-107

Страшно, как нападение фашистской Германии. В четыре утра, без предупреждения. Ужасным грохотом громкоговорителей, плачем жён и уходом на фронт мужей. Дельный ли это пример по сравнению с происходящем в душе ребенка, услышавшего страшный диагноз? Неизвестно. Резко, как заключение врача, сродни звуку сабель, скрещивающих клинки, пока ты за этим наблюдаешь с безопасного расстояния. Только ты наблюдаешь за этим не с безопасного расстояния, а прямо из-под его рук. Напряженно, будто очередное собрание нескольких докторов, выводящих вердикт насчет твоего заключения. Или взгляды, обращенные на тебя в принятии этого решения. Обращенные на тебя, пока ты идешь по части клиники, которая приходилась на приемный покой обычных пациентов. Сострадательные, жалостливые, равнодушные, странные, безнадежные. Их можно называть как угодно, ведь были те совершенно разными. Объединяло их одно. Все они смотрят только на тебя. И не видят ничего хорошего. Противно, будто беззвездная ночь, на которую ты никогда уже не сможешь посмотреть без боли в груди и животе. Даже такую некрасивую темноту неба ты не сможешь увидеть без мыслей о том, что лучше не видеть всё это вовсе. Выколотить глаза, вскрыть голову, переставить извилины местами, лишь бы забыть. Если бы Романову стерли память, он бы ни за что не интересовался своими анализами крови.

***

Но почему темнота являлась некрасивой? Кажется, они чем-то похожи. Он такой же безнадежный и непроглядный. Без звезд уже не так красив и совсем никому не нужен, ведь звезды дают надежду и желания, придают романтики. Жизнь Саши точно не похожа на роман. Максимум на публицистическую повесть, за которую сошлют в Сибирь, или сборник анекдотов про Чапаева. А простое небо, даже не затянутое тучами — ведь многие любят дождь и пасмурную погоду, — было пресным, как рис без масла и специй. Как недоваренные макароны или лёд, вынутый из стакана с кофе. Такой обычно вынимала Камалия, чтобы пациент не застудил горло автоматным напитком. Саша мог описать это очень многим количеством слов. Таким, какое только мог охватить масштаб русского языка в его понятии. Подросток знал основную его теорию, но говорил зачастую только по правилам, заученным терминам или диалектам, которыми пользовались врачи, преимущественно дольше других занимающиеся его лечением. Весь сленг так и остался в прошлом. В двенадцатилетнем разуме мальчика. Да и слово «детство» здесь неуместно. Оно просто не могло быть уместно в том мире, который пришелся на период взросления парня. А прошел ли он — неясно. Многие обстоятельства заставляют нас слышать фразу «знаешь, а ты кажешься и говоришь старше своих лет», и думать о ней не как о комплименте, а с такой улыбкой, с какой милости уж точно не принимают. Знали бы они, чего только стоит скоротечное взросление. Пока все носятся по дворам, находят первую любовь, бунтуют, ходят на секции, гуляют, он вечно заперт в больнице. Вечно один. Несмотря на то, что у него есть Камалия, другой персонал, он всегда может обратиться за помощью, но бороться со своей болезнью он будет один. Заперт даже не в лечебнице, а в собственных страхах, оценке, боли. В судорогах, бьющих хрупкое тело приступами, будто резкими ударами ножа, изредка пронизывающими абсолютно все, казалось бы, органы тела. Всё в человеческом организме взаимосвязано: как домино. Уронил одну фишку-полетели все остальные. При наличии серьезной опухоли на предпоследней стадии всё остальное просто не могло оставаться «на плаву». И вопрос о том, что обрушится следующим, был лишь вопросом времени. А может и вовсе риторическим. Темноволосый парень, потянувшись, отпивает из кружки с изображением персонажа из «патриотизм Мориарти». Занятный выбор для рабочей посуды. Санитар пояснил, что покупал её на одном из маркетов-фестивалей с разным мерчем. А вот пояснять, кто этот светловолосый юноша и почему он с кружкой чая в цветах пришлось недолго. По крайней мере, так планировал Тарханов. Подпечный же уже полтора часа слушал о благородной теории братьев Мориарти, мире средневековой европейской буржуазии, сословиях и Шерлоке Холмсе. А когда собеседник делал отступления в сторону шерлиамов и собственных теорий, Саше, честно говоря, казалось, что глаз у него дергался. Он пока не знал, какой. По ощущениям оба, но так говорить не принято, да и вообразить сложно. А Вы попробуйте, подергайте обеими глазами одновременно. Не получилось?

***

— Потому что ты неверно произнес. — Вздохнув, Романов прервал пылкую речь медицинского брата, уже начинающую походить на фанфик двенадцатилетней больной на голову девочки, одержимой историей Великобритании и гомосексуализмом. В целом, неплохая характеризация личности всех фанатов того порева, что пересказал наш зеленоволосый друг. — Когда ты рассказывал про Шерлока и владелицу квартиры, которую снимал доктор Ватсон, то следовало говорить «обоими». Медик, как заметил Саша, оговаривался часто, когда болтал без умолку. В целом, это нормально, просто он снизил темп в последние минуты, видимо, приходил к логическому завершению, но его умнейший поток мыслей прервали. — Его имя произносится, как Уотсон. Просто за переводом книг на русский сидел кто-то очень халатный. Кстати о халатности. Несмотря на уверенные речи и не слезающую с лица улыбку, общий образ Рахима не источал заботы о себе или особой внимательности. Волосы вечно неопрятны, а те были именно не собраны и не расчесаны, а не в нужный момент растрепавшиеся. Слава Богу хоть мытые. Постоянно мятая одежда под халатом, про который можно вообще молчать, тот находился в потрепанном (аварийном) состоянии. Хотя даже сама одежда была не по сезону. В холодную весну тот ходил в легком пальто без шапки и шарфа, но не как будто постоянно забывал или ещё что-то, может, понтовался. Уж лучше так. Романову периодически казалось, что теплых вещей тот вообще не имел в своем гардеробе. Одежду не менял, это пациент понял за неделю общения. Тарханов ходил в темно-горчичной рубашке в светлую полоску, зеленом галстуке и официальных шортах до колена. Романов тут вполне обжился, пусть и с другими ребятами не особо ладилось. Его не презирали и не обижали — уже хорошо, а остальное само собой устаканится. С лечащим врачом даже общался, но во взгляде, обращенном на себя, видел ответственность и серьезность. Рахим, например, так не смотрел. Он вообще напрямую в глаза никому не смотрел и вёл себя немного отстраненно от остальных. В любом случае, это же всё скоро закончится, и он отправится во взрослую жизнь, забыв о проблемах детства, как о страшном сне. О долгом, повторяющимся из раза в раз, кошмаре. Отправится же?.. Александр уже успел обойти всю больницу вдоль и поперек и перезнакомиться с несколькими студентами на стажировке. С Мишей Михаилом Юрьевичем виделся пару раз, когда ходил по обследованиям, и они, вроде, разговорились.

***

— Вставайте быстрее. В больнице давно объявили подъем и завтрак, мы опаздываем на ЭКГ, а ты… — Не находя себе места в коридоре, блондин, сначала долго стучась и переживая за то, как выглядит перед пациентом, отворяет дверь в палату с коротким «я вхожу, надеюсь, одет». Ага, одет. Саша даже глаза не разлепил, сколько его ни буди. В первый же день они с Рахимом обсуждали книги и историю. Тот оказался способным разглагольствовать не только о комиксах, алкоголе и медицине. Хотя это базовый набор врача. Также санитар хорошо разбирался в опричнине, Золотой Орде, еде, Иге, мог пересказать сюжет моего маленького пони или южного парка, «Неточку Незванову»Достоевского (его любимое произведение того времени, что понял Романов из неразборчивой болтовни), мог назвать поименно Избранную Раду Грозного или говорить часами про средневековье в Европе. В общем, был разностороннем юношей… Хоть плачь, хоть смейся, ничего уже не поделать, приходится слушать. И сейчас вставать было мучительно тяжело — пациенту снился Федюша Басманов, крутящийся в бабьем летнике перед царем, который стоял с бокалом просека со свежей клубникой и просил бармена подлить ему ещё. А барменом этим был Тарханов, собственной персоной. И все в очках и медицинских халатах (кроме первого). «Психодел какой-то,» — решительно подумал парень. Менее решительно он смотрел на Раду царя. Ещё менее решительно — на желание оправляться после этого сна. Но глаза открыть пришлось, так как на своем плече он ощутил еле заметное касание. От этого юноша слегка вздрогнул, но не подал виду. Обычно его никто не трогал за пределами врачебных обязанностей. А поднимали исключительно словами, даже не подходя (за исключением Зилант). — О, проснулся. — Блондин фыркнул. Нет, сначала он отдернул руку и хотел извиниться, но заметив, что Романову не то чтобы некомфортно, а выглядел он, скорее, просто непонимающе, Миша промолчал. На нём был темно-красный свитер без горла и брюки с халатом поверх. Сашу аж дернуло, до чего тот выгладел отглажено и вычурно даже в самых обыкновенных вещах. Надень такое на Петербуржца — и всё бы некрасиво и безразмерно болталось, или, по крайней мере, смялось и запачкалось тут же. Пусть он и был предельно аккуратным. Московский выглядел примерно. Настолько идеальным, что в глазах множилось. Но, о Боги, троих Михаилов Юрьевичей на него одного — слишком много. — Лучше бы не вставал. Но я, каким-то образом, снова проснулся. Мы опаздываем? — Нехотя поднимаясь на кровати и одним этим незамысловатым действием отваживая от себя студента ещё дольше, брюнет морщится от боли то ли в спине, то ли в животе, и ложится обратно, чудом не сложившись секундами ранее в гармошку. Средненько. На два из десяти. Просто неожиданно, как бомбёжка в четыре утра. Только сейчас было десять. — Нет, я просто хотел побыстрее тебя поднять. — Произнося это с сарказмом, врач выдохнул, говоря уже более серьезно. Московский, когда заметил поведение пациента, приподнял бровь, готовясь помочь. Но наткнувшись на его взгляд, явно выражающий «не стоит», отвел свой в сторону, рассматривая стену. И это были не те моменты, когда ты смущался и не мог смотреть в глаза. От студента прямо-таки сквозило уверенностью в себе и стабильной самооценкой. Наверное, его внимание действительно привлекла пустая зеленая стена палаты. —Опаздываешь ты, а не «мы». Выходи. Тут никто от тебя не будет требовать формального «собирайся, переодевайся, обувайся». Тапки надел, одеяло скинул и пошёл. Зубы можешь не чистить, не умываться. Можешь вообще не завтракать, всем от этого ни горячо ни холодно, за этим никто не следит, и большинство пропускают завтрак за счет своих болезней. Даже немногие гастритники или инфекционные часто едят, несмотря на диету, что уж говорить о более серьезных заболеваниях? По крайней мере у них есть веские причины… Так Романов и поступил. Скинул одеяло, обул тапки и встал с кровати, потирая глаза. Но, уж извольте, тому пришлось ждать, пока Саша умоется, почистит зубы, и попытается для вида собрать волосы в хвост. Те окажутся слишком короткими. Не настолько, чтобы их можно было назвать стрижкой под мальчика или дать цифру, но настолько, чтобы резинкой было не организовать. Направившись следом за врачом, он невольно разглядывал его спину, толи не желая натолкнуться на взгляд, толи не желая влететь в него лицом. А споткнется или нет — лишь вопрос времени для сонного и не собирающегося просыпаться организма. — Вы себя странно вели в нашу первую встречу. Мне не кажется, что Вы невежливый или нелюдимый человек. Почему тогда? — Искренность. Черноволосый общается фамильярно, это сквозит в небрежном тоне, пусть и уважительном. На самом деле, он давно научился определять, с кем можно опустить формальности, а с кем — не стоит. Камалия, напротив предположениям, относилась к первому типу. Но по имени-отчеству он звал её из чистого уважения. К Московскому оно было запачканным, как была странно (вульгарно?) это не звучало, а ассоциации именно (только) такие. Пациент сам не знал почему, просто с утра провел рукой по стене и измазался в меле, а времени отмыться практически не дали. И на удивление заметил, что кожа не сливается с белым, а гораздо темнее его. Почти красивого оттенка. Даже чуть-чуть нездорового. Кожный покров был более желтоватым. А ещё Миша в целом был тем, кто, как могло показаться, не особо ставил на первое место свою должность или репутацию. Не выше работы. Не выше семьи? Значит, наверно, не так париться от того, что какой-то, пусть и первый, из множества пациентов, будет обращаться с ним не так, как другие. Тут следует сделать отступление. Конечно, дело Саши вёл не только один человек. Рак-болезнь, над которой работают командой. Хирург, онколог, химики, эндокринологи, радиологи, иммунологи, реабилитологи и прочие. Ведь опухолей бывает различное множество. От рака кожи и крови до кишечно-желудочного тракта и костей. Конкретно наш светловолосый товарищ: онколог-гепатолог, занимающийся лечением печени. А вот Алексей, напротив, просто детский онколог. Изначально он отучился на общую специальность, даже проводились пара операций под его руководством. Но после того случае с учебным вскрытием и погибшей, начал заниматься детьми. Со связями и его мозгами абсолютно ничего не стоило переквалифицироваться в более короткие сроки. Никто не расспрашивал. Даже близкие родственники толковую причину этого не услышали. Недолгое молчание ознаменовались взмахом руки светловолосого — медик открыл дверь и впустил парня первым, врача и его ассистента в кабинете ещё не было. — Состояние у тебя было подавленное. Я не умею успокаивать людей, и подумал, что сделаю хуже. — Искренность. Неожиданно. Миша бы не сказал столько, если бы подпочечный не повел себя с ним откровенно. Но в голосах обоих не было и намека на близкое восприятие ситуации к сердцу. Иначе бы ничего из сказанного не прозвучало. Они просто чужие люди, объединенные жизнью, как и сотни, тысячи, миллионы таких же. Жаль только, что эта жизнь — жизнь живого человека, а не абстрактное понятие. Их объединяет долг врача и болезнь. Всё. — Определитесь уже, на «Вы» ко мне, или на «ты». — Поведя плечами, подросток заметил входящую в кабинет женщину средних лет. Но комментировать свое «подавленное состояние» не стал, просто молча повернулся в сторону вошедшего врача и выполнял указания: раздеться; лечь; не дергаться, будет холодно; втыкать в потолок без цели и мыслей. Последнее добавил от всей своей детской души. Она есть? Лучше бы этого пункта вообще не было, потому что от ребенка в Саше остались только худощавые конечности тела и невыраженные черты лица, больше походящие на недоформировавшиеся детские, чем полноценные взрослые, или хотя бы пубертатные. О чувствах стоило бы вообще молчать.

***

— А что было с настоящим братом семьи Мориарти? Извини, я прослушал. — Они с медиком перешли на «ты». Пусть Романов мог дать ему на вид немного, как уже упоминалось выше, но узнал из многочисленных слов, сказанных врачом, что тому, оказывается, скоро двадцать семь лет и он уже третий год здесь работает. Удивительно. Как иногда бросает людей и какие они разные — не описать словами. Тем более не описать сленгом шестиклассников. — Они устроили организованное убийство. Вообще, в манге их мать тоже погибла, но в адаптации этого не было. — Разведя руками и разводя мёд в чай нового знакомого, Тарханов тепло улыбнулся. Он не напоминал Камалию. Никак. И не потому что её Саше уже никто не заменит. Хотя, наверно, поэтому тоже. Потому что у Камалии хоть и были переодически уставшие глаза, а в карие радужки санитара седьмой гос больницы Москвы было просто больно смотреть. Казалось, что он сейчас либо заплачет, либо выстрелит себе в голову. Улыбка получилась не такой вымученной, когда тот глянул на довольного темноволосого, отпивающего из кружки уже новый чай (старый кончился). Даже, наверно, искренней? А затем прозвучал смешок. Со стороны Романова. Это было странным жестом, ведь сюжет самого сериала не был таким уж и веселым. Но, кажется, Лиам с букетом красных роз не оставил ребенка равнодушным. За последние пару дней столько всего случилось. Но смех, раздавшийся в палате, не был нервным. Он не был страшным, как нападение фашисткой Германии. Не был резким, как заключение на столе врача. Не был напряженным, из жалости, неловким или фальшивым. Не был противен как беззвездная ночь. Не был вымученным, как кристально-чистые и странно яркие, некогда горящие, глаза Рахима. Впервые за время пребывания без надежды на жизнь что-то было таким?