-107

— Ну, давай, крепись. — По-отцовски, как бы это печально ни звучало в сторону формально безопасного Саши, санитар похлопывает его по плечу в коридоре, а затем подхватывает сумку с анализами крови, явно более потрепанную, чем те, с которыми ходила Камалия. Из кабинета, около которого они сидят с пациентом, доносится кашель и возмущенный голос врача. Черноволосый сглатывает, кидая предсмертную реплику медику и цепляясь за его рукав. — Ты не будешь заходить? Не люблю гастроскопию. — Выходит уж слишком протяжно, при этом Романов вжался в руку сопровождающего, как полевой клещ за голую ногу летом. На самом деле, гастроскопия, ФГС, или фиброгастродуоденоскопия, как говорит Яндекс: разновидность эндоскопического обследования, позволяющая провести визуальный осмотр слизистой оболочки пищевода, желудка и двенадцатиперстной кишки при помощи специального инструмента, вводимого в желудок через рот и пищевод, а именно то, что её сейчас будут проводить, очень валидная причина не травить Сашу из спрея, а пожать ему руку и принести два цветочка на могилку. Для счастливых людей, не знающих, что это, не разбирающихся в медицине и несчастных пациентов, которые ещё не в курсах, что и как в белых стенах, проще: Вам в рот суют сначала кляп с дыркой, потом тот инструмент (эндоскоп он называется), а по-человечески — трубка. Глотаете, Вам её на метр суют в пищевод, в кишку и желудок, смотрят по камере, могут взять анализ на определенные бактерии при определенных заболеваниях, а затем вытаскивают. Сам процесс идёт минуты полторы и практически безболезненно, только тошнит беспрерывно, но тут уже индивидуально. Конечно, Романову эту пиздапляску и насилие над организмом делали не один раз, ведь при его заболевании контроль над организмом необходим. Вот бы были ограничения, чтобы между гастроскопиями был перерыв месяца в три. Чудесно бы было. Но ФГС можно делать хоть каждый день, если Вы конченый мазохист. На мгновение замирая, Тарханов аккуратно отодвинул от себя руку подопечного. Кажется, в его внешнем виде промелькнула некая брезгливость, что свойственно вообще любым касанием к нему. Странно, наверное. Александр ещё не видел людей, которые бы так остро реагировали на то, как он иногда мог схватиться за плечо, чтобы не упасть. Кроме отца. А собеседник в это время молча устало улыбнулся, поправляя сумку с пробирками. Устало? Рахим, вроде, с утра радостно рассказывал, как хорошо выспался… Александр мог с первого взгляда определить, хороший человек или нет. Второй — не взгляд. Либо пинок, либо объятия. Тут уж русская рулетка и лотерея, что тебе выпадет: хороший друг, или худший враг. Только вот в его случае слова «друг» и «враг» заменялись на несколько другое — «врач». Но санитара московской государственной седьмой больницы он не мог прочитать, как бы ни напрягал глаза, ни подвигал очки и сколько бы ни разговаривал. Его манера речи и поведение будто противоречили внешнему виду и взгляду. Ну, нормальные люди так не смотрят. Романова кидало в дрожь просто оттого, что обратит внимание на чужие глаза только три раза. Когда мама безразлично отреагировала на поставленный диагноз, когда Камалия сказала, что никакой интернат ему не светит, и в первую встречу с Рахимом. Тот выглядел погасшим, как бы ни тараторил и ни старался вести себя весело. Саша ненавидит фальшивые улыбки. Он ненавидит фальшивых людей. Но сейчас этот «фальшивый» человек — единственная надежда на то, что ему не придется терпеть эти адские минуты в руках незнакомого врача в одиночку. — А кто любит, дорогой? От того что я буду стоять в кабинете, тебя не перестанет… — Не договаривая, медбрат уставился на собеседника, который начал строить глазки. Цокнув, Тарханов все-таки немного ломано сказал, что зайдет следом. И замер. Его перебили: — Я зайду, можете идти, Рахим. — Знакомый голос раздался из другого угла коридора. Вот кто не выспался, но глаза все равно горели то ли желанием помочь другим, то ли желанием получить передозировку кофеином. Он. От Московского несло каким-то дорогим одеколоном. Не тот, что таскают у папы семиклассники и от которого выворачивает на месте, и не дай Бог ты ел что-то минутами ранее! Этот аромат… Действительно качественное и дорогое. Про себя подросток подумал, что это, вероятно, и есть запах уверенности и собранности. Онколог, пересекая расстояние в несколько метров легкой походкой, аккуратно положил руку на плечо своему подопечному и немного прищурился, хотя это было незаметно, если не вглядываться в его лицо (Саша откровенно пялился, широко распахнув глаза и обернувшись), пока смотрел на его собеседника. Зеленоволосый поджал губы и отошел на шаг от них, тут же улыбнувшись и сделав вид, будто ничего не случилось. Небольшая заминка. Он отводит теряющийся и теряющий хотя бы какое-то находящееся здесь выражение взгляд. — Ладно, хорошо. — Отвернувшись, парень пожал плечами и стушевался, ретировавшись к ближайшей двери. Саша, глядя на это в натуральном ахуевозе не очень-то и понимал, что происходит. Очень понимал он другое — его завели в кабинет и даже усадили на кушетку, сказав разуться. И всё прошло в считанные секунды. Как быстро летит время, когда ты сбиваешься с его счета и не ощущаешь боли. Как будто на нём кеды с полной шнуровкой, а не тапки, не одежда, пропахшая больницей, а что-то по-настоящему любимое. Ломкие волосы, в последнее время становящиеся всё более тусклыми, не собраны в хвост, а в нормальном виде лоснятся по плечам, здоровó и здóрово завиваясь. Как будто он не сжимает каждую ночь свои колени, боясь, что завтрашним, несомненно чудесным для счастливых и полноценных людей утром, не проснется. Волосы и правда добивали. Но после последней химиотерапии, которая не помогла, врачи лишь пожали плечами. Даже Камалия, упорно таскавшая ему различные средства для корней, кончиков и прочих мук головного покрова больных раком, как только разрешили, опустила руки, сказав, что шелковистыми и ярко-черными, как раньше, они уже не будут. Но он «всё равно самый красивый мальчик!» А ещё очень сильно ощущал запах кофе от руки, отпустившей его плечо только когда санитар скрылся, а дверь в процедурную — наоборот. Это был не простой кофе. Зерновой, крепкий, наверно, крупного помола, который подают в элитных кофейнях, где вам покажут весь процесс, улыбнутся, и напишут верное имя на стаканчике. Романов, к сожалению, в таких не был, и уже навряд ли попадёт. На Михаила Юрьевича он не смотрел, да и тот, наверное, желанием не горел. Горела только кисть мальчишки, потому что он продолжал сжимать чужие пальцы по какой-то неясной детской инерции. Зилант практически всегда держала его за руку во время того, как брали кровь, да и блондин вроде не сопротивлялся. Созвездие отрезок — «Тошнота» Правда рука у него была холодная. По сравнению со средними на последнее время почти тридцатью восемью Сашиными. Тут надо сделать отступление. Никто температуру ему последнее время не мерил, этим в бюджетных больницах без особых направлений не занимаются. Хоть спасибо на том, что его действительно не сдали в какой-нибудь приют. Какой там интернат или частная клиника, если он, выходит, теперь отказник? Полный сирота по документам. Хотя уточнение лишнее, это в малой степени повлияло на восприятием показателей своего тела Романовым. Сейчас прекрасно мог отличить и небольшое увеличение температуры, так как это было нормальным для его болезни. Тридцать семь и пять-тридцать восемь при опухолях вполне терпимо и не сильно ощущаются, проходит через пару дней. Ему всё мило объяснили, и в такие периоды температура контролировалась. Но в том же «сейчас» он не в таких условиях. И прекрасно знает, что в других не будет. Чуда не произойдет, если возвращаться к этому. Да и данную марку коктейлей мальчик не переносил, его один раз вырвало с шоколадного вкуса, который он попробовал, когда то ещё называлось «моим любимым». Не любимый, блеф и блёв один. — Сейчас будет слегка тошнить, а потом надо будет потерпеть минутки полторы. — Утрируют. Анализы брать не надо, поэтому выйдет меньше. Наконец чувствуя прикосновения к своей руке и переплетение пальцев, пациент жмурится и кивает, ощущая скорее страх, нежели романтик от происходящего. Стоило ли задумываться об интимности момента, подумаете вы? Конечно, только если у Вас в желудке не пластиковая трубка с камерой и Вы не ощущаете постоянную рвоту. Поэтому цепляться хотя бы за что-то, лежа на левом боку и глядя боковым зрением на то, как эндоскопист (босс эндоскопа и тот, кто проводит ФГС, как вы поняли) с его медсестрой внимательно рассматривают экран, где очень вкусное изображение Ваших внутренностей. Боковое зрение дергалось. — Закончили, ага. — Задумчиво почесав волосы, скрытые под шапочкой, девушка-санитарка протягивает подростку полотенце, которое они принесли с собой. Самое обычное, махровое, белое в крупную синею клеточку. Даже не жесткое, пусть издалека и напоминало скатерть. Вытирая рот, «поплевав в платочек», как выражался старый сонолог (врач, который делает узи) во время обследования щитовидной железы, Александр поднялся на ноги и откашлялся, слезая через подставку для ног на пол и слезая с ощущения слёз в глазах. Голова кружилась, а в горле стоял ком, будто там до сих пор что-то или кто-то есть. Бесы выходят, Верховенский первый на очереди. — Извините, — Спешно произносит парень, когда уже за пределами сатанинской кочегарни, именуемой кабинетом фиброгастродуоденоскопии, замечает, что по-прежнему держится за руку сопровождающего. Пришлось отпустить, сконфуженно зажавшись в плечах и тычком пальца поправив очки. Рука какая-то слишком горячая по сравнению с щекой и кончиком ровного носа. Неудобно вышло, да. Но это хотя бы ненадолго снимало… Лихорадку, что ли? Mindless self indulgence — «You'll rebel to anything». Подождите, лихорадка. Романов остановился на месте. Голова кружилась не из-за нервного состояния. Это было чем-то другим. Затошнило сильнее. Ощущение, будто при сильном жаре, когда Вас постоянно целуют в лоб даже сильно много для «на ночь» и опускают на голову одну за одной ледяные тряпочки, чтобы хоть как-то остудить. Саша провел бы в голове такое сравнение. Только если бы ноги не подкосились, а само мировоззрение, (у него, кстати, демократия) не поехало бы непонятно куда. Справедливо, в целом. Но это не то. Это было чем-то другим. Упадок средней заработной платы и повышение пенсионного возраста никак не связаны с резкой потерей сознания пациента номер сто семь и повышением температуры его тела в течение трех дней.