце. — Всё-таки ощущая влагу в глазах, темноволосый опускается на «кровать», скорее приходящую на модернизированную раскладушку, но с жестким матрасом и уже по площади, прижимая к себе любимую вещь и всхлипывая. В груди не было никакого тепла от ностальгии и воспоминаний, только давящее чувство завуалированной за недостатком времени ненужности. Как будто ты нашел старые наборы с браслетами и фенечками из двадцатого года и вспомнил, как обещал себе никогда не забрасывать это милое хобби, как дарил их всем, кому только можно, нужно, не нужно и нельзя, как вечерами сидел за столом по-турецки на кресле и пытался разобраться в видео про станок для резинок с подозрением о полной собственной тупости. Но браслеты и почти использованные резинки в органайзере, за пять лет уже высохшие и рвущиеся при растяжении их, валяются в дальнем углу шкафа или коробки с детскими ненужными вещами. К горлу подкатывает ком тошноты. И ощущение, что если бы маленькая версия тебя увидела это, то заплакала бы. Романов бы очень не хотел встретиться с маленьким собой. Он иногда видел в нете обсуждения из рода «чтобы вы сделали, если бы увидели свою детскую версию?» Конкретно сейчас вспоминался комментарий о том, что кто-то убил бы её. Саша бы никогда не рассказал правду о том, что с ним происходит и никогда бы не сделал ничего насильственного адресату, видимо, лжи о своем состоянии. Разве можно навредить тому, кому ты должен? Да и сказать в лицо «я, кажется, умираю» тоже не самый лучший вариант. Скажи бы вам такое, что вы бы предприняли? А что вообще можно предпринять? Время жестоко, и оно ни черта хорошего не несет за новым жизненным поворотом. Только подножку или несущуюся навстречу машину. Если только это не лекарство от рака, признание семьи и хорошая психологическая помощь. Камалии заменяла все три аспекта хотя бы немного, но об этой чудесной представительнице хорошего настроения и прекрасного пола не хотелось думать, как о «замене». Нет, нет, так нельзя. — Ты чего ревешь? — В проеме кто-то стоял. Поняв, как глупо он сейчас выглядит, Романов попытался собраться с мыслями и даже направил расплывчатый взгляд в сторону звука. Но ничего не увидел. в глазах плыло.

***

Из динамика телефона санитара в первую встречу звучала одна из песен полматери. Очень странный выбор для прослушивания в отделении с тяжелобольными пациентами, но Саша, услышав это чудо русской музыки в наушниках мимо проходящего парня, даже не дернулся. Этот инцидент произошел, пока Московские (двое, младший парень, кажется, ровесник Романова, куда-то ушлепал) с новым пациентом шли к палате. Темноволосый парень в халате, спущенном с одного плеча, шагал по коридору не особо широко и в плохо работающих, как показала наблюдательность (или хороший слух, хотя он тут не требовался). И взгляд, который, видимо, врач кинул на Михаила Юрьевича, был наполнен чем-то странным. Неприязнь, но не граничащая с ненавистью, а будто с принятием? И из-за чего Московский вообще нажил себе такое? Хотя с его нравом — вполне возможно. У Александра даже мурашки по спине поползли, когда он подумал, что взор карих глаз обращен к нему. Но нет. К счастью, они прошли мимо, и никто не стал ничего комментировать. Даже Леша, который доселе представлял новой «проблеме» его брата всех проходящих по больнице, промолчал. А затем узналось, кто это. Романов ещё и оказался с ним в одном отделении. Подопечным, точнее. Нет, Саша знал, как зовут будущего медбрата, но ему не дали никаких отличительных признаков. И если бы не это пустое выражение в глазах, то того можно было бы принять за подростка и примерно ровесника Романову. Миша так не выглядел. Уж вот кого можно назвать взрослым и дать старше своих лет. Или просто дать. Было печально от того, что вместо Камалии теперь будет этот. подозрительный паренёк. Стыдно так думать, но Саша, в его положении, имел полное на это право.

***

Рахим был среднего роста и стройной комплекции, с кожей здорового оттенка и светло-коричневыми глазами. Такие принято называть по-другому, но оценка цвета показывала, что они не типичные, как у подавляющего большинства, а светлее. Но не ярче. Передние кудрявые пряди были окрашены в салатовый оттенок, причем качественно, что проглядывалось в качестве цвета и совершенно не поврежденной структуре волос. Не то чтобы Романов особо разбирался в этих делах, но и совсем нулем реальной жизни он не был. На пять из десяти, может и разбирался. Учитывая последнее полноценное нахождение снаружи больничного смрада и зеленых светодиодов «выхода нет» в приемном покое лечебниц. Голос у того был чуть повыше среднего, но будто немного охрипший. Прокуренный, что ли? Да. Хотя пациент слышал много голосов, этот, он мог поклясться хоть сейчас, был каким-то уж слишком потухшим. Не таким, как у других врачей даже после ночного дежурства или лицезрения детских слез. Но в то же время был бодрым и задорным, даже, казалось бы, не веселая фраза произносилась свежо, будто это что-то нормальное. При этом без издевательств. Как странно. Разве с такими пустыми глазами и интонацией можно говорить оживленно?.. — Просто в глаз что-то попало. — Кучерявый (который Саша, естественно), размазал проступившие слёзы по лицу рукавом кофты на молнии и отвернулся, теребя воротник бежевой водолазки, уже слегка застиранной и потерявшей изначальный яркий цвет. Хотя, может, он и был таким? Может. А вот Романов явно не был настолько подавленным, когда приехал. Или просто никто не заметил? Наверное, и не хотели замечать. Вздох от санитара был настолько ярко выраженным, что тот, возможно, можно было бы принять за полноценную реплику, типа «ага, так я и поверил» или «я же вижу». Вместо такой бестактности врач вынул единственный наушник из правого уха (палата была по левой стороне от коридора, если идти от общей лестницы), и зашел туда, прикрыв дверь, так как сквозняк нёс не самый теплый весенний московский воздух. — Интересная книга, грустная, правда. Я читал. Мне Роберт понравился. — Рассматривая комикс, лежащий сбоку от мальчика и Солнца, Тарханов сделал небольшой кивок головой. «Можно присесть», мол. В ответ ему тоже кивнули, но без особого смысла, который прогадывался будто бы в каждом действии медика. Такое возможно? — А мне — Эрни. Думаю, он очень многое переживает внутри себя, чтобы молчать и не говорить о своих проблемах друзьям. Думаю, я не выдержал бы такого… Это жутко. Когда ты не можешь ни с кем посоветоваться. — Выдавая это, темноволосый подтянул к себе ноги и аккуратно отложил игрушку недалеко от себя, пройдясь пальцем по сережкам, вновь ощущая металл и стразы, чтобы в любой момент взять обратно в руки. А сейчас пока взял только «Смысл», спешно убрав стикер со строчками Камы под самый обычный прозрачный чехол телефона (слава Богу хоть не книжкой, а просто пожелтевший). До этого бумажка лежала между первой страницей и обложкой. — Погибать всегда страшно, — подытожив, (частично) зеленоволосый выдохнул, вдруг отвечая на впечатления от книги впечатлениями от жизни. Точнее рассуждал он вроде о подарочном комиксе, но с такой интонацией, будто сам является потенциальным… — Когда ты медленно таешь, делать вид, что все хорошо — худшая идея. — Почему? — Уже у начавшего перечитывать голос наконец перестал дергаться, кажется, с Рахимом комфортнее общаться, чем могло показаться. Подросток поднял на него взгляд немного опухших глаз и раза два моргнул. Он и до этого моргал, просто сейчас сконцентрировался на этом и дыхании, переставая замечать все остальное. Чтобы не думать ни о чем постороннем. — Потому что тогда ты внутренне умираешь быстрее.